Five Nights at Freddy's. Fazbear Frights №11: Эпилог
– Задуй свечи! Задуй свечи! – Друзья Джейка, одетые в картонные колпаки для вечеринок, окружали его за столом. Прямо перед ним стоял круглый торт с белой глазурью, украшенный девятью свечами всех цветов радуги. Каким-то образом Джейк узнал, что это был торт «Красный бархат» с глазурью из сливочного сыра, его любимый.
Джейк рассмеялся в ответ на радостные возгласы друзей, глубоко вздохнул, а затем фыркнул и стал дуть, будто Большой страшный волк из «Трёх поросят». Он задул все свечи разом.
Сердце Джейка было полно счастья. Вокруг него были улыбающиеся лица, которые вскоре набьют рты тортом и мороженым.
«Всё это было не по-настоящему. Это было даже не воспоминание».
Джейку нужно было очнуться. Он не был в безопасности там, где находился в реальной жизни, и этот сон внушал ему ложное чувство безопасности. И всё же было очень заманчиво остаться здесь, где всё казалось таким счастливым и уютным.
Ларсон нашел выход с поля. Он не был уверен, что бесцельное блуждание по улицам было продуктивнее блуждания по полю, но, по крайней мере, освещение было лучше, и можно было не бояться наступить в коровью лепёшку. Должен был быть какой-то способ выбраться из этого странного пространства, чем бы оно ни было, и вернуться в реальность.
«Ну конечно. Бассейн с шариками». Возможно, бассейн с шариками, из которого он брал образцы крови, был связующим звеном – порталом, – который вернёт его в реальную жизнь. Как только у него появилась эта мысль, его ноги словно автоматически поняли, куда идти. Он прошёл несколько кварталов, несмотря на то, что ни один из ориентиров не был ему знаком, пока не добрался до здания с бассейном с шариками, «У Фредди Фазбера», каким оно было раньше.
Место было оживлённым. Родители и дети входили и выходили из дверей, и даже с тротуара он мог слышать шум заведения, звоны всех игр, музыку, детский смех и крики волнения. Как только он вошёл в пиццерию, то почувствовал на себе осуждающие взгляды людей. Это было достаточно странно для взрослого мужчины – прийти в «У Фредди Фазбера» одному, но ещё более странно было то, как плохо Ларсон выглядел. У него всё ещё текла кровь из ран, а его белая рубашка была испачкана красным. Он вспотел от напряжения и знал, что от него воняет. Неудивительно, что посетители «У Фредди» обходили его стороной.
Но это было нормально. Он пришёл сюда не для того, чтобы произвести хорошее впечатление. Он пришёл, чтобы найти бассейн с шариками.
И вот он был здесь. Но это был совсем не тот грязный бассейн с шариками, где он собирал образцы крови. Эта версия бассейна с шариками была чистой и новой. Шарики были ярких основных цветов, и бассейн был полон смеющихся детей, которые переходили вброд или «плавали» в шариках, иногда бросая их друг в друга, хоть рядом и стоял знак, запрещающий это делать.
– Полиция. Мне нужно, чтобы все вылезли из бассейна с шариками, пожалуйста, – сказал Ларсон достаточно громко, как он надеялся, чтобы его было слышно сквозь шум игр, музыки и голосов. Его никто не услышал, поэтому он повторил просьбу ещё громче и сверкнул своим значком. На этот раз дети посмотрели на него и поспешили выходить из бассейна с шариками. Ларсон предположил, что они, вероятно, действовали скорее из желания убежать от него, чем из желания быть послушными, но, эй, это всё равно сработало.
Ларсон забрался в бассейн. Он чувствовал на себе растерянные взгляды детей и их родителей. Он расслабил колени и позволил себе опуститься вниз, пока не оказался по плечи в ярких пластиковых шариках. Что-то в этом было такое, словно он погружался в ванну с пеной. Но ничто из этого не давало ему никакой информации, которая могла бы помочь ему вернуться туда, где он должен был быть.
– Мне нужно опуститься ещё ниже, – сказал он наблюдавшим за происходящим родителям и детям. Он не был уверен, почему чувствовал необходимость объяснить это им, особенно когда его слова могли только запутать их. Он зарывался всё глубже в бассейн с шариками, пока не оказался полностью погребённым и окружённым тьмой.
Затем, внезапно, тьма исчезла. Было светло и солнечно, и когда Ларсон сделал глубокий вдох, его лёгкие наполнились свежим воздухом. Он шёл по тротуару в жилом районе приятного городка. Дома на улице представляли собой причудливые бунгало, а дворы были ухоженными, со скошенной травой и весёлыми цветочными клумбами. Чем больше он шёл, тем более знакомым казался город. Он вдруг вспомнил газетную вырезку, которую видел некоторое время назад. Через несколько шагов он увидел то, что определённо узнал по вырезке: свалку. Каким-то образом он знал, что это то самое место.
И снова ноги сами повели его, как будто они точно знали, куда ему нужно идти. Оказавшись на свалке, Ларсон прошёл мимо груд старых шин, сломанной электроники и выброшенной мебели, пока не наткнулся на старую, побитую машину. Даже не задумываясь о том, что делает, он наклонился и открыл багажник.
Элеонора в ярости выскочила наружу, оскалив острые зубы, а её руки превратились в когти. Она набросилась на него и сбила с ног, царапая его своими металлическими пальцами, разжимая челюсти и вцепляясь ему в горло.
Элеонора была сильной, но в то же время лёгкой, поэтому Ларсону удалось сбросить её с себя в кучу мусора. Он с трудом поднялся на ноги как раз в тот момент, когда она снова набросилась на него, на этот раз размахивая найденной монтировкой. Она взмахнула, монтировка попала ему в челюсть. На секунду его ослепила боль. Он был почти уверен, что у него пошатнулся зуб или два. Он стряхнул с себя боль и сумел вырвать монтировку из рук Элеоноры. Он сильно размахнулся и попал ей в лицо, но она лишь рассмеялась ужасным, пронзительным смехом, от которого его бросило в дрожь. Он отбросил монтировку. Ему она была ни к чему, но держаться подальше определённо было нужно.
Затем в нескольких метрах от себя он увидел кое-что, что могло бы пригодиться, – уплотнитель мусора, который использовался для измельчения крупных металлических предметов на более мелкие, более удобные для утилизации кубики. Он представил себе Элеонору, раздавленную до формы безобидного кубика, и чуть ли не улыбнулся. Он бросился бежать в направлении уплотнителя в надежде, что она догонит его там.
– У меня есть кое-что пожевать для тебя, – поддразнил он её. – Ты глупая, бесполезная кукла!
Ожерелье в форме сердца на шее Элеоноры пульсировало и светилось кроваво-красным. Элеонора издала ужасный вопль – воинственный клич – и бросилась на него. Когда она подскочила к нему, он схватил её за руку и засунул в ожидающие челюсти уплотнителя мусора. Вскоре остались только звуки скрежещущего металла и леденящие кровь вопли Элеоноры.
Ларсон очнулся, лёжа на полу в доме, где потерял сознание. Он поднял глаза и увидел, что Элеонора всё ещё лежит на столе. Её лицо превратилось в маску ярости. В своём гневе она теряла облик кудрявой девушки и больше походила на невменяемого манекена, каким и была на самом деле. Её глаза были тёмными колодцами гнева.
– Ренель? – сказал мужчина, который считал себя её отцом. – Ренель, что с тобой происходит?
Элеонора невероятно широко раскрыла рот. Липкие чёрные щупальца вырвались из него, заскользили по полу, затем обвились вокруг Ларсона, связывая его. Усики были липкими и пахли медью.
«Кровь», – подумал Ларсон. «Они сделаны из крови».
Как только он подумал об этом, он снова оказался в другом месте, прогуливаясь по улицам. Но на этот раз он знал, что делать.
«Бассейн с шариками». Он уже встречал там Элеонору раньше, и он найдёт её там снова. И он уничтожит её.
Бывшая пиццерия представляла собой тёмное, пустое помещение с грязными, потрескавшимися окнами. Странно, но входная дверь была не заперта, как будто кто-то ждал его.
Внутри было несколько сломанных игровых автоматов и разбитых вдребезги столов и стульев. Стены были покрыты граффити. Но бассейн с шариками был здесь, на своём привычном месте.
Ларсон шагнул в бассейн. Пластиковые шарики были липкими и клеились к его одежде и коже. От них пахло гнилью. Он зажал нос, словно прыгал в водный бассейн и уходил на глубину.
Ларсон оказался в тёмной комнате. Что-то металлическое коснулось его щеки; по ощущениям, это могла быть цепочка светильника. Он протянул руку и потянул за неё, и голая тусклая лампочка осветила комнату слабым светом. Стены были из голого дерева и скошены, как контуры крыши, а комната была заставлена картонными коробками и пластиковыми тазами с надписями «ЗИМНЯЯ ОДЕЖДА», «РОЖДЕСТВЕНСКИЕ УКРАШЕНИЯ» и «УДОЧКИ/ СНАСТИ ДЛЯ РЫБАЛКИ». Здесь было старое кресло-качалка и стол, заставленный безделушками – статуэтками, большим латунным канделябром, стеклянным пресс-папье – вещами, которые на самом деле никому не были нужны, но с которыми людям по какой-то причине было трудно расстаться. В дальнем левом углу комнаты стоял большой антикварный сундук. У Ларсона возникло ощущение, что в сундуке спрятано что-то ещё, кроме бесполезных безделушек. Охваченный ужасом, он направился к нему.
Элеонора лежала, свернувшись калачиком, в сундуке, подтянув колени к груди. Её глаза распахнулись.
Она выбралась из сундука и бросилась на Ларсона, её холодные металлические руки обхватили его за горло. Ларсон схватил её за запястья, пытаясь ослабить хватку, но она только крепче вцепилась в него. Задыхаясь и отплёвываясь, он отшатнулся назад, наткнувшись на стол. Он вслепую схватился за поверхность стола и взял тяжёлое стеклянное пресс-папье. Он поднял его и с силой опустил на лоб Элеоноры, сбив её с толку настолько, что она ослабила хватку на его горле.
Может быть, пресс-папье всё-таки были не такими уж бесполезными.
Она покачала головой, как будто была дезориентирована, а затем снова набросилась на него, на этот раз с отвисшей челюстью, обнажив острую зазубренную пасть. Ларсон схватил канделябр со стола и сильно размахнулся им, ударив её по голове и повалив на пол. Он бил её по лицу снова и снова, пока тонкий слой болезненно-сероватой кожи не превратился в кашицу, а под ней не обнажился серебристый череп.
Ларсон снова лежал на полу в доме. Подняв глаза, он увидел Элеонору на столе. Её глаза всё ещё были закрыты, но тело отнюдь не было расслабленным. Её кулаки были сжаты, зубы стиснуты, и она качала головой взад-вперёд, как будто говорила «нет, нет, нет». Рядом с Ларсоном, лежащим на полу, начал двигаться Ститчврейт, медленно продвигаясь к столу, на котором лежала Элеонора.
Ларсон моргнул, и вот так просто он снова оказался на улице. Он знал, что должен был сделать.
На этот раз пиццерия называлась «Блинная Папы Медведя». Окна были занавешены красно-белыми полотняными занавесками в тон пластиковым скатертям, которые можно было вытирать вместо стирки. Занят был только один столик, за которым семья из четырёх человек уплетала блинчики. Рядом с кофеваркой болтали два официанта в красно-белых клетчатых фартуках. Он был рад, что они его ещё не заметили. Он заглянул в дальний угол ресторана. К счастью, бассейн с шариками всё ещё был на месте, а пластиковые шарики находились в гораздо более нетронутом состоянии, чем во время его последнего визита.
Он оказался в детской спальне – судя по всему, в спальне маленького мальчика. Покрывало на кровати было светло-голубым и украшено гоночными автомобилями. На стене над кроватью висел плакат с изображением Фредди Фазбера и его друзей. Рядом не было детей, но комната вернула Ларсона ко всем тем временам, когда он проверял, нет ли монстров под кроватью Райана. Он всегда говорил Райану, что монстров не существует. Он был неправ.
Ларсон почувствовал присутствие Элеоноры.
Он опустился на колени и приподнял край покрывала. Ничего.
Он отдёрнул занавески до пола на случай, если она пряталась за ними. Там тоже ничего не было.
Но как только он увидел шкаф, он понял, что она там. Он открыл дверь, и оттуда высунулась пара металлических рук, втягивая его внутрь тёмного крошечного пространства.
Элеонора схватила Ларсона за плечи и била его головой о стенку шкафа снова и снова, пока всё, что он мог чувствовать, – это раскалённую добела боль. Ему удалось ударить её локтем в живот, что вывело её из равновесия и ослабило хватку. Он, спотыкаясь, вышел из шкафа и взял алюминиевую биту, которая хранилась вместе с другим спортивным снаряжением. Он вытащил Элеонору из шкафа за запястье, затем замахнулся битой у неё над головой, как будто старался выполнить свой лучший хоум-ран. Сила удара частично снесла ей голову, так что она безумно болталась у неё на шее всего на нескольких проводах. Ларсон нанёс ещё один удар, на этот раз ещё более сильный, который полностью снёс голову Элеоноры.
Элеонора корчилась на столе, словно в агонии. Ститчврейт дотащился до самого стола и, похоже, пытался собраться с силами, чтобы принять стоячее положение.
Ларсон снова шагал по тротуару, уже направляясь по хорошо знакомой дорожке к месту здания, в котором был бассейн с шариками. На этот раз ресторан представлял собой чуть большее, чем тёмную пустую дыру с разбитыми окнами и граффити. Большая часть вещей, что находились внутри, были либо разобраны, либо разбиты вдребезги.
Но бассейн с шариками всё ещё был на месте, пыльный и обшарпанный, а пластиковые шарики были покрыты неприглядной грязью, которая придавала им всё тот же неопределённый цвет. Пахло разложениями и чем-то похуже. Ларсон вдыхал и выдыхал ртом и пытался подавить рвотный рефлекс. Он погрузился в бассейн.
Помещение было огромным и похожим на пещеру. Лунный свет струился из окна в крыше. Пространство было похоже на какой-то склад, хотя в эти времена здесь, похоже, ничего не хранили. Старый матрас и несколько спальных мешков в углу наводили на мысль, что кто-то мог сделать это место своим временным домом. Ларсон оглядел большое пустое помещение. Здесь было не так уж много мест, где можно было спрятаться.
Затем он услышал смех, пронзительное хихиканье, от которого у него на затылке встали дыбом крошечные волоски. Он доносился откуда-то сверху.
Она выглядывала через открытое окно в крыше.
Она упала вниз, приземлившись на Ларсона, выбив из него воздух. Он лежал плашмя на спине.
Джейк был так слаб, что ему еле удавалось подняться, но он ухватился за металлический стол, чтобы не упасть, и вскоре уже стоял. Когда он увидел Элеонору, то почувствовал прилив ярости, который придал ему сил вскарабкаться на стол. Он навис над Элеонорой и попытался собраться с силами, чтобы сделать то, что он должен был сделать.
Элеонора, похоже, ещё не совсем очнулась, но выражение её лица менялось. Её глаза выпучились. Чёрные щупальца торчали у неё изо рта, из пальцев рук, из ступней ног. Скользкие чёрные лианы взбирались по стенам и скользили по полу. Щупальца вылетели из неё и обвились вокруг его лица, пока он не перестал видеть.
На складе Ларсон пытался оттолкнуть от себя Элеонору, но она прижала его, наклонилась и укусила его за щёку до крови, а затем рассмеялась. Он вздрогнул от этого звука и боли.
Ларсону удалось перевернуться так, что теперь он был сверху Элеоноры. Его руки сомкнулись у неё на горле.
В гостиной Джейк увернулся от чёрной крови, хлынувшей из носа и рта Элеоноры. Элеонора резко выпрямилась и обхватила его шею обеими руками. Джейк почувствовал внезапный прилив сил. Он отвёл её руки, как будто это было не сложнее, чем прихлопнуть муху.
Держа Элеонору за запястья, Джейк навис над ней, его глаза горели яростью. Он склонялся над ней до тех пор, пока её лицо и торс не оказались скрыты его плащом. Она извивалась и лягалась, но он просто прижимался ближе, его глаза сверкали яростью, прожигая Элеонору насквозь, пока она не затихла.
Джейк знал, что только он мог сейчас слышать ревущую ярость Элеоноры. Она больше не была оживлённой. Она была частью Джейка, такой же, каким был Эндрю. Но она не была похожа на Эндрю.
Конечно, Эндрю не был добр. Он был так же полон ярости, как и Элеонора. Но Эндрю навредили. В своей основе он не был плохим.
Элеонора была плохой в своей основе. Но здесь у неё не было никакой власти.
Джейк сосредоточился до тех пор, пока не смог добраться до воспоминаний Элеоноры... если это можно было назвать воспоминаниями.
Используя способность, которую Джейк открыл в себе после борьбы с мусорным кроликом, Джейк погрузился в те годы и застал момент бурлящего гнева и тоски. Он решил, что если ему удастся заключить Элеонору в пузырь этого момента, то он сможет подчинить её себе.
Он был прав. С этим единственным намерением Элеонора была побеждена, сдержана. Её мерзкий дух замкнулся в себе и замолчал.
Когда Джейк увидел её лежащей на столе, у неё был сухой, иссохший вид древней мумии. Она была больше, чем мёртвой. Она была пустой. Оболочкой.
Измученный, Джейк откинулся на спину и позволил своему разуму отключиться.
Две недели спустя:Ларсону больше не суждено было блуждать, затерявшись в разных местах и временах. Он находился здесь и сейчас, которым в данном случае было футбольное поле во время игры его сына. Воздух был свежим, но небо было таким голубым, что походило на раскрашенный задник пьесы.
Из-за драк Ларсона с Элеонорой у него появилось несколько ран, поэтому его снова перебинтовали. Окоченевший и измученный, Ларсон осторожно взобрался на трибуну и занял место в конце ряда. Он посмотрел на зелёное поле. Там был Райан. Он был в центре поля, и, как это часто бывало с Райаном, он выглядел скучающим. Он играл своей бейсбольной перчаткой и пинал траву одной туфлёй, которая, видимо, развязалась.
Ларсон ухмыльнулся, когда Райан посмотрел на трибуны и заметил своего отца. Райан отчаянно замахал рукой, и Ларсон помахал в ответ. Затем Ларсон указал на отбивающего. Всё ещё улыбаясь, Райан кивнул и сосредоточился на текущей задаче.
Отбивающий на панели замахнулся и попал по мячу.
Под ярким солнцем мяч взлетел к дальнему краю поля. Ларсон встал и радостно закричал, когда его сын поймал мяч.
Джейк не был уверен, почему его так тянуло к заброшенному ресторану, но его тянуло. Так сильно, что даже с теми немногими силами, что у него ещё оставались, он усердно преодолел весь город, чтобы добраться до места.
Его батарея подзарядилась, совсем немного, но этого было достаточно, чтобы он мог ходить. Но на самом деле его походка была скорее шаркающей; он не собирался уходить далеко. Каждое движение отнимало у Джейка всю силу, которой он обладал.
Теперь Джейк протиснулся внутрь пустого здания. Его ноги волочились по пыльному полу, когда он направлялся к нужному месту. Он знал, что в каком-то смысле она вела его сюда. Но не совсем. У неё не осталось воли. Он всё контролировал. Но он узнал о ней достаточно, пока боролся с ней, чтобы понять, что именно здесь она должна быть похоронена.
Джейк, шаркая, пересёк пустой обеденный зал и направился к бассейну с шариками, который он видел перед своим мысленным взором с тех пор, как поместил останки Элеоноры в своё сознание. Это было ужасное место. Он был в этом уверен. Оно не просто выглядело ужасным – всё пыльное, выцветшее и пахнущее гнилью, – но оно было ужасным. Оно было похоже на кладбище для душ жертв ужасной несправедливости, которую он до конца не понимал. Что здесь произошло? Откуда взялась Элеонора? Была ли она причиной всего этого хаоса, или хаос каким-то образом образовал её?
Джейк остановился перед грязно-жёлтой верёвкой, которая предостерегала от любого, у кого могло хватить ума прийти сюда и попытаться залезть в этот бассейн ужаса и боли. Именно здесь должен был находиться Джейк, чтобы сделать последнее, что он мог сделать хорошего. Это было похоже на конец, но он надеялся, что это будет скорее началом – началом единственного путешествия, которое он правда хотел совершить.
Он закончил всё, что должен был сделать. Ему удалось воссоединить доктора Талберта с его настоящей дочерью. И он нашёл настоящую бездомную девушку, которую заменила Элеонора. Настоящая девушка с рыжевато-каштановыми волосами была заперта в сундуке в заброшенном здании, где Джейк первоначально нашёл Элеонору. Несмотря на её ужас от того, что он её спас, он позаботился о том, чтобы она попала в больницу.
Джейк шагнул в бассейн с шариками, и как только он это сделал, бассейн начал затягивать его. Он позволил бассейну с шариками утянуть его ниже. И ниже. И ниже. Это ощущалось как погружение в бассейн с водой. Всё, что ему нужно было сделать, это расслабиться и позволить себе плыть дальше.
Что он и сделал. Он опускался всё ниже и ниже. Как только он это сделал, он больше не ощущал бассейна. Он не ощущал ничего физического вовсе.
Милли вздрогнула, когда низко свисающая еловая ветка коснулась её щеки. Она отбросила её и вгляделась в темноту. Где был дом её дедушки? Она только что была рядом, верно? Как она могла его потерять?
Милли поплотнее запахнула свой чёрный свитер. Она потёрла руки, чтобы согреться. Она чувствовала себя правда замёрзшей, хотя ночь была не такой уж холодной.
До того, как уйти из дома, она не хотела присутствовать на дурацком рождественском ужине со всеми своими дурацкими родственниками. Но теперь, по причинам, которых она не понимала, это было единственное место, где она хотела быть.
И, конечно, из-за того, что она хотела этого, она не могла этого получить. Она так и не получила того, чего хотела. Её всегда заставляли делать то, чего от неё хотели все остальные. Её родители . Её дедушка. Учителя в школе. Это было несправедливо.
Неподалёку каркнула ворона. Милли подпрыгнула и резко обернулась. Она услышала шорох в подлеске и попыталась разглядеть что-нибудь в темноте.
Когда движений не последовало, она снова зашагала.
Милли думала, что она была здесь всего несколько минут. Так почему же ей казалось, будто она блуждала очень долго?
Прежде чем она успела обдумать этот вопрос, листва снова зашелестела, и на этот раз сквозь неё просунулась рука. Милли ахнула и остановилась как вкопанная.
Маленький мальчик выходил из-за кустов черники. Милли уставилась на него, готовая убежать, если он будет представлять угрозу.
Однако он не выглядел угрозой. С круглым веснушчатым лицом, ярко-зелёными глазами, широкой улыбкой и густой копной каштановых кудрей, падавших ему на глаза, мальчик выглядел на самом деле мило. Милли поймала себя на том, что невольно улыбается ему.
– Ты заблудилась? – спросил мальчик.
Милли отрицательно покачала головой, хотя так оно и было.
– Я Джейк, – сказал мальчик. Затем он взял Милли за руку.
К её удивлению, Милли совсем не сопротивлялась. Вместо этого она позволила мальчику – Джейку – вести её через лес.
Однако он недолго вёл её за собой. Казалось, что за одно мгновение Джейк был с ней, а потом исчез. Он исчез, а Милли поняла, что стоит на крыльце дома своего дедушки.
Через большое панорамное окно Милли могла видеть, как её семья собирается за столом. Позади них рождественская ёлка светилась точно так же, как и тогда, когда она выходила из дома. И по какой-то причине Милли была счастлива видеть это. Она также была счастлива видеть свою семью.
Не уверенная, почему ей вдруг стало так хорошо, но, на самом деле не заботясь об этом, Милли бросилась через крыльцо. Она распахнула дверь и вбежала в комнату. Дедушка поприветствовал её улыбкой и объятиями, которым Милли... в кои-то веки... была рада.
Впервые на своей памяти Милли почувствовала себя дома.
Внутри заброшенного ресторана в тишине танцевали пылинки. Бассейн с шариками, как обычно, притаился в углу – совершенно неподвижный.
Хоть пластиковые шарики и не двигались, внезапно один из них загорелся. Он засветился и превратился из ярко-красного в сияющий золотой. Затем он стал полностью прозрачным, словно сверкающий хрустальный шарик.
Внутри блестящей стеклянной сферы вспыхнула крошечная сценка. Это была сцена празднования Рождества в кругу семьи – смеющиеся люди собрались за столом возле рождественской ёлки. В центре группы людей улыбалась молодая девушка, одетая во всё черное, да так, будто не улыбалась уже давно.
Вокруг этого яркого прозрачного шарика и его манящей сцены другие шарики в бассейне начали превращаться из грязного пластика в блестящее прозрачное стекло. Каждый стеклянный шарик осветился своей собственной маленькой счастливой сценкой.
Вскоре все пластиковые шарики засверкали. Все они мерцали, словно ослепительные звёзды на ясном ночном небе.
Ларсон сидел в гостиной доктора Талберта. Казалось странным сидеть на диване в той самой комнате, где он лежал на полу, когда Ститчврейт наконец покончил с Элеонорой. В тот момент он бы сказал, что никогда не вернётся в этот дом.
Но ему пришлось. Он был детективом, и у него всё ещё оставались вопросы.
Доктор Талберт сидел в кресле напротив него.
– Чем я могу вам помочь, детектив?
– Есть ещё одна вещь, которую я хотел прояснить, – сказал Ларсон. – На самом деле это из моего личного любопытства. Остаток - что это такое? Это какая-то... магия?
В молодости Ларсон никогда бы не подумал, что магия - даже отдалённо возможна. Но с тех пор он повидал много странных вещей.
– Остаток - это... – Он сделал паузу.
– С ненаучной точки зрения, это можно описать так, что металл одержим. Конечно, всё гораздо сложнее, но это похоже на то, как вода проводит электричество. Остаток – это смешение материального с нематериальным, воспоминаний с настоящим. Люди и вещи, которые потерялись, – он снова делает их практически реальными. – У Талберта был печальный, отсутствующий взгляд. – Знаете, когда Ренель была маленькой девочкой, она была больна. Она почти постоянно то попадала в больницу, то выписывалась из неё. Мне было страшно – по-настоящему страшно, – что она умрёт. Я не спал ночами, пытаясь придумать, как защитить её. Я сделал для неё этот маленький кулон из Остатка. Таким образом, я решил, что никогда не потеряю её полностью.
– Кулон всё ещё у вас? – спросил Ларсон.
Талберт вышел из комнаты и вернулся, держа в руках цепочку, с которой свисал кулон в форме сердца. Он держал его на некотором расстоянии от своего тела, зажав между большим и указательным пальцами, точно так же, как можно было бы держать дохлую мышь за хвост. Тем не менее, кулон выглядел как обычное украшение, которое могла бы носить любая молодая девушка. Ларсон был уверен, что никто никогда не обращал на это особого внимания.
– Создавать его было ужасной ошибкой, – сказал Талберт, глядя на кулон. – Именно моя одержимость его созданием в первую очередь и привела к тому, что я потерял Ренель.
– Боюсь, я всё ещё не понимаю, – сказал Ларсон. – Если он одержим, то чем?
Талберт не смотрел Ларсону в глаза. Он протянул ему кулон.
– Вот, почему бы вам его не взять?
– Да, – сказал Талберт. – Возьмите. Делайте с ним, что хотите. Честно говоря, я больше не могу даже смотреть на него.
Талберт уронил кулон в ладонь Ларсона. Он казался таким маленьким, незначительным.
Талберт проводил Ларсона до двери.
– Спасибо, что заглянули, детектив. И спасибо вам за то, что забрали кулон из моих рук. Может быть, теперь я смогу перевернуть страницу и начать новую главу в своей жизни с моей настоящей дочерью.
Как только Ларсон оказался на тротуаре, он услышал тихий, пронзительный звук. Он огляделся в поисках источника шума и обнаружил, что он исходит от кулона, лежащего у него на ладони. Звук был таким, будто кулон пел песню, но слишком тихо, чтобы Ларсон мог разобрать слова. Он поднял кулон, чтобы осмотреть его, и сквозь него просвечивало солнце. Оно было ослепительным.