Плоть и святыня
Забавно, как тщательно люди пытаются скрыть собственные грехи, словно несколько слоёв белой краски способны стереть не только изображение со стены, но и память о том, что когда-то находилось под ним.
Старая церковь привыкла к подобным попыткам: здесь замазывали трещины, переписывали фрески, меняли лики святых и счищали копоть с золотых рам, но камень всё равно сохранял запах ладана, воска и времени. Потемневшие стены помнили гораздо больше, чем позволяли увидеть прихожанам. Руи знал каждый из этих запахов. Каждый скрип старых половиц, каждую неровность холодного камня под подошвами, — он сразу заметил чужое присутствие, едва переступив порог пустого храма после вечерней службы.
Под высоким куполом стояли строительные леса, скрывая значительную часть старой фрески, а на самой верхней площадке работал незнакомец. Тёмная рубашка была закатана до локтей, на предплечьях остались тонкие следы краски, а несколько прядей волос спустились на лоб, пока он, склонившись над стеной, тонкой кистью возвращал краски стёртому лику святого. Вокруг него стояли банки с пигментами, ветхие тряпки и деревянный ящик с инструментами, а сам он казался настолько погружённым в работу, что не заметил Руи до тех пор, пока тот не остановился у основания лесов.
— Вы работаете допоздна, — произнёс Руи, подняв взгляд к его фигуре и машинально поправив край белого воротничка, немного сместившегося под тканью рясы после долгой службы.
Незнакомец не спешил отвечать. Он ещё несколько секунд продолжал вести кистью по стене, — хотел закончить начатую линию, — после этого посмотрел вниз, задержав взгляд на Руи. В его лице не было ни привычной почтительности прихожан, ни неловкости человека, которого застали в чужом храме после закрытия. Напротив, он смотрел спокойно, — именно Руи оказался здесь неожиданно.
— А вы разве нет, отец? — спросил он, чуть склонив голову.
— Здесь моя церковь, — Руи взглядом прошёлся по потемневшим иконам вдоль дальней стены, прежде чем снова посмотреть на незнакомца. — Я привык задерживаться после службы.
— Значит, вы тоже здесь работаете допоздна, — в голосе незнакомца мелькнула едва заметная усмешка, и он опустил кисть, зажав её между испачканными пальцами. — Полагаю, нам обоим придётся привыкнуть друг к другу.
Руи ничего не ответил, лишь внимательнее посмотрел на него.
Незнакомец поднялся, придерживаясь одной рукой за деревянные перила начал спускаться. На последней ступени он остановился, снял испачканную перчатку.
— Умути, — протянул ладонь, на кончиках пальцев которой остались следы синей и охристой краски.
— Руи, — на секунду задержал взгляд на его руке, после чего пожал её.
— Я знаю, — Умути едва заметно улыбнулся, не спеша отводить руку. — О вас здесь много говорят, отец.
— Пока не понял, если быть предельно откровенным.
Руи отпустил его ладонь и перевёл взгляд на фреску.
— Один из них, — Умути снова посмотрел вверх, следя за линиями изображения. — Мне поручили восстановить фрески в центральном нефе, хотя, кажется, здесь придётся не столько восстанавливать, сколько сначала выяснять, что именно пытались уничтожить.
— Церковь несколько раз перестраивали, — Руи подошёл ближе к стене, остановившись рядом с банками с краской.
— Я видел документы, — Умути снял вторую перчатку и провёл большим пальцем по поверхности фрески, собирая с неё белую пыль. — Это не похоже на обычную реставрацию, понимаете? Здесь несколько слоёв краски, нижний значительно старше остальных. Кто-то намеренно закрыл изображение.
— Разумеется, — Умути повернул голову к Руи, задержав взгляд на его лице. — Разве не для этого меня сюда пригласили?
— Пока не знаю? Даже малейших догадок не имею.
— Но у вас есть предположение, верно?
— Само собой, — Умути чуть улыбнулся, касаясь кистью стены. — Думаю, кому-то очень не понравилось то, что было изображено..
Руи некоторое время смотрел на него, пытаясь понять, насколько серьёзно тот говорит.
— Постарайтесь ничего не повредить, — наконец произнёс он, и Умути, не отрываясь от работы, тихо усмехнулся.
— Не переживайте, отец. Я умею обращаться с тем, что другие пытались испортить.
За следующие шесть дней присутствие Умути в церкви стало настолько привычным, что Руи сам не заметил, как начал искать его взглядом, едва входя в центральный неф. Реставратор приходил раньше большинства прихожан, раскладывал инструменты у дальней стены и мог часами работать под самым куполом, не разговаривая, лишь изредка спускаясь за водой или новым пигментом. Поначалу Руи было непривычно видеть постороннего человека в пространстве, которое годами оставалось для него особенно личным, однако Умути удивительно быстро вписался в эту тишину: не мешал службам, не задавал лишних вопросов, закрывал двери так тихо, что его уход иногда замечался лишь по внезапно исчезавшему запаху краски.
За эти дни они успели привыкнуть друг к другу, хотя ни один из них не говорил об этом вслух. Руи запомнил, как Умути хмурится, когда очередной слой краски не поддаётся кисти, как закатывает рукава выше, когда под куполом становится душно, и привычно проводит ладонью по затылку, если слишком долго рассматривает фреску. Умути же, казалось, запомнил его не хуже: знал, что после службы Руи всегда задерживается у алтаря, что перед молитвой большим пальцем проводит по краю старого серебряного креста и что уходя последним, обязательно проверяет каждую свечу.
Иногда они перекидывались несколькими словами. Умути всякий раз умудрялся оставить после них четкое ощущение — разговор продолжится где-то за пределами сказанного.
В среду Умути позвал его помочь с верхней частью фрески. Руи держал лампу, пока тот, стоя на лесах почти вплотную к нему, осторожно снимал тонкий слой краски. Мелкая белая пыль осыпалась вниз, одна частица легла прямо на воротник. Умути заметил её раньше, чем Руи успел отряхнуться, и, спустившись на ступень ниже, протянул руку.
— Простите, отец, — негромко произнёс он, большим пальцем стряхивая пыль с белой ткани. — Я чуть не испортил вашу безупречность.
Руи опустил взгляд на его пальцы, задержавшиеся у воротничка на мгновение дольше, чем требовалось.
— Это всего лишь пыль, не беспокойтесь.
— Тогда хорошо, — Умути убрал руку, но не отступил, продолжая смотреть на него снизу вверх. — А то я бы не хотел получить выговор от святого отца.
— Не провоцируйте меня, Умути, — произнёс это спокойно, хотя сам не заметил, как крепче сжал рукоять лампы.
— Разве я вас провоцирую? — Умути снова поднялся на леса, пряча усмешку за движением кисти. — Я всего лишь работаю, святой отец.
В пятницу под очередным слоем краски действительно обнаружилась часть человеческой фигуры. Умути успел снять ткань с плеча фрески, когда Руи подошёл ближе, но едва тот попытался рассмотреть изображение, реставратор тут же накрыл его обратно.
— Почему закрыли? — Руи остановился рядом, взглядом задержавшись на его руке.
— Рано, отец, — Умути придержал ткань ладонью, не позволяя ей соскользнуть.
— Вы ведь сами хотели её найти?
— Найти — не значит сразу показать. К слову, я и не уверен, что вам стоит её видеть.
— Вы что-то скрываете? — Руи скрестил руки на груди, внимательно наблюдая за тем, как Умути продолжает удерживать ткань.
— От вас? — Умути чуть приподнял бровь.
Он произнёс это с такой невинной интонацией, что Руи невольно задержал на нём взгляд.
— Что вы, святой отец! Что же я могу от вас скрывать? Какой абсурд.
Умути медленно потянул ткань выше, окончательно скрывая изображение.
К воскресенью Руи уже знал, что Умути задержится в церкви надолго.
Мысль об этом больше не казалась ему неприятной. За неделю-вторую чужое присутствие успело стать частью привычного распорядка настолько незаметно, что утром, когда Руи не услышал наверху привычного скрипа кисти по штукатурке, церковь показалась ему непривычно пустой.
К вечеру Умути так и не появился.
Руи заметил это ещё во время службы, несколько раз невольно поднимая голову к строительным лесам, где обычно горела его небольшая лампа. После службы церковь постепенно опустела. Тяжёлая дверь с глухим стуком закрылась за последним прихожанином, шаги стихли на паперти, а под высоким сводом снова остались только запах воска, старого камня и едва уловимая прохлада, проникавшая через витражи.
Руи, как всегда, задержался проверить свечи.
Он уже собирался уходить, когда заметил слабый свет у алтаря.
Умути стоял перед ним на коленях.
Остановившись в нескольких шагах, не решаясь нарушить тишину, Руи впервые за всё время видел его без привычной усмешки и той раздражающей уверенности, которая прежде казалась неотъемлемой частью его характера. Голова Умути была склонена, пальцы переплетены, а отблеск свечей ложился на его лицо мягче, чем дневной свет из высоких окон.
— Я не знал, что вы молитесь, — тихо произнёс Руи. — Не одиноко?
— А я не знал, что вы обращаете внимание на то, чем я занимаюсь после закрытия церкви, святой отец.
— Вы работаете здесь каждый день. Разумеется, я обращаю внимание.
— На работу — возможно. — Умути едва заметно улыбнулся, проведя большим пальцем по краю собственной ладони. — Но я сомневаюсь, что вы стали бы задерживаться из-за неё, верно?
Где-то под куполом тихо скрипнуло дерево. Руи перевёл взгляд на леса, затем снова посмотрел на Умути.
— Верно, но если вы пришли сюда молиться, то почему делаете это после службы?
— Всё очень просто, отец, просто потому, что днём здесь слишком много людей.
— Вы человек, который способен часами стоять под куполом на виду у всей церкви, но боится, что кто-то увидит его на коленях?
Умути тихо рассмеялся. Звук сразу растворился в пустом пространстве.
— Когда вы так формулируете, это действительно звучит нелепо.. Вот только.. Одно дело — позволить людям смотреть на тебя, пока ты работаешь, но совсем другое — позволить им увидеть, кому ты действительно поклоняешься.
— Вы говорите так, будто для вас это что-то большее, чем просто вера.
На несколько мгновений Умути замолчал. Огонь свечи качнулся от сквозняка, его тень легла на каменный пол длинным тёмным пятном.
— Для меня это всегда было чем-то большим, отец.
После этих слов он снова склонил голову.
Руи не стал расспрашивать. Вместо этого опустился рядом, расправил складку рясы и сложил руки перед собой. Их колени соприкасались, но ни один не отодвинулся.
Через несколько мгновений рядом прозвучал голос Умути. Тихий, ровный, удивительно уверенный. Он произносил каждое слово без запинки, пока Руи всё чаще ловил себя на мысли, что слышит эту молитву не впервые. Иногда их голоса совпадали, иногда один начинал фразу раньше другого, лишь тогда Умути чуть сбавлял темп, позволяя Руи закончить начатое.
Последние слова стихли, церковь снова погрузилась в тишину.
Умути не поднялся. Только опустил руки, кончиками пальцев задержавшись на неровной трещине, бегущей по холодному камню пола.
— Вы знаете её наизусть, — заметил Руи после недолгого молчания. — Кажется, вам даже не приходится вспоминать слова.
— Некоторые вещи не приходится вспоминать, — спокойно ответил Умути. — Они остаются с тобой, даже когда очень хочется от них избавиться.
Руи чуть склонил голову, всматриваясь в его неподвижный профиль.
— Но откуда вы вообще её знаете? Я не помню, чтобы вы когда-нибудь упоминали о ней раньше.
Умути не поднялся. Он лишь сильнее упёрся ладонями в холодный камень.
— Потому что есть места, отец, где тебя учат запоминать то, о чём потом нельзя говорить.
На этот раз Умути усмехнулся едва заметно.
— Нет, там меня учили молчать. Запоминать пришлось самому.
— Это звучит довольно загадочно, Умути.
— Вы сами задали вопрос, на который я не особенно хотел отвечать.
Умути не сдвинулся с места. Медленно расправил плечи, отстраняя ладонь от холодного пола. Руи несколько секунд смотрел на него, после чего повернул лицо чуть ближе.
— Тогда не уходите от ответа, — сказал он тише. — Если не хотите говорить прямо, хотя бы не заставляйте меня угадывать.
— А вы всегда так настойчивы, когда дело касается чужих тайн? — Умути едва заметно усмехнулся. — Или сегодня вам просто стало любопытно, что именно я от вас скрываю?
Руи не ответил. Его пальцы скользнули по краю алтаря, остановившись на холодной каменной кромке.
— Только когда человек проводит неделю в моей церкви, — наконец произнёс он, — ничего о себе не рассказывает, а потом внезапно оказывается посреди ночи на коленях перед алтарём. Согласитесь, после такого трудно сделать вид, будто мне всё равно.
Улыбка Умути стала заметнее. Он поднялся чуть выше, опираясь рукой о колено, но расстояние между ними сокращать не стал.
— Значит, я всё-таки вас заинтересовал?
— Не спешите приписывать себе то, чего я не говорил.
— А я и не приписываю, — спокойно возразил Умути. — Просто замечаю то, что вы сами так старательно пытаетесь скрыть.
Руи чуть нахмурился, но взгляд не отвёл.
Умути наклонил голову, разглядывая его лицо с ленивым вниманием.
— Но вы ведь всё ещё продолжаете задавать вопросы, так?
На губах Руи мелькнула едва заметная улыбка.
— Это, по-вашему, что-нибудь доказывает?
— Боюсь, — Умути выдержал короткую паузу, — уже достаточно..
Руи хотел возразить, но Умути поднял руку и осторожно поправил его воротничок. Белая ткань поддалась под пальцами. Большой палец скользнул по краю у самой шеи, едва касаясь кожи. Умути задержался на мгновение дольше, чем было необходимо.
— Вы опять его поправляете, — заметил Руи, не отводя взгляда.
— Он постоянно сбивается, отец.
— Не настолько часто, чтобы вам приходилось это замечать.
Умути вновь разгладил большим пальцем край ткани у самой шеи и только после этого убрал руку.
— Я замечаю гораздо больше, чем вам кажется.
— Именно это меня и беспокоит, Умути.
На этот раз Умути не стал шутить. Он просто посмотрел на руку Руи, сомкнувшуюся вокруг его запястья, затем медленно поднял голову.
— Тогда почему вы меня держите?
Руи почувствовал под пальцами пульс. Он бился спокойно, размеренно.
— Потому что пока ещё не решил, чего именно от вас стоит опасаться.
— Это честный ответ, похвально.
Умути произнёс это тихо, скорее даже, ласково. Затем его пальцы сомкнулись вокруг запястья Руи поверх его руки.
— А теперь отпустите, будьте так любезны, отец.
Умути тут же оттолкнул его от себя.
Руи потерял равновесие, колени скользнули по холодному камню, и он рухнул назад, едва успев выставить ладонь. Удар отдался в запястье и спине, воздух сдавленно вырвался из лёгких. Он не успел даже вдохнуть, как сверху на бёдра уже легла чужая тяжесть, прижимая к каменному полу. Где-то рядом дрогнул подсвечник, пламя свечи качнулось, а по своду прошла огромная тень.
Он не спешил. Намеренно оставляя Руи несколько секунд на то, чтобы осознать, насколько тесным стало пространство между ними. Медленно перенёс вес вперёд и устроился на его бёдрах удобнее, коленями сдавливая их по обе стороны. Ладони легли на холодный камень у самых плеч Руи, пальцы чуть скользнули по шероховатой поверхности, прежде чем Умути наклонился ближе.
Под спиной смялась ткань рясы. Холод плит пробивался сквозь неё, резко контрастируя с теплом чужого тела, слишком близкого, чтобы его можно было не замечать. Руи невольно напрягся, упираясь локтями в пол, но отступать ему было некуда.
— Умути, вы понимаете, что сейчас делаете?
Умути задержался на мгновение, глядя на него сверху вниз.
Он немного наклонился, несколько прядей упали ему на лоб.
— Именно поэтому я хочу услышать, что вы собираетесь делать дальше, Руи.
— Я собираюсь попросить вас слезть.
— И если я не послушаю? Вы ведь не станете повторять одну и ту же просьбу всю ночь?
Руи упёрся ладонью ему в грудь, но так и не толкнул, — пальцы лишь сжались на ткани, — он сам ещё решал, насколько далеко готов зайти.
— Тогда мне придётся самому вас убрать.
Умути тихо рассмеялся, даже не пытаясь отстраниться. Наоборот, чуть склонился ближе, — его забавляла не угроза, а то, с какой осторожностью Руи её произнёс.
— Вот теперь я вам верю гораздо больше, — протянул он. — По крайней мере, это звучит убедительнее, чем ваше старательное «я совершенно спокоен».
Он наклонился ещё ближе, алые волосы скользнули по щеке Руи, едва ощутимо задев кожу. Умути медленно сместился к его уху, оставляя между ними минимальное пространство. Руи невольно задержал дыхание — слишком близко. Настолько, что он слышал чужое дыхание и чувствовал тепло, исходящее от кожи.
Глухое, ровное, неожиданно отчётливое.
Оно отдавалось прямо под его ладонью, прижатой к груди Умути. Руи почувствовал, — один удар сменился другим, чуть сильнее предыдущего, — от этого простого ощущения стало почему-то тревожнее, чем от любого другого прикосновения.
Губы Умути остановились у края его уха.
— Вы всё ещё можете попросить меня остановиться, — прошептал он. — Давайте, святой отец.
Руи сглотнул, стараясь не выдать, насколько близко тот оказался.
— Вы действительно остановитесь?
Умути замер. На мгновение исчезло даже едва заметное движение его дыхания. Только сердце под ладонью Руи продолжало мерно биться, выдавая то, чего не выдавал голос.
За окнами что-то с глухим стуком ударилось о витраж. Цветной свет на мгновение исказился, скользнув по стенам и их лицам, прежде чем снова установилась тишина.
— Тогда почему вы продолжаете?
Умути медленно опустил голову, остановившись так близко, что их лбы соприкоснулись. Несколько мгновений он ничего не отвечал, позволяя вопросу повиснуть между ними на считанные секунды.
— Потому что вы до сих пор меня не остановили, отец.
Руи заметно напряг пальцы. Между ними оставалось всего несколько сантиметров, но отступить сейчас почему-то казалось сложнее, чем позволить Умути остаться.
В пустом храме слышалось только дыхание — его и чужое, слишком близкое, чтобы различить, кому принадлежит каждый вдох.
— Вы появились здесь для молитвы, — тихо произнёс Руи, не отводя взгляда. — Но всё же решили искушать меня именно здесь. Вам самому не кажется, что это слишком далеко от того, с чем вы сюда пришли?
Умути едва заметно улыбнулся и наклонился ближе, заставляя Руи чуть запрокинуть голову, чтобы между их взглядами всё ещё оставалось хоть какое-то расстояние.
— Я как раз пытался этого не делать. Просто, кажется, чем дольше я рядом с вами, тем хуже у меня получается иметь трезвый ум.
— Тогда, может быть, стоило остановиться намного раньше, — ответил Руи, хотя голос прозвучал тише, чем ему хотелось.
Умути усмехнулся, но улыбка быстро исчезла. Его пальцы скользнули к запястью Руи и сомкнулись вокруг него, — крепко удерживая, — достаточно, чтобы тот ощутил чужое прикосновение.
— Вы даже не представляете, насколько долго я пытался остановиться самого себя, отец.
Руи едва заметно дёрнул рукой, скорее проверяя, отпустит ли его Умути, чем действительно желая освободиться. Тот разжал пальцы сразу, — отступать не стал.
— Я мог бы сказать, что мне нравится вас провоцировать, — продолжил Умути, не отрывая от него взгляда. — Мог бы убедить вас, что всё это просто очередная игра, в которой мне нравится смотреть, как вы теряете терпение.. Но вы уже поняли, что дело совсем не в этом.
— Тогда объясните мне, в чём именно дело. Если это не игра, я хочу знать, зачем вы продолжаете!
Его взгляд задержался на лице Руи, скользнул ниже и снова вернулся к его глазам. Ладонь вернулась к запястью. Большой палец медленно прошёлся по внутренней стороне, невольно проверяя, насколько быстро бьётся его пульс.
— В том, что я слишком долго смотрел, как вы каждый вечер преклоняете колени перед тем, во что верите..
Он говорил вполголоса, каждое слово звучало всё ближе и ближе. Пальцы медленно скользнули по руке Руи и остановились у локтя.
— Каждый чёртов раз думал об одном и том же: каково это — однажды оказаться тем, перед кем вы преклонитесь сами.
Руи напрягся. Теперь между ними не оставалось пространства, он отчётливо ощущал собственное дыхание, смешивавшееся с чужим.
— Вы понимаете, что сейчас говорите?! Потому что это уже совсем не похоже на молитву, Умути!
— Я понимаю. Просто, похоже, я слишком долго пытался назвать это молитвой, — Умути чуть склонил голову, касаясь его лбом. — Это стало моим искушением.
Он произнёс последнее слово беззвучно.
Человеческая теплота медленно сошла с его лица, словно её стирали невидимой рукой. Черты остались прежними, но в них больше не было ничего привычного. Зрачки расширились, поглотив радужку почти целиком. Глаза стали настолько тёмными, что казались двумя провалами, в которых дрожал отблеск свечей. Кожа побледнела до восковой прозрачности; тонкие голубоватые вены проступили у висков, а резче обозначившиеся скулы придали лицу неземную, неподвижную красоту.
Сначала Руи решил, что это колеблется пламя свечей, но тень не повторила его движения. Она вытянулась по каменной стене, расползаясь в стороны, пока не перестала помещаться в границах человеческого силуэта. Что-то огромное медленно расправлялось за спиной Умути — лениво. Тёмные очертания поднялись выше его головы, разошлись широким размахом и наконец сложились в подобие крыльев.
На мгновение они заслонили собой алтарный свет.
Свечи продолжали гореть, но в часовне стало темнее.
Руи перестал дышать. Воздух застрял где-то в горле, когда он понял, что всё это время на его бёдрах сидел не человек, который слишком хорошо умел искушать и слишком спокойно говорил о грехе. Под пальцами всё ещё ощущалось живое тепло его тела, грудь всё так же поднималась в медленном дыхании, но теперь эта человеческая близость казалась издевательством.
Он по-прежнему сидел на бёдрах, удерживая свой вес с той же осторожностью, боясь причинить Руи боль. Только в этой сдержанности было что-то пугающее: не слабость и не нерешительность, а сознательное самоограничение. Существо, способное одним движением разорвать эту хрупкую тишину, нарочно оставалось неподвижным.
Умути медленно повернул голову.
Его взгляд поднялся к распятию над алтарём. На лице не осталось ни насмешки, ни привычной полуулыбки. Странное, почти смиренное спокойствие, от которого становилось ещё страшнее.
— Теперь вы знаете, почему я прихожу сюда ночью.
Голос прозвучал тихо, без прежней игры, каждое слово легло между ними особенно тяжело.
Руи сглотнул, чувствуя, как сухо стало во рту.
Он хотел что-то сказать, но за всё это время не нашёл ни одной молитвы, которая могла бы объяснить происходящее.
— Ты всё это время был здесь.. Рядом со мной?
Умути провёл ладонью по холодному камню возле его головы.
— Гораздо дольше, чем вы думаете, отец, — он помолчал, а затем тихо добавил, — всё это время я просил Бога дать мне достаточно сил, чтобы к вам не прикоснуться..
Умути снова приблизился, остановившись совсем рядом.
— Похоже, сегодня мне их так не дали.
Руи смотрел на существо перед собой — на демона, который всё это время притворялся обычным реставратором, на суккуба, чьи крылья отбрасывали тени на священные фрески. Его разум кричал о том, что это грех, что он должен оттолкнуть Умути, произнести молитву изгнания, но тело предательски замерло, не желая повиноваться.
— Господи, прости меня, — выдохнул священник, и его руки, вместо того чтобы оттолкнуть демона, медленно скользнули вверх по его бёдрам, сжимая с такой силой, что на бледной коже, должно быть, проступили красные отметины.
Умути содрогнулся от прикосновения. Крылья непроизвольно дрогнули, создавая лёгкий ветерок, который заставил пламя свечей склониться. Глаза демона, — чёрные провалы с отблесками света, — прикрылись на мгновение. Простое прикосновение доставило ему невыносимое наслаждение.
— Святой отец, — слетело с его губ как молитва, какая горькая ирония — демон, молящийся священнику.
Священник притянул Умути ближе, их лица оказались на расстоянии дыхания друг от друга. Сердце Руи билось громко, он был уверен — демон слышит каждый удар, чувствует, как праведность медленно покидает его душу, уступая место чему-то тёмному и запретному.
— Ты искушал меня месяцами, — прошептал Руи, его пальцы скользнули под тонкую ткань одежды Умути, ощущая невероятную гладкость кожи. — Каждый раз, когда ты работал на этих лесах, я поднимал взгляд и не мог отвести глаз. Каждую ночь я каялся в мыслях о тебе, а наутро снова смотрел.
Умути изогнулся под его прикосновениями, его хвост медленно обвился вокруг запястья священника, притягивая руку к своей груди.
— Я не хотел искушать вас, святой отец, — выдохнул демон, в голосе впервые прозвучало что-то похожее на признание. — Но извиняться не стану.
Его тело, впрочем, говорило совсем иное: оно отзывалось на каждое движение Руи, на каждое его прикосновение, — вопреки собственным словам, — демон давно перестал сопротивляться этому вопиющему желанию.
— Я просто хотел.. Быть рядом.
Умути всё ещё сидел на бёдрах Руи, когда тот внезапно перехватил его за талию и резко дёрнул на себя. Демон не успел среагировать — их тела качнулись, а уже в следующее мгновение Руи оказался сверху, прижимая его к холодному мраморному полу. Удар заставил Умути коротко вскрикнуть, а распахнувшиеся за его спиной крылья с глухим шелестом ударились о камень.
Руи навис над ним, одной рукой удерживая демона за запястье, другой упираясь рядом с его головой. Между ними не осталось пространства. Тёплое дыхание касалось кожи, сбиваясь и перемешиваясь с запахом воска и холодом старой часовни, Умути дёрнулся под ним, — хватка стала крепче.
Крылья демона задели несколько свечей при смене ролей.
Пламя затрепетало, одна из них покосилась, и по каменным стенам поползли гигантские тени перьев. Они двигались вместе с каждым вздрагиванием Умути, ломаясь на колоннах и сводах, словно сама часовня ожила вокруг них.
Руи рванул с себя рясу одной рукой, не отводя взгляда от лежащего под ним демона. Тяжёлая ткань соскользнула с плеч и смялась где-то сбоку, оставляя его в свете дрожащих свечей. Умути смотрел снизу вверх, тяжело дыша. Пальцы Руи намертво вцепились в его запястье.
В часовне стало тихо. Потрескивал воск, да слышалось их сбившееся дыхание.
— Ты хотел моего падения? Ты жаждал увидеть, как я отрекусь от всего святого ради тебя?
Голос Руи дрогнул на последнем слове, но в нём уже не осталось прежней сдержанности. Он нависал над Умути, удерживая его на холодном камне, и каждое движение выдавало то, как тяжело ему самому сохранять остатки самообладания. Пальцы скользнули ниже, цепляясь за край его брюк, стягивая, — резкое движение заставило ткань соскользнуть с кожи, с сухим треском.
Умути резко вдохнул, выгнувшись под ним. Крылья вздрогнули, заметавшись по каменному полу. Перья зашуршали, задевая свечи. Пламя заметалось от поднявшегося воздуха, огромные тени крыльев поползли по стенам часовни, искажая знакомые очертания алтаря и распятий.
Хвост демона сам собой обвился вокруг запястья Руи, словно выдавая то, что Умути пытался скрыть взглядом. Кончик нервно дрожал, а пальцы впились в крепкие бёдра по обе стороны от тела священника. Его дыхание стало рваным, слишком громким в оглушающей тишине часовни.
Руи заметил это. Взгляд на мгновение опустился к хвосту, после чего снова встретился с глазами демона.
— Посмотри на себя, — тихо произнёс он. — И после этого ты всё ещё будешь молчать о том, что пришёл сюда не ради искушения?
За спиной отца потрескивали свечи, стекая горячим воском на каменный пол. Запах ладана смешивался с холодом мрамора и тяжёлым дыханием, а тени от подрагивающих крыльев продолжали медленно двигаться по стенам, словно сама часовня молча наблюдала за происходящим.
— Да.. Да, я хотел, — признался Умути, запрокидывая голову, когда Руи прижался к нему всем телом. От близости перехватило дыхание; холод камня под обнаженными бёдрами ощущался особенно остро. — Я хотел видеть, как вы теряете контроль. Как забываете о своих обетах и берете то, чего желаете..
В голосе не было привычной насмешки — хриплое признание, сказанное на выдохе. Руи смотрел на него несколько долгих секунд, пытаясь найти в этих словах хоть что-нибудь, что позволило бы остановиться.
Он резко схватил Умути за волосы и развернул его лицом к алтарю. Тот инстинктивно отстранил руки от бёдер Руи, одной рукой перехватывая его ладонь и крепко сжимая её пальцы, ища в этом прикосновении опору. Вторую ладонь Умути опустил на холодный мрамор возле собственного бедра, с силой сжав её в кулак. Крылья дрогнули за спиной, а хвост нервно метнулся в сторону и снова замер, выдавая напряжение, которое он уже не пытался скрыть.
— Молись, — приказал священник.
Голос Руи прозвучал низко и жёстко, совершенно не похожий на тот, которым он привык читать молитвы. Его ладонь легла под колено Умути, заставляя того чуть приподнять ногу, а другая рука крепче сжала его волосы. На стенах дрожали тени от свечей, вытягиваясь вслед за движением крыльев и превращая часовню в зыбкое пространство света и мрака.
Умути закрыл глаза, тяжело втянув воздух. Перед ним возвышался алтарь, над ним — распятие, а возле шеи ощущалось горячее дыхание Руи. Несколько мгновений никто не произносил ни слова.
В этой тишине, среди запаха ладана, воска и холодного камня, последний остаток сомнения исчез. Без зазрения совести, без воспоминания о грехах — прозвучал скрип молнии, — Руи совершил резкое движение бёдрами. Умути судорожно втянул воздух, всё тело мгновенно напряглось, а пальцы сильнее сомкнулись вокруг ладони священника. Вторая рука сжалась в кулак, костяшки побелели от усилия.
Его спина выгнулась сама собой, плечи дрогнули, а из груди вырвался сорванный стон, который он тут же попытался подавить, стиснув зубы. Хвост резко метнулся в сторону и задрожал, выдавая реакцию, которую Умути уже не мог скрыть. Он несколько раз судорожно вдохнул, пытаясь вернуть контроль над телом, но вместо этого лишь сильнее вцепился в руку Руи.
— Святой.. Отец.. — выдохнул он беззвучно. В этих двух словах смешалось слишком многое: мольба, признание и странное, болезненное удовольствие от самого осознания того, к кому он обращается. — Господи.. о Господи..
Имя, которое должно было звучать как молитва, срывалось с его губ иначе — хрипло, надломленно, кощунственно. Умути зажмурился, судорожно втягивая воздух, он сильнее сжал кисть Руи, будто это единственное прикосновение удерживало его от окончательной потери контроля. Дыхание сбивалось, грудь тяжело вздымалась, а тело отзывалось на каждое проникновение непроизвольной дрожью.
Руи не давал ему возможности отстраниться, удерживая ладонью за бедро. Умути выгибался навстречу, тут же пытаясь подавить очередной стон, но тот всё равно вырывался наружу — сорванный, хриплый, жалобный. Хвост всё крепче обвивался вокруг запястья Руи, сжимаясь при каждом новом всплеске ощущений, — демон сам не замечал, насколько сильно цепляется за него.
— Святой отец.. — снова сорвалось с его губ, уже тише.
Это звучало одновременно как молитва и как признание в собственной слабости.
— Проси прощения, — выдохнул священник, ускоряя темп бёдер. — Проси у Бога прощения за то, что развратил его слугу.
— Простите.. Простите меня.. — выдыхал Умути между стонами, его тело содрогалось от наслаждения. — Простите, что не могу.. Не могу остановиться.. Простите, что хочу ещё…
Руи перехватил Умути за талию и резко поднял его с пола, заставляя развернуться вместе с собой. Демон пошатнулся от неожиданности, крылья тяжело взмахнули за спиной, а ладони инстинктивно легли на край алтаря, когда Руи прижал его к холодному камню. Между ними снова не осталось привычного расстояния — лишь сбившееся дыхание и напряжение, пронизывающее каждое движение Руи, когда он вновь вошёл в демона, заставляя того судорожно сжать зубы.
Крылья демона затрепетали всё быстрее. Чёрные перья срывались одно за другим и рассыпались по каменному полу, цепляясь за складки одежды и оставаясь на коже. Умути тяжело дышал, пальцы судорожно вцепились в край алтаря, так сильно, что побелели костяшки.
Его тело отзывалось на каждое движение помимо воли: спина выгибалась, плечи дрожали, а дыхание то обрывалось, то срывалось в хриплый стон. Он пытался удержать голос, но с каждым разом это становилось всё труднее. Хвост метался за спиной, а затем обвился вокруг руки Руи, сжимаясь всё крепче, не давая возможности отстраниться.
— Отец Руи.. — имя сорвалось с его губ вместе с очередным сбившимся вдохом.
Руи чувствовал эту дрожь под своими руками. Его пальцы крепче сомкнулись на бледной коже, оставляя после себя красные следы. Он уже не замечал ни собственных обетов, ни слов молитв, которые когда-то произносил здесь же. Всё, что осталось от его праведности, рассыпалось в тот момент, когда он понял: остановиться он больше не хочет.
Умути зажмурился и уткнулся лбом в холодный край алтаря. Из груди вырвался новый, сорванный стон, а пальцы снова сжались до боли. Между ними больше не оставалось ничего, что напоминало о прежней границе — только чужое тепло, дрожь в теле и отчаянное желание не отпускать друг друга.
— Ты.. Ты проклял меня, — выдохнул священник. Больше не осталось прежней уверенности, а слова прозвучали скорее признанием, чем обвинением.
Умути медленно повернул голову, насколько позволяла поза, и поймал его взгляд через плечо. На губах мелькнула едва заметная улыбка — довольная, — услышанное лишь подтвердило то, чего демон ждал всё это время.
— Нет, Отец, я.. Освободил тебя, — прошептал он.
Хвост медленно скользнул по руке священника, обвивая предплечье, затем поднялся выше — к бицепсу и плечу. Тонкие движения становились всё настойчивее, пока хвост не потянул его руку вперёд, к собственной шее Умути.
Демон не отстранился. Напротив, чуть склонил голову, позволяя чужой ладони коснуться кожи.
— От чего ты думаешь, я тебя освободил?
Вопрос повис между ними, заставляя Руи замереть всего на мгновение. Умути смотрел на него из-за плеча, — не было ни прежней игры, ни насмешки — только спокойное, почти пугающее удовлетворение от того, что священник наконец перестал притворяться.
Его ладонь сомкнулась на горле Умути, и между ними натянулась невидимая нить. Демон почувствовал каждое движение его пальцев, каждое столкновение бёдрами, каждый короткий вдох за своей спиной. Он чуть откинул голову, касаясь затылком плеча Руи, и на несколько мгновений их взгляды встретились через плечо.
Ни один из них не спешил отвести глаза.
Умути улыбнулся — вызывающе. Руи ответил лишь более крепкой хваткой. Между их телами не оставалось пространства для прежней осторожности: тепло одного смешивалось с жаром другого, дыхание сбивалось в один ритм, а любое движение отзывалось мгновенной реакцией.
— Сильнее.. — выдохнул суккуб. Голос сорвался на хрип. — Не бойся.. Я выдержу всё, что ты мне дашь.
Крылья Умути резко дрогнули и задели подсвечники. Те с грохотом рухнули на каменный пол, пламя заметалось и одно за другим погасло. Внезапно наступившая темнота сделала их близость осязаемой.
Оставшийся в окнах лунный свет очертил их силуэты. Руи всё ещё держал его за горло, а Умути не пытался освободиться — наоборот, чуть повернулся навстречу, сокращая последние сантиметры между ними.
В этот миг уже невозможно было понять, кто кого удерживал.
Хватка Руи на горле Умути стала крепче. Пальцы сомкнулись на горячей коже, удерживая его именно там, где священник хотел видеть его — рядом, без возможности отстраниться. Другая рука скользнула ниже, и от прикосновения к возбуждению, тело демона мгновенно отреагировало, будто давно уже ждало именно этого.
Умути резко выгнулся, упираясь ладонями в край алтаря. Напряжение прошло по всему телу разом, заставляя мышцы болезненно сжаться, а крылья за спиной судорожно расправиться. Из его груди вырвался сорванный звук, слишком громкий для тишины часовни. Хвост, до этого обвивавший руку Руи, резко затянулся вокруг неё, — демон инстинктивно пытался удержать священника ещё ближе.
— Господи.. — имя сорвалось с его губ хриплым выдохом. — Руи, я..
Умути запнулся, отклонив голову. Он не хотел остановить его, нет, — наоборот. Просто слова перестали складываться, когда собственное тело перестало слушаться.
— Я правда выдержу, — наконец выдохнул Умути, возвращая голову и касаясь щекой плеча Руи. На губах мелькнула слабая, безумная улыбка. — Я же сказал тебе.. Абсолютно всё, что ты мне дашь.
Руи сильнее притянул его к себе.
— Тогда отдайся мне, — прошипел он ему прямо в ухо. Голос звучал низко и глухо, лишённый последних остатков прежней сдержанности. — Полностью. Не прячься от меня, демон.
Умути закрыл глаза. Его пальцы вцепились в край алтаря, а хвост сильнее сжал руку священника. Он позволил Руи почувствовать каждую реакцию своего тела, не пытаясь скрыть ни сбившегося дыхания, ни дрожи, ни того, насколько сильно теперь зависел от его прикосновений.
Последние слова Руи растворились в темноте часовни.
Умути не стал ему противоречить, содрогаясь всем телом, — напряжение, державшее его последние мгновения, наконец разом отпустило. Пальцы медленно разжались на краю алтаря, плечи тяжело опустились, крылья осели за спиной. Несколько чёрных перьев сорвались вниз и мягко легли на каменный пол, бесшумно присоединяясь к остальным.
Руи тоже едва держался на ногах.
В мышцах неприятно тянуло от долгого напряжения, ладонь на горле Умути казалась непривычно тяжёлой, а собственный пульс отдавался в запястье быстрыми толчками. Кожа покрылась тонким слоем испарины, дыхание оставалось глубоким и неровным. Он чувствовал, как под его рукой постепенно успокаивается чужой пульс, как с каждым вдохом расслабляется шея, ещё недавно напряжённая до предела.
Тёплая кожа под пальцами была слишком реальной. Руи ощущал каждую мелочь — движение гортани под большим пальцем, слабое сокращение мышц, остаточное напряжение в плечах. От прикосновения по его собственной руке проходило странное запоздалое ощущение: теперь, когда всё закончилось, он особенно ясно понимал, насколько близко находился к грани.
Он склонился ниже, тяжело опираясь второй рукой о край алтаря. В висках стучала кровь. От собственного дыхания першило в горле, грудь болезненно поднималась и опускалась, а пальцы никак не хотели полностью расслабляться.
В часовне было холодно, но Руи не чувствовал холода.
Перед ним оставался Умути — растрёпанный, обессиленный, с чёрными перьями вокруг ног. Его кожа всё ещё хранила тепло, а дыхание постепенно становилось спокойнее. Руи провёл большим пальцем по его шее, уже невесомо, — сам не заметил, что продолжает касаться его.
Тогда он и понял — боится убрать руку.
Стоило представить, что между ними снова появится расстояние, как внутри неприятно сжалось. Не от страха наказания и даже не от раскаяния.
От понимания, что, отпустив Умути сейчас, он останется один на один с тем, чего хотел слишком долго.
Руи закрыл глаза и медленно выдохнул, всё ещё ощущая под ладонью чужой пульс.
Руи ещё не успел прийти в себя, когда Умути вдруг отстранился. Не резко — напротив, — спокойно, будто сам выбирал момент, когда вернуть между ними расстояние. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи. Руи невольно задержал дыхание. Только теперь он заметил, как сильно напряглись его пальцы и как тяжело поднималась грудь после всего произошедшего.
Умути провёл ладонью по краю алтаря и медленно сел на него. Движение неторопливое, почти ленивое. Он устроился удобнее, чуть откинувшись назад, следом — поднял глаза на священника.
Усталость ещё оставалась в чертах, но больше не делала его уязвимым, лишь придавала его спокойствию что-то хищное. Умути убрал с лица выбившуюся прядь, провёл пальцами по волосам и едва заметно улыбнулся.
Он чуть склонил голову, — вопрос его позабавил. Затем медленно раздвинул колени, оставляя между ними место для Руи. Кончиком хвоста провёл по краю алтаря. Тёмная лента скользнула по мрамору с тихим шорохом и исчезла в полумраке.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Где-то в стороне потрескивал догорающий фитиль. От воска и холодного камня тянуло старой часовней; лунный свет лежал на полу бледными полосами, выхватывая из темноты чёрные перья.
— Ты слишком спокоен, — наконец произнёс Руи. — Это пугает..
— А ты слишком поздно это заметил, святой отец.
Эти слова заставили священника замолчать.
Умути протянул руку. Его пальцы сомкнулись вокруг запястья Руи. Он потянул его к себе медленно, давая возможность сопротивляться, — заранее зная, — Руи этого не сделает.
Тот оказался рядом. Ладонь демона скользнула выше, к его плечу. Умути заставил его наклониться и задержал возле себя, касаясь губами его кожи.
— Скажи мне, святой отец.. — прошептал он. — Ты правда думаешь, что после этой ночи всё ещё можешь меня изгнать?
Руи почувствовал, как внутри неприятно холодеет.
Демон посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд ласковый, мягкий, именно это его пугало сильнее всего.
— Ты сам открыл мне дверь.. — Он провёл большим пальцем по запястью Руи, нащупывая пульс. — Теперь не удивляйся, если я решу остаться.
Руи хотел ответить, но слова застряли где-то в горле.
Умути приблизился ещё на несколько сантиметров, настолько близко, что Руи почувствовал его дыхание на коже. Пальцы демона всё ещё удерживали его за запястье, большой палец медленно прошёлся по пульсу, будто Умути намеренно отсчитывал каждый удар сердца. Второй рукой он коснулся его груди, задержавшись у самого креста, и едва заметно потянул цепочку на себя.
Цепочка тихо звякнула между ними.
Умути заметил реакцию и улыбнулся. В его взгляде мелькнуло что-то зловещее на этот раз, от чего по спине Руи прошёл холодок. Он не отступил, наоборот, приблизился ещё теснее, оставляя священнику всё меньше пространства для движения.
— Мы ведь только начали, святой отец.. — мурлыкнул он, касаясь губами его уха. Пальцы сильнее сжали цепочку. — Сними крест с шеи.. Иначе в следующий раз я сам сниму его с тебя.
Умути выдержал короткую паузу, позволяя угрозе повиснуть между ними.
— Поверьте мне.. — его улыбка стала шире, — Вам совсем не понравится, если я решу сделать это иначе.