Акт закрыт.
Время оказалось удивительно жестоким явлением. Оно не останавливалось ни на секунду, не замедлялось из уважения к чужому горю и не оставляло места для тех, кто не был готов двигаться дальше. День за днём город продолжал жить своей привычной жизнью. По утрам открывались кофейни, по вечерам загорались витрины магазинов, люди торопились на работу, назначали встречи, влюблялись, ссорились, смеялись в переполненных барах и строили планы на будущее. Новостные ленты давно заполнили другие происшествия, другие трагедии, другие имена. Мир с пугающей лёгкостью перевернул страницу и пошёл дальше, словно ничего не произошло.
Только некоторые страницы отказывались переворачиваться.
Дело всё ещё оставалось открытым.
Формально расследование продолжалось, следователи время от времени возвращались к старым материалам, перепроверяли показания, просматривали записи камер и поднимали архивы, надеясь обнаружить хоть что-нибудь, что раньше осталось незамеченным. Однако с каждым месяцем становилось всё очевиднее: Хару исчез.
Не сбежал в панике. Не совершил ошибку. Не оставил после себя следов.
Он растворился, будто заранее готовился именно к этому моменту, будто ещё задолго до того вечера предусмотрел каждый возможный исход и заранее выстроил путь отступления.
От него осталась лишь папка с материалами дела и фотографии жертв, которые продолжали смотреть на следователей с пожелтевших распечаток.
Иногда Руи ловил себя на мысли, что ненавидит не самого Хару, а собственные воспоминания о нём. Намного проще было бы ненавидеть чудовище.
Намного проще было бы ненавидеть убийцу.
Намного проще было бы видеть в нём монстра с самого начала.
Вот только память упорно подсовывала другое.
Случайные разговоры среди ночи.
Обычные человеческие моменты, которые теперь выглядели почти издевательством.
Каждый раз, вспоминая их, Руи ощущал одно и то же чувство — будто кто-то медленно проворачивает нож между рёбер. Потому что самое страшное заключалось даже не в том, кем оказался Хару.
Самое страшное заключалось в том, что они любили человека, которого никогда по-настоящему не существовало, но мысли о Хару меркли всякий раз, когда Руи переступал порог больницы.
Потому что здесь его ждала реальность, от которой невозможно было отвернуться.
Умути до сих пор не проснулся.
Следователям удалось восстановить картину произошедшего практически полностью. Эксперты определили точку удара, направление падения и последовательность полученных травм. Всё оказалось до болезненного простым.
Перед тем как сорваться с лестницы, Умути ударили сзади.
Сильный удар тяжёлым тупым предметом пришёлся точно в затылок. Неожиданно. Без предупреждения. Без возможности защититься или хотя бы понять, что происходит. Один-единственный момент, одно движение чьей-то руки — привычная реальность оборвалась.
Потеряв равновесие, он полетел вниз по бетонным ступеням. Остальное сделали высота и бетон.
Раздробленная бедренная кость.
Тяжёлая черепно-мозговая травма.
Когда его доставили в больницу, врачи несколько часов боролись за жизнь человека, который буквально рассыпался изнутри. Позже один из хирургов признался, что до последнего не верил, что пациент переживёт операцию.
Только это оказалось не победой. Скорее отсрочкой?
Через три месяца медицинские карты выглядели гораздо лучше, чем в первые дни. Переломы постепенно срастались. Внутренние повреждения заживали. Организм восстанавливался с удивительным упрямством, будто отказывался признавать собственные пределы.
Он продолжал неподвижно лежать среди белых простыней, под ровный звук аппаратуры, с закрытыми глазами и удивительно спокойным лицом человека, который словно просто уснул после тяжёлого дня.
Именно это было самым мучительным. Если бы он выглядел хуже, возможно, принять происходящее было бы легче, но он выглядел слишком живым, настоящим, похожим на самого себя. Иногда казалось, что он вот-вот нахмурится во сне или лениво попросит выключить свет, но проходили часы.
Руи давно перестал замечать, сколько времени проводит в больнице. Сначала он приходил каждый день, потом это превратилось в привычку, а затем стало единственным местом, где он вообще хотел находиться. Медсёстры начали узнавать его ещё издалека. Иногда оставляли кофе на посту, иногда спрашивали, не нужно ли ему что-нибудь. Он отвечал автоматически, почти не слушая вопросов.
Большую часть времени он просто сидел рядом. Рассказывал обо всём подряд
О том, что Хару по-прежнему не нашли.
О том, что Хён снова сорвался на одном из допросов и едва не подрался с подозреваемым.
О том, что на улице наконец-то потеплело.
О том, что возле больницы зацвели деревья.
О том, что мир продолжает существовать так, будто ничего не произошло.
Иногда во время этих разговоров Руи забывался на несколько секунд и начинал ждать ответа. Только потом вспоминал и каждый раз это ощущалось как новый удар.
Не потому, что ему было всё равно.
В палате становилось слишком тихо, а чувство вины — слишком громким. Каждый визит превращался в испытание. Он заходил внутрь, некоторое время стоял возле кровати, смотрел на неподвижное лицо друга и чувствовал, как внутри медленно нарастает бессильная ярость.
На судьбу, которая позволила убийце исчезнуть, а Умути — остаться здесь.
Между жизнью и смертью. Между присутствием и отсутствием. Между надеждой и неизбежностью.
В один из вечеров Руи снова сидел возле окна. За стеклом медленно ползли тяжёлые дождевые тучи, превращая летний закат в вязкое серое марево. Палата утопала в полумраке. Аппаратура тихо работала где-то на заднем плане, нарушая тишину ровно настолько, чтобы она не стала невыносимой.
Некоторое время он просто смотрел на Умути.
На бледные пальцы поверх одеяла.
На грудь, которая медленно поднималась и опускалась с каждым вдохом.
Руи осторожно накрыл его ладонь своей и впервые за долгое время почувствовал, насколько она тёплая, словно организм продолжал отчаянно цепляться за жизнь даже тогда, когда сам человек уже не мог этого сделать.
— Знаешь, что бесит больше всего? — тихо спросил он, не отводя взгляда. — Ты всё ещё здесь. Я могу коснуться тебя. Могу услышать твоё дыхание. Могу увидеть тебя хоть каждый день. Но тебя всё равно нет.
Капли тяжело разбивались о стекло, стекая вниз длинными дрожащими дорожками.
— А он есть, — продолжил Руи спустя несколько секунд, и в голосе впервые за долгое время появилась усталость, настолько глубокая, что она почти походила на отчаяние. — Где-то ходит по этим улицам. Дышит. Спит. Смотрит на то же небо, что и мы.
Потому что дальше говорить было бессмысленно.
Потому что существовали вещи, для которых не находилось слов.
Потому что где-то во тьме всё ещё оставался человек, разрушивший их жизни.
Потому что человек, которого они пытались спасти, уже три месяца не открывал глаза.
Дождь продолжал стучать по стеклу. Монитор размеренно отсчитывал удары сердца, а Умути лежал неподвижно, словно застряв где-то между двумя мирами, пока все остальные были вынуждены жить дальше в ожидании того дня, когда он наконец решит вернуться.
Если этот день вообще когда-нибудь наступит.
На следующий день Руи приехал в больницу раньше обычного.
Ночь выдалась почти бессонной. Он долго ворочался в постели, несколько раз просыпался от каких-то бессвязных обрывков снов, а под утро окончательно сдался и поднялся ещё до рассвета. За окном тянулось тяжёлое серое небо, низко нависшее над городом, и влажный воздух обещал дождь, который никак не мог начаться. Мир застыл в том состоянии, когда всё вокруг кажется слишком тихим, слишком неподвижным, будто чего-то ждёт.
Больница встретила его привычным запахом антисептика, приглушённым светом и редкими шагами персонала в полупустых коридорах. За последние месяцы это место стало для него почти вторым домом. Он знал, в какое время меняются смены медсестёр, знал, какие лампы в коридоре постоянно мигают, знал, на каком этаже кофейный автомат чаще всего ломается. Он мог пройти до палаты Умути с закрытыми глазами.
Наверное, именно поэтому он почувствовал неладное сразу.
Ещё до того, как полностью открыл дверь.
Настолько незначительно, что другой человек, возможно, даже не обратил бы внимания, но за три месяца Руи успел выучить эту палату до мельчайших деталей.
Сейчас среди привычной больничной стерильности появилось что-то чужое.
Взгляд почти сразу остановился на прикроватной тумбе. Там стояла высокая стеклянная ваза.
На мгновение Руи даже подумал, что ошибся палатой, но нет.
Тот же человек под белым больничным одеялом.
Только теперь рядом с ним стояли цветы.
Густые, почти бархатные лепестки поглощали свет, выделяясь на фоне белых стен настолько резко, что выглядели почти противоестественно. Казалось, они не принадлежали этому месту. Не принадлежали миру живых вообще, будто кто-то принёс в палату часть ночи и оставил её возле кровати.
В груди появилось знакомое ощущение опасности, которое он не испытывал уже несколько недель. Холодное, вязкое чувство медленно поднималось где-то из глубины живота и расползалось по всему телу.
Настолько свежими, что на лепестках ещё оставались крошечные капли воды. Значит, их принесли совсем недавно, возможно, несколько часов назад.
Возможно, пока охрана спокойно сидела у входа.
Возможно, пока все были уверены, что самое страшное уже осталось позади.
Только тогда он заметил лист бумаги. Небольшой белый прямоугольник был аккуратно спрятан между стеблями.
Руи почувствовал, как сердце пропустило удар. Потому что ещё до того, как он взял записку в руки, ещё до того, как увидел первые буквы, какая-то часть его уже знала.
Просто знала. Пальцы неожиданно показались тяжёлыми. Бумага тихо зашуршала.
Всего одна короткая фраза, но этого оказалось достаточно.
Мир вокруг будто стал тише. Настолько тише, что Руи услышал собственное дыхание. Услышал ровный звук монитора возле кровати. Услышал кровь, стучащую где-то в висках. Почерк был знакомым. До болезненного знакомым.
На стикерах, оставленных на рабочем столе.
Когда-то этот почерк вызывал доверие.
Теперь от одного взгляда на него по спине пробежал ледяной холод. Руи медленно опустил записку. В палате ничего не изменилось. Умути всё так же лежал на кровати.
Его грудь размеренно поднималась и опускалась с каждым вдохом. Ресницы не дрогнули. Пальцы не шевельнулись. Он даже не подозревал, что кто-то стоял рядом с ним, что кто-то смотрел на него. Что кто-то подошёл достаточно близко, чтобы оставить цветы возле самой кровати.
Мысль ударила неожиданно сильно.
Даже не сам факт того, что Хару жив.
Он был настолько близко, что сумел попасть в больницу, пройти через охрану, подняться в палату и уйти, не оставив после себя ничего, кроме нескольких строк на листе бумаги. Настолько близко, что, возможно, стоял прямо здесь.
Руи медленно перевёл взгляд на чёрные розы. Внезапно они перестали казаться цветами. Теперь они больше напоминали предупреждение или обещание, что бы ни произошло той ночью на складе, для Хару эта история не закончилась.
Возможно, она даже ещё не началась.
Тяжёлые капли ударили по стеклу и медленно поползли вниз, размывая очертания города. Палата погрузилась в сероватый полумрак, а чёрные лепестки на прикроватной тумбе стали ещё темнее.
Руи продолжал стоять рядом с кроватью, крепко сжимая записку в руке, и впервые за последние месяцы ему стало по-настоящему страшно.
Потому что три месяца они искали призрака.
Три месяца убеждали себя, что расстояние работает на них.
Три месяца надеялись, что время ослабит его интерес, заставит ошибиться или хотя бы исчезнуть, а теперь этот призрак оставил цветы возле кровати человека, который не мог открыть глаза и единственное, что было страшнее самого послания, — это мысль о том, что Хару не писал его как угрозу.