После софитов
Гримёрка пахла горячей кожей, лаком для волос и остатками сцены — тем тяжёлым, сладким запахом, который всегда оставался после концертов. Руи захлопнул дверь и сразу притянул Умути к себе за длинные светлые пряди парика, заставляя поднять голову.
Адреналин ещё не успел окончательно схлынуть, дыхание у обоих оставалось неровным после выступления, а под слоем сценического макияжа кожа всё ещё хранила жар софитов.
Казалось, музыка продолжала звучать где-то глубоко под рёбрами, отдаваясь в крови остаточной вибрацией.
— Ты весь концерт меня дразнил, — тихо произнёс Руи, не отводя взгляда.
Умути только усмехнулся в ответ.
В улыбке не было ни удивления, ни попытки оправдаться — лишь привычное спокойствие человека, который прекрасно понимает, какое впечатление производит, и не собирается делать вид, будто ничего не замечает. От усталости его движения стали медленнее, но от этого лишь опаснее, потому что каждая мелочь — лёгкий наклон головы, взгляд из-под ресниц, едва заметное движение губ — воспринималась слишком отчётливо.
Руи сделал шаг вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними.
Украшения на сценических костюмах негромко звякнули друг о друга, а свет ламп вокруг зеркала рассыпался по длинным прядям парика, цепляясь за размазанные следы макияжа и блеск пота на коже.
После нескольких часов под взглядами тысяч людей эта близость ощущалась почти нереальной. Там, на сцене, всё принадлежало публике: каждый жест, каждый взгляд, каждая улыбка. Здесь же, за закрытой дверью гримёрки, оставалось только то напряжение, которое они слишком долго удерживали под контролем.
Пальцы Руи легли на его талию и сжались чуть сильнее, чем следовало бы.
Умути выдохнул, опуская ладони ему на плечи, и на мгновение их отражения в зеркале показались странно чужими — растрёпанные длинные волосы, потёкший грим, следы усталости на лицах и взгляды, в которых после концертов всегда появлялось что-то особенно тяжёлое и трудно объяснимое.
Они выглядели так, словно всё ещё оставались частью выступления, словно сцена отпустила их не до конца.
Кто-то прошёл по коридору, негромко разговаривая с кем-то ещё, затем звук постепенно растворился в шуме закулисья. Однако ни один из них не отстранился. Маленькая гримёрка будто отгородилась от всего остального мира, оставляя только отражения в зеркале, сбившееся дыхание после концерта и то густое, почти осязаемое напряжение, которое повисло между ними ещё задолго до того, как закончилась последняя песня.
Руи сжал пальцы на его талии так сильно, будто пытался удержать внутри всё это напряжение, не позволить ему вырваться наружу и смести их обоих прямо здесь. Умути чувствовал его дыхание на своей шее — горячее, тяжёлое, неровное. Почти злое. Длинные светлые волосы Руи рассыпались по его плечам, переплетаясь с прядями парика Умути, и от этой небрежной близости они выглядели опасно единым целым.
— Ты специально так двигался возле меня? — хрипло спросил Руи, медленно скользя губами вдоль его челюсти, подталкивая к зеркалу. — Бёдрами крутил. Задевал меня. Тёрся.
В уголках губ Умути дрогнула улыбка.
— А тебе не понравилось? — тихо протянул он. — Мне стоит извиниться?
Руи коротко выдохнул сквозь зубы, словно этот ответ только сильнее подлил масла в огонь. В следующее мгновение он впился в его губы — жадно, нетерпеливо, заставляя Умути запрокинуть голову назад, к холодной поверхности зеркала. Ладонь медленно скользнула выше по его боку, под ткань костюма, и горячее прикосновение к коже заставило Умути заметно вздрогнуть.
За дверью всё ещё звучали голоса стаффа. Кто-то проходил по коридору, где-то гремели стойки и оборудование, доносились обрывки разговоров и шум разбираемой сцены.
Здесь, в тесном пространстве гримёрки, всё это казалось бесконечно далёким.
Между ними уже было слишком много невысказанного напряжения, слишком много взглядов, брошенных украдкой за весь вечер. Воздух становился всё тяжелее с каждой секундой, а расстояние между ними — всё более условным. Оба слишком хорошо понимали, что останавливаться сейчас будет куда сложнее, чем сделать ещё один шаг навстречу.
Руи резко дёрнул его ближе к себе, и Умути тихо выдохнул сквозь зубы от неожиданности. Ладони скользнули ниже, задерживаясь на его талии, скользя к бёдрам, а после под плотную ткань сценических штанов. пальцы сразу сжали его ягодицы, грубо, жадно, с такой собственнической уверенностью, будто Руи весь вечер только об этом и думал, пока они стояли под софитами перед тысячами людей.
Умути уткнулся лбом ему в плечо и коротко усмехнулся, пытаясь скрыть нарастающее напряжение, но дыхание уже заметно сбилось. Руи чувствовал это слишком хорошо. Чувствовал, как под его руками тело Умути становится всё горячее, как тот почти незаметно подаётся навстречу каждому прикосновению, несмотря на попытки сохранить привычную лёгкость.
Длинные светлые волосы липли к влажной коже, цеплялись за украшения костюмов, путались между пальцами. Воздух в тесной гримёрке казался густым и тяжёлым после концерта, наполненным остатками адреналина, который так и не успел улечься.
Руи снова прижал его к зеркалу, оставляя короткий поцелуй под челюстью, и тихо выдохнул:
— Не смотри на меня так после концертов, если не хочешь вот этого.
У Умути дрогнули губы в слабой улыбке. Он поднял взгляд, в котором по-прежнему плясали искры плохо скрываемого веселья.
— Тогда не приходи ко мне в гримёрку.
На несколько секунд между ними повисла тишина, но она была куда красноречивее любых слов.
Руи резко потянул его ближе, и Умути на мгновение даже не попытался сопротивляться — лишь тихо выдохнул, чуть прищурившись, словно наблюдал за тем, как Руи окончательно теряет остатки самообладания.
Пространство гримёрки вдруг стало слишком маленьким для них двоих.
Воздух — густым, почти липким, от которого начинала кружиться голова. Руи не отпускал его ни на секунду. Его ладони по-прежнему оставались на теле Умути так, будто любое расстояние между ними сейчас было бы ошибкой.
Умути сам подался вперёд — медленно, почти лениво — поцеловал его. Неторопливо. Без спешки, но именно от этой неспешности у Руи на секунду сбился ритм дыхания.
Это было хуже любой поспешности: осознанное, выверенное приближение, от которого внутри становилось только жарче.
За дверью вновь послышались шаги. Где-то раздался смех. Кто-то окликнул техников, но внутри гримёрки все эти звуки доносились будто из другой жизни.
Руи прижался лбом к его шее, близ основания, тяжело дыша, и тихо, почти зло, выдохнул:
— Ты меня убиваешь после каждого концерта. Ещё немного — и пути назад не будет.
Умути лишь провёл рукой по его волосам — мягко, почти успокаивающе, словно именно он здесь сохранял полный контроль над происходящим.
— Может, я этого и добиваюсь? Подумай хорошенько.
Он будто намеренно не торопился, позволяя Руи самому терять выдержку по кускам.
На диване они оказались случайно — словно сама гримёрка сдвинулась вместе с ними, сжалась вокруг, оставив только мягкую поверхность и ту же густую, горячую тишину.
Руи не отпустил его даже тогда, когда они опустились вниз. Наоборот — притянул ещё ближе, усаживая Умути к себе так, что между ними снова не осталось ни малейшего расстояния. Его дыхание окончательно сбилось. На секунду он прикрыл глаза, будто пытался вернуть себе контроль, но Умути не позволял ему этого сделать.
Каждое его прикосновение оставалось спокойным, почти ленивым — и именно поэтому ощущалось особенно мучительно. Он целовал Руи медленно, с той самой уверенностью, которая заставляла всё внутри рушиться без единого резкого движения. Без давления. Без спешки. Без попытки остановиться.
Руи тяжело выдохнул ему в губы, сжимая пальцами упругие ягодицы, словно цепляясь за последние остатки самообладания.
— Ты специально… доводишь меня до этого состояния, — хрипло произнёс он.
Умути ответил не сразу. Лишь провёл ладонью по его щеке, заставляя Руи на мгновение замолчать, сбиться, потерять мысль.
— Ты сам приходишь ко мне после концертов, — тихо сказал он наконец.
В этой простой фразе было больше опасности, чем в любом прикосновении.
Уголки его губ едва заметно дрогнули.
— Так что действуй. Я весь твой.
Диван окончательно прогнулся под их весом, и всё вокруг словно потеряло чёткость. Свет ламп дробился в зеркале размытыми бликами, голоса за дверью становились всё глуше, будто доносились сквозь толщу воды.
Руи не отстранялся ни на сантиметр. Наоборот — словно только сейчас до конца осознал, насколько сильно его тянет к Умути. Его ладони по-прежнему оставались на нём, сжимая, притягивая ближе, заставляя дыхание снова и снова сбиваться с ритма.
Умути позволял этому происходить. Не торопил момент, не разрушал его поспешностью. Лишь отвечал — медленно, выверенно, с той спокойной уверенностью, от которой Руи всё больше терял контроль над собой и всё меньше пытался его вернуть.
Их поцелуи стали тише, но тяжелее. Словно в них уже не осталось места для игры — только напряжение, накопившееся за весь вечер под светом сцены, которое наконец перестало помещаться в привычные рамки.
Даже сама близость между ними изменилась. Не спешка, не порыв, а давление, которое медленно нарастало между взглядами, словами и затянувшимися паузами. Умути не отводил глаз, и в этом спокойствии было что-то почти мучительное для Руи, будто тот видел его насквозь и всё равно позволял идти вперёд, самостоятельно переступая каждую границу.
Руи на секунду закрыл глаза и сильнее сжал пальцы на бёдрах Умути, словно пытался удержаться за остатки реальности, которая уже давно распалась на прикосновения, дыхание и ощущение чужого присутствия рядом.
— Ты не останавливаешь меня, — хрипло произнёс он. — Останови уже.
Умути чуть наклонился ближе, и их дыхание снова смешалось.
— Ты же не хочешь, чтобы я это делал, — тихо ответил он, касаясь губами его уха. — Я этого тем более не хочу.
Только снова притянул его к себе, окончательно стирая грань между «слишком» и «уже поздно».
Руи на секунду замер, тяжело дыша, будто между желанием и последней попыткой сохранить контроль всё ещё оставалась тонкая трещина. Умути смотрел на него сверху вниз спокойно — слишком спокойно для того, как заметно дрожали пальцы Руи.
Именно это спокойствие и ломало его окончательно.
Руи коротко выдохнул, наклоняясь ближе и касаясь лбом его лба. Между ними уже не осталось ничего от сценических образов — только смазанный макияж, спутанные длинные волосы и ощущение, что они слишком долго держали всё это внутри.
Умути медленно провёл пальцами по его шее — успокаивающе, почти нежно. И от этого Руи только сильнее закрыл глаза.
— Не смотри на меня так, — тихо сказал он.
Руи беззвучно усмехнулся, уткнувшись носом ему в щёку.
— Будто ты заранее знаешь, что я проиграю.
Руи целовал его так, будто пытался заглушить собственные мысли. Резко, жадно, почти болезненно. Умути чувствовал, как у него действительно сносит крышу. Это было уже не про флирт после концерта, не про привычную игру взглядов на сцене. Руи словно дошёл до той точки, где желание становилось чем-то физически невыносимым.
Он вжал Умути в диван, тяжело дыша ему прямо в губы. Длинные светлые пряди падали на лицо, цеплялись за их шеи, а ладони никак не могли остановиться — скользили по телу, снова притягивали ближе, будто этого всё равно было недостаточно. Одежда постепенно оказывалась где-то рядом, сброшенная впопыхах и забытая в следующую же секунду.
Умути тихо выдохнул его имя, и этого хватило, чтобы Руи на мгновение прикрыл глаза, словно ударило прямо под рёбра.
— Не делай так, — хрипло сказал он.
Умути специально говорил спокойно. Медленно. Словно не замечал, в каком состоянии Руи уже находится.
Руи резко подался вперёд, уткнувшись лбом ему в плечо, и коротко, почти зло рассмеялся себе под нос.
— Ты ведь прекрасно понимаешь, что делаешь со мной.
Умути провёл пальцами по его затылку, перебирая спутанные волосы, и от этого движения Руи буквально замер на секунду — как хищник, которого одновременно успокаивают и сводят с ума.
Умути чуть прижался ближе бёдрами ближе, не сводя взгляда.
Между ними повисла короткая тишина.
— Ты ведь прекрасно всё понимаешь, — тихо добавил он. — Руи, трахни меня уже.
Руи уже не пытался скрывать, насколько его ведёт. Это читалось во всём — в рваном дыхании, в том, как он снова и снова тянул Умути к себе, будто боялся потерять этот контакт хотя бы на секунду, в тяжёлом взгляде из-под спутанных светлых прядей.
Умути чувствовал это каждой клеткой тела и, кажется, специально не спешил.
Он медленно провёл пальцами по шее Руи, задержался у линии челюсти, легко царапнул ногтями — едва ощутимо, — и Руи резко выдохнул, закрывая глаза так, словно даже это прикосновение оказалось слишком сильным.
— Ты меня убиваешь, — глухо пробормотал он ему в губы.
Эта спокойная, почти сонная уверенность сводила Руи с ума сильнее любых прикосновений, будто Умути точно знал: Руи всё равно сорвётся первым.
Резко притянул его ближе, впиваясь в поцелуй глубоко и жадно, с той самой потерей контроля, которую уже невозможно было скрыть. Ладони сжимали его так крепко, будто Руи пытался удержать не чужое тело, а самого себя — разваливающегося от напряжения после сцены, от адреналина, от желания, которое копилось весь вечер между взглядами и движениями под светом софитов.
Умути тихо простонал ему в губы, и этот звук окончательно добил.
— Я когда-нибудь рядом с тобой вообще начну нормально соображать?..
В его движениях больше не осталось осторожности — только накопившееся за весь вечер желание, горячее, почти болезненное. Он прижимает Умути к дивану, бёдрами к бёдрам, не оставляя между ними ни малейшего расстояния, заставляя того резко вдохнуть, выгнуться навстречу, и вцепиться пальцами в боковую спинку дивана, будто это было единственное, что удерживало его в реальности.
На мгновение всё вокруг словно исчезло.
Один характерный шлепок — Руи входит в тело за одно точное движение.
С губ Умути сорвался звук — сначала тихий, почти потерянный, но на последней ноте оглушающе громкий в тесной пустой гримёрке.
Руи окончательно потерял голову от этого.
Он уткнулся лицом ему в шею, тяжело дыша, сжимая его так крепко, словно уже не мог остановиться, не мог отпустить, не мог вернуться в то состояние, где между ними ещё существовала хоть какая-то дистанция.
— Расслабься, Умути.. Сейчас будет приятно.
Лампы вокруг зеркала дрожали размытыми бликами. Длинные волосы рассыпались по дивану, по плечам, по влажной коже. За дверью кто-то всё ещё смеялся, катил аппаратуру по коридору, переговаривался с коллегами.
Мир продолжал жить своей жизнью, а внутри Руи всё давно уже горело.
От каждого звука, который Умути не успевал сдержать. От того, как его тело отзывалось на каждое движение. От того, как пальцы всё сильнее впивались в край дивана. Это сводило с ума сильнее сцены, света и толпы — сильнее всего, что Руи чувствовал за последние месяцы.
Он поднял голову, глядя на Умути тяжёлым, расфокусированным взглядом, и на мгновение замер, будто поражённый тем, насколько тот красив сейчас: с растрёпанными длинными волосами, размазанным макияжем и сбитым дыханием.
Умути прикусил губу, пытаясь выровнять дыхание, но Руи тут же снова притянул его к себе, не оставляя ни секунды на передышку. Поцелуй вышел влажным, глубоким, почти отчаянным, и Умути тихо простонал ему прямо в губы.
Руи коротко выдохнул сквозь зубы, прижимаясь лбом к его плечу, будто теряя последние остатки контроля прямо здесь, на этом диване, под дрожащим светом ламп.
— Ты даже не понимаешь, что со мной делаешь… — хрипло пробормотал он.
Умути лишь медленно провёл рукой по его спине — успокаивающе, почти нежно — именно от этой нежности Руи становилось хуже всего.
Движения стали жёсткими, рваными, грубыми, будто он больше не мог контролировать ни силу, ни самого себя. Диван тихо скрипел под ними, лампы у зеркала дрожали расплывчатыми пятнами света, а Умути лишь сильнее подавался под его руками, теряя дыхание всякий раз, изгибаясь каждый раз в спине, когда Руи снова притягивал его ближе за бёдра.
Это уже не было аккуратной нежностью после концерта.
Он держал Умути крепко — слишком крепко. Пальцы оставляли следы на коже, дыхание срывалось в шею, в губы, в короткие, почти злые поцелуи. Длинные волосы липли к влажным вискам, путались между их лицами, а в глазах Руи давно не осталось ничего спокойного.
Умути зажмурился, цепляясь за боковины дивана так сильно, что побелели пальцы. По щекам медленно скользнули влажные капли слёз — не от страха и не от боли, а от слишком острого напряжения, от того, как сильно всё внутри уже дрожало, как на низ живота давила приятная нега.
Руи, заметив это, будто окончательно потерял остатки разума.
Он снова поднял взгляд — тяжёлый, потемневший, почти голодный.
— Чёрт… — хрипло сорвалось с его губ. — Ты сейчас убьёшь меня.
Умути чувствовал это слишком остро.
Жар под кожей давно стал почти невыносимым — тяжёлым, тянущим, расплавляющим мысли в одну сплошную пульсацию. Каждое движение Руи отдавалось внутри горячей дрожью, заставляя снова и снова сбиваться с дыхания, как бы он ни пытался сохранить остатки самообладания.
Это возбуждение не было быстрым или внезапным.
Во взглядах на сцене. В случайных касаниях во время танца. В том, как Руи смотрел на него из-под длинных светлых прядей.
Теперь оно наконец прорвалось наружу — слишком сильное, чтобы его скрывать.
Умути тяжело дышал, чувствуя, как тело предательски откликается на каждое прикосновение. Ему было жарко до дрожи, до влажных ресниц, до слёз, которые всё ещё медленно скользили по щекам. Внутри всё сжималось от напряжения — сладкого и почти болезненного одновременно.
Хуже всего было то, что Руи это видел.
Видел, как Умути теряет привычное спокойствие. Как дрожат его пальцы. Как он подаётся навстречу бёдрами, сам того не замечая, желая получить больше, сильнее и глубже.
От этого взгляда становилось только тяжелее.
Умути прикрыл глаза, коротко и рвано выдохнув, и вцепился в плечи Руи пальцами, впился в кожу ногтями, будто пытаясь удержаться хоть за что-то, пока тело окончательно переставало его слушаться.
Умути зажмурился, коротко и рвано выдохнув, и вцепился в плечи Руи, будто пытаясь удержаться хоть за что-то, пока мир вокруг окончательно терял чёткость.
Несколько секунд они просто оставались рядом.
За дверью по-прежнему слышались голоса. Кто-то смеялся, кто-то катил аппаратуру по коридору, но всё это казалось бесконечно далёким. Будто существовало в другой реальности.
Светлые волосы рассыпались по лбу и щекам, смазанный грим делал его взгляд ещё более тёмным и уставшим. Он смотрел на Умути несколько долгих секунд, словно пытался запомнить каждую деталь: влажные ресницы, сбившееся дыхание, растрёпанные пряди, прилипшие к вискам.
До болезненного сжатия где-то под рёбрами. Ладонь Руи медленно скользнула вдоль его руки и остановилась на талии, не столько удерживая, сколько не желая отпускать.
Умути заметил этот жест и едва заметно улыбнулся.
Умути провёл пальцами по его волосам, убирая светлую прядь с лица. Простое прикосновение. Почти невесомое, но Руи сразу прикрыл глаза и на мгновение подался навстречу этой ладони.
— Ты всегда становишься таким после концертов? — тихо спросил Умути.
— Будто готов смотреть на меня часами.
В уголках его губ появилась усталая улыбка.
На этот раз Умути не нашёлся с ответом сразу. Между ними повисла тишина.
Наполненная всем тем, что они так редко говорили вслух.
Руи медленно наклонился ближе и коснулся лбом его плеча, позволяя себе наконец расслабиться.
— Ты невыносимый, ты знаешь это?
— Зато ты всё равно каждый раз приходишь ко мне.
— Вот именно поэтому и невыносимый.
Он почувствовал, как пальцы Умути снова скользнули по его волосам, перебирая спутанные пряди, и тяжело выдохнул.
За дверью продолжала шуметь чужая жизнь, но здесь, под мягким светом ламп и среди разбросанных костюмов, это больше не имело значения.
Потому что сейчас они были только вдвоём и этого оказалось достаточно.