Психотерапия эпохи метамодерна
В последнее время я очень увлечен наблюдением за тем, что происходит в области философии и искусства. Мне кажется, что психотерапия, которой мы занимаемся (понимаю, что здесь присутствуют представители разных подходов, школ и направлений), так или иначе постоянно связана с философскими и культурными явлениями.
На протяжении всей своей истории психотерапия находится в постоянном диалоге с этими областями, что-то заимствует, подглядывает, чем-то вдохновляется. Думаю, что новые психотерапевтические подходы и направления часто рождаются именно как результат развития философской и научной мысли.
Когда я заглянул в эту область, то обнаружил такое понятие как метамодерн или метамодернизм, которое, по мнению ряда людей, отражает некое современное состояние, некую парадигму, пришедшую на смену постмодерну. Это описывает некий дух времени, в котором мы живем последние лет двадцать с чем-то.
Начну с благодарностей (обычно их делают в конце, но я хочу иначе сделать). Мне пришлось довольно много перелопатить материала, и я хочу назвать нескольких авторов, чьи тексты я использовал - это Настасья Хрущева, Любо Михайлова, Нина Щербак, ну и, конечно же, создатели самой концепции Тимотеус Вермюлен и Робин ван ден Аккер (вряд ли они меня услышат, но мало ли).
Поскольку мы все-таки люди психологией несколько искаженные, я хочу начать с части, где нужно будет что-то почувствовать. Давайте посмотрим несколько статичных изображений - некоторые картины и перформансы, их будет совсем немного, потом я включу одну маленькую песенку, которая, может быть, вам знакома, и один маленький кусочек фильма. Чтобы концепции легли не на голое сознание, а сначала на чувственное восприятие.
Вот первый пример - фрагмент следующей истории. На первый взгляд кажется, что это просто люди собрались что-то поесть.
С одной стороны, так и есть, с другой - не совсем. Это перформанс, где художник (вот он в центре, в курточке стоит и в кепке) собрал людей поесть тайской еды. Они сначала немного готовят, потом вместе едят. Это одновременно и обычное действие, и художественный акт. Искусствоведы относят такие работы к метамодернистскому искусству.
А вот другой пример. Выглядит как изображение, но на самом деле это конструкция из проволоки и полиэтилена - кухня, какой-то санузел, и всё в такой зыбкой форме. Что-то повседневное, обыденное вот так изображено.
Идём дальше. Это огромный шар, инсталляция называется "Левиафан". Если присмотритесь, там люди - это огромный павильон, по-моему, в Париже. Люди проходят, ходят рядом с этим шаром и что-то чувствуют. Я специально выделяю ключевые слова: "повседневность", "обыденное", "чувствовать" - это всё метамодернистское искусство.
А это дыра, к которой любой человек может подойти и постоять - такая чёрная-чёрная дыра. Художник не просто так её делал, а создал из какого-то сверхтемного материала - чернее на свете нет.
А вот это уже русское метамодернистское искусство - любимые или нелюбимые вами панельки. Зима, панельки, детская площадка - не знаю, какие чувства у вас это вызывает, но явно что-то вызывает.
Вот два человека в каких-то явно отношениях. Мы поговорим про так называемую реляционную эстетику метамодерна.
А вот "Lonely Existence" - это вышивка, это можно носить.
Мне очень нравится проект "Needs" ("Нужды"). Человек делает какие-то маленькие вещи - художник взял и вышел, посадил какой-то кустик цветов на улице, потом, по-моему, скамейку починил. Но всё это задокументировал, сфотографировал и сделал арт-проект.
Теперь перейдём к кинематографу. Наверное, вы видели или нет - это фильм "Королевство полной луны" Уэса Андерсона. Я его выбрал, потому что он довольно известен, активно шёл в прокате. Уэс Андерсон и его кино, особенно последних лет, уверенно относят к искусству метамодерна. Здесь несколько фотографий, мне они все очень нравятся. Может быть, вы вспомните какие-то свои ощущения.
А сейчас я перестану на какое-то время говорить, потому что будет песня. Она не вся, не пугайтесь, вы услышите фрагмент. Очень внимательно послушайте текст, это очень важно для нас.
Давайте теперь поговорим про временные аспекты, про поколения и года. Для России постсоветского пространства у нас получаются следующие рамки: поколение зумеров – это границы от двухтысячного года до наших дней. До этого идет поколение миллениалов. В чём разница? Миллениалы находятся в некотором пограничном положении относительно цифрового пространства.
Я думаю, многие из вас пользовались бумажными тетрадками, винилом, пластинками, аудиокассетами. Вы не родились в интернете. А дети, которые после двухтысячного года, тем более недавно родившиеся, они рождаются сразу с планшетом. Наверное, вы часто видите ребёночка, который едет, и у него планшет - может быть, он уже что-то гуглит. Гулит и гуглит)
Мне понравилось разделение, которое предложил американский футуролог Марк Пренский - есть "digital natives", цифровые аборигены, и "digital immigrants", цифровые иммигранты. То есть мы с вами, наверное, в основном все переехали из аналогового мира. К счастью, не совсем - я всё-таки рад, что не совсем. А есть аборигены.
И конечно, когда мы говорим про причины, надо упомянуть про четвертую промышленную революцию. Это big data - большие объемы информации, виртуальная дополненная реальность, 3D-печать, интернет вещей, роботизация. Всё это влияет не просто на устройство нашей коммуникации, на нашу жизнь, но и на нашу идентичность.
Мне понравилось замечание про коммуникацию - появляется такая форма взаимодействия людей, которая в одной из статей была обозначена как "доверие к незнакомцам". Что это такое? Например, когда вы пользуетесь площадкой Airbnb, когда снимаете жилье, вы каким-то образом связываетесь с огромным количеством людей, в общем, доверяетесь им. Понятно, что там есть какие-то гарантии и так далее, но тем не менее - возникает специфический тип общения людей.
Вот интересная цитата из Жана Бодрийяра, который говорит про телевизионные новости, притупляющие восприятие и порождающие всеобщую апатию. Он, поскольку еще не про интернет говорил, а про телевидение, считал, что новости порождают апатию и некоторое испарение смыслов. А у нас ситуация, когда мы находимся в состоянии довольно часто беспрерывного скроллинга новостей. Мы потребляем еще больше, правда, зато из разных каналов - иногда каналов очень много, и они очень противоречивые.
И кстати, это имеет непосредственное отношение к метамодернизму - некоторая противоречивость и наличие одновременно противоположных мнений, позиций и явлений.
Но с другой стороны, тотальный интернет порождает так называемое общество художников. Меня очень заинтересовало это понятие. Что имеется в виду? Теперь каждый человек является создателем какого-то контента. Кто из нас не блогер? Хоть чуть-чуть, хоть иногда, наверное, что-то для кого-то пишете, может быть, в закрытом канале. И вот существует этот соблазн порождения текста, и соблазн как-то его украсить, сделать красивые фотографии - теперь мы общество художников.
И надо сказать, что когда контент так легко порождается, когда можно делать красивые фотографии, писать, это, конечно, влияет на само отношение к созданию произведений - теперь это может делать практически каждый.
Мне нравится еще такое высказывание. С одной стороны, этот скроллинг, обилие информации, "информационная травма" (даже такое понятие я встретил в текстах) порождает меланхолию. Возможно, вы это ощущали. Я точно в какие-то тревожные моменты ощущал новостную интоксикацию, потом упадок - перевозбуждение и потом спад.
И вот таким образом рождается метамодернизм, рождается уязвимость нового рода. Это можно выразить так - ощущение невозможности что-то почувствовать и одновременно обостренное желание поделиться своим чувством. Это уже интересно, это близко к нашим психологическим занятиям.
С одной стороны, люди очень хотят что-то почувствовать, очень трепетно к чувствам относятся. Чувство становится некоторой особенной ценностью. С другой стороны - желание поделиться. Иногда мы наблюдаем очень интересный феномен, когда человек делится чем-то очень активно в своих соцсетях, а при этом мы можем заметить, что какого-то эмоционального отклика и чувства у нас это почему-то не вызывает. Может быть, вы такое наблюдали - смотришь какой-то инстаграм-аккаунт, вроде много картинок, много всего, а почему-то нет чувств. Интересно.
Когда мы говорим про постмодерн, мы говорим про эпоху, которая как-то справлялась, переживала некую травмированность всякими ужасными событиями 20 века. Непонятно, что у нас теперь будет, потому что у нас тоже событий предостаточно. Но постмодерн справлялся за счет иронии, за счет бесконечной деконструкции.
И очень важная вещь - постмодерн характеризовался "смертью больших метанарративов". Метанарратив – это большая идея, которой люди следуют, которой придерживаются. И вот что сделал постмодерн с этим - он всячески это высмеивал, разлагал на части, вскрывал, искал, что стоит за этим метанарративом.
Он брал человека, который этот метанарратив придумал и придерживается, и подвергал его всяческому анализу, искал в нем какие-то личностные черты - мол, на самом деле за этой большой идеей стоят какие-то обычные человеческие вещи и слабости. Вот такая постмодернистская история.
То есть смех в постмодерне рассматривается как лекарство от страха, а ирония над собой – как попытка реабилитироваться.
Мы уже немножко подбираемся к возможностям понять и почувствовать метамодерн. Чем он характеризуется? Он характеризуется тем, что люди, которые, похоже, сильно устали от такого постмодернистского нигилизма, мрачности, бесконечной ироничности, пытаются что-то утвердить. И утвердить что-то наивное, что-то открытое, что-то трепетное, что-то трогательное.
Но тут есть важный нюанс. Утвердить это так, как это было во времена модерна, вот с той такой искренней, совсем детской наивностью, вот, мол, у нас наука, индустриализация, мы весь мир перевернем, реки вспять и так далее – уже понятное дело вряд ли возможно. Уже было все. Во многом разочаровались, многое порушилось. Но тем не менее, появляется у людей этого поколения желание не быть такими мрачными постмодернистами.
Следующий важный принцип, когда мы говорим про метамодернизм – это принцип "между". Присущая метамодернизму структура чувства характеризуется структурой "в между", то есть колебаниями между двумя крайностями или, скорее, диалектическим движением, неразрывно связанным с противоречивыми позициями.
Такие колебания, пишут Вермюлен и ван ден Аккер, описываются динамикой "либо оба, либо ни одного". Принцип такой – либо оба, либо ни одного. То есть эта осцилляция заключается в том, что колебания происходят, но они не приводят к тому, что мы приходим к какому-то новому синтезу.
Если гештальтистским языком позволите – как техника горячего стулу, между разными стульями человек пересаживался, пересаживался, и что-то новое родилось. А тут не так, колебания не заканчиваются. Противоположности не убираются. С одной стороны искренность, с другой стороны ирония, и так и остается. Не происходит устаканивания. Колебания – это и есть жизнь - "вот так и живем".
Еще раз повторю. "Либо оба, либо ни одного" – пишут Вермюлен и ван ден Аккер в 15-м году. Нельзя было в постмодернистком мире быть энтузиастом. Ну это как-то неловко... энтузиазм, вдохновение, какие-то идеалы...
Все идеалы должны были постоянно быть расшатаны. То есть такой постмодернистский психолог-психотерапевт все подвешивает, все смыслы вскрывает, разрушает, провоцирует.
А энтузиазм – это что-то не очень. А здесь, в метамодернизме как раз остается и ирония и энтузиазм, сарказм и искренность, эклектичность и чистота, разрушение и созидание.
Перейду к следующему принципу. Я поговорил про осцилляцию этого "между". Теперь буду говорить про аффект метамодерна, про значимость чувств, про новую искренность, новую сентиментальность и наивность.
Устав от холодности постмодернизма и неспособности продуцировать и рефлексировать какое-либо переживание, метамодерн возвращает аффект. То есть длительно переживаемую статичную эмоцию. Ценность чувств очень высока в метамодернистских произведениях.
Постмодернистское произведение искусства – это какая-то интеллектуальная сложная головоломка (что сказал автор, говоря об этом, там много пластов смыслов, аллюзии на какие-то произведения) Метамодернистское устроено не так. Может быть, вообще нет никакого замысла автора, может быть, он вообще ничего не имел в виду. Мы просто что-то чувствуем, что-то переживаем. И это ценно, этого достаточно.
Если модернизм заключал в себе фигуру бурения, взрывания поверхности, вертикали, созданной сверхидеей, то постмодернизм представляет собой наоборот фигуру плоскости, поверхности, горизонтального сглаживания, тотальной уравнивающей иронии, внутри которой невозможно утверждение какой-либо универсальной сверхидеи.
А метамодерн продолжает осознавать невозможность сверхидеи, продолжает осознавать невозможность сверхидеи, но что он делает? Начинает "серьезно" в нее играть. Вот это тоже очень интересная штука. Играть в сверхидею. То есть с одной стороны, да, все, ну какие метанарративы, какие большие идеи, как во что-то вдохновиться, энтузиазм и так далее, но нет, можно делать по-другому, можно играть в эту идею.
Невозможность сверхидеи, но предложение в нее играть. И в любой момент можно остановиться. Мне кажется, это очень интересно проявляется сейчас в том, как психотерапевты обходятся с приверженностью к каким-то подходам. Сейчас эта приверженность совершенно иначе устроена. С одной стороны, люди говорят "вот да, у меня эти идеи есть, я принадлежу этому", но вообще я еще немножко вот это, а еще немножко это, а вот сегодня у меня такое настроение, и я сегодня другой.
Метамодернисты используют такое понятие как структура чувства. Мне очень понравилось это понятие, потому что оно очень похоже на то, что, например, Джанни Франчесетти называет предгештальтом. То есть структура чувства – это аффективное состояние пребывания в здесь и сейчас до его осмысления.
И вот метамодернистская парадигма говорит о том, что вот эту структуру чувства уловить, ухватить, описать – это очень важно. Не нужно делать из нее какую-то очень сложную концепцию, нужно просто что-то ощутить, дать почувствовать, осознать что у времени, у эпохи, у нашей с вами эпохи есть определенная переживательность.
Это интересно. Возьмем, например, песню, которую я вам дал послушать. Это удивительное творчество группы "Хадн Дадн" - эти песенки сотканы из чего-то очень обыденного. Ничего большого, нет грандиозного. "Я переведу тебе 900 рублей на Киви кошелек" - вот такая песня. Но мы что-то чувствуем, что-то переживаем, какие-то воспоминания. Пишут, что метамодернистский дух часто немножко ностальгический. Отсюда это увлечение фотографиями панелек, пленочной фотографией и так далее.
Вот, например, пишет Люк Тернер в манифесте метамодерниста (я не буду вам весь читать, хотя он любопытный, можно найти его в сети), один фрагмент звучит так: "Мы предлагаем прагматический романтизм". Вообще удивительное высказывание, да? Прагматический романтизм. Как может быть романтизм прагматическим? Ну вот она, эта осцилляция.
Небольшая ремарка здесь для тех кто знаком с книгой "Теория гештальт-терапии" (Перлз, Хефферлайн, Гудман) - мне кажется она вся написана в этом ключе - прагматический романтизм.
И далее Тернер пишет - "Свободный от идеологического крепежа. Таким образом, метамодернизм означает подвижное состояние между и за пределами иронии и искренности, наивности и понимания, релятивизма и истинности, оптимизма и сомнения. Погоня за множеством несоизмеримых и скользящих горизонтов. Мы должны идти вперед и осциллировать".
Немножко про новую искренность скажу, нельзя про нее не сказать, тоже важное понятие. Честность и прямота, такая жесткая прямота и честность – это качество постмодерна. Речь постмодерна безжалостна. Она открывает неудобную правду, констатирует конец эпохи.
А метамодерн, напротив, старается смягчить удар от столкновения с миром, подавая его через мягкие эстетические ценности. В некотором роде оставляя тому, кто что-то слышит, самому решать, интерпретировать, вырабатывать какое-то решение.
Искусство метамодерна, обращаясь к чувствам, может являться выходом из ситуации, где красота оставлена за эстетикой. И в каком-то смысле можно сказать, что метамодерн создает некоторую новую сакральность, объединяющую людей через их повседневность.
В повседневном находится что-то возвышенное, что-то особенное. То есть, как я понимаю эту идею, - что-то потрясающее, идеальное - оно не где-то там. Не на небесах, не в будущем. А вот здесь и сейчас, здесь и есть ценность.
Поэтому вы увидите в произведениях метамодернистов очень много изображений чего-то простого и обыденного. И причем изображения не как это было у постмодернистов в таком часто мрачном виде, какие-нибудь эти фотографии питерской кухни мрачной и так далее. Нет, а как раз наоборот, в очень трогательном, красивом, таком нежном виде.
Надо было рассказать про "смерть автора", которая в постмодерне была "смерть автора", а в метамодерне "смерть-смерть автора", как они об этом сейчас пишут. Кратко если - идея такая, - цитирование и заимствование, если в постмодерне это было неким событием - типа, кто-нибудь украл что-нибудь там друг у друга и сделал из этого художественное произведение, громко про это говорил - то в метамодерне это никого уже не впечатляет. То есть все у всех заимствуют, и это ничего такого.
Метамодерн возвращает новую простоту в смысле доступности для каждого при ментальной сложности. Это выражается в упрощении языка, использовании простых оборотов, принадлежащих всем. Детскость, дилетантизм, подчеркнутая простота, что-то простое, то, что все могут делать.
Новый дилетантизм - это полное стирание технически-интеллектуальной ментальной границы между профессионализмом и дилетантизмом, элитарностью и массовостью, сложностью и простотой.
Здесь, конечно, никак я не могу обойти вниманием то, что наша с вами профессия психология теперь тоже... ну, кто сейчас не психолог? То есть есть масса людей, которые не то чтобы сильно учились, но уже как-то могут в это войти, этим заниматься. Тоже интересная вещь.
Но я думаю, что это связано не только с кризисом образования, спросом и так далее - здесь, похоже, есть еще философско-культурные корни. Создание демонстративно простых, детских произведений, бунт против самой профессии, против ее сложности, институализации, размывание границ между академическим и неакадемическим.
Теоретики пишут про метамодернистские идеи, что в 21 веке художественное высказывание уступает место художественной практике. Что это значит? Перформанс и хэппенинг без сомнения являются наиболее актуальными формами художественного искусства. Они привлекают свободой средств, выражением мыслей, непосредственной близостью к зрителю. То есть акт творения происходит непосредственно здесь, сейчас.
Перформативные художественные практики направлены (вот мне это определение нравится) на конструирование некого эмоционального опыта, впечатления, без необходимости его вербализовывать. Так как интерпретация заведомо понимается как неполная, не имеющая возможности пробиться к авторской позиции, если вообще эта позиция как-то конституируется.
То есть речь идет о том, что в современном искусстве (я уже немножко говорил про это) вы приходите на выставку и там что-то можно потрогать, уронить, что-то упало, вы к чему-то прикоснулись, какая-то музыка, связанная с ритмом вашего сердца, заиграла. И какую-то концептуализацию вы порождаете сами.
Отрицая метафору "мир как текст", получившую развитие в начале 21 века, метамодернистское знание призывает к другому взгляду - не мир как текст, а как множественный перформативный акт. То есть действие вернуло ценность практическому знанию, действие становится важным, непосредственно какое-то движение, какой-то поступок.
Когда я это прочитал, я сильно впечатлился и вспомнил кое-что. В каком-то году, это было, наверное, лет семь назад или шесть, я был на семинаре у гештальт-терапевта из Нью-Йорка, у Майкла Миллера. И я на этом семинаре злился, с коллегами сплетничал, ругался. И мне кажется, меня почти могли оттуда выгнать, но не успели - семинар закончился.
Почему? Потому что Майкл работал следующим образом. Выходил клиент к нему, что-то рассказывал, и дальше он предлагал ему какое-то действие - например, вместе пройтись или классическое - как-то держаться за руки. Или еще что-то такое сделать, или представить что-то, вообразить и оказаться вместе в каком-то образе. Вот это то, что делал Майкл. И на этом сессия завершалась.
И я, как теперь понимаю, человек постмодернистской эпохи, вопрошал к Майклу: "Майкл, все было очень красиво, правда, очень эстетично, переживательно. Можете объяснить, а что вы делали?" И самое главное, почему я был ужасно недоволен, я говорил Майклу: "А где осознавание? Почему в какой-то момент этой сессии ты не задаешь вопрос клиенту, ну что-то из серии "что сейчас произошло для тебя?" или что-то такого плана?"
На что Майкл отвечал мне фразой, которая звучала так: "Гештальт-терапия - это джаз". И тут я прям вообще)... но прошло 7 лет, я познакомился с концепцией метамодернизма. Теперь я понимаю, что Майкл работал очень в русле этих идей. То есть важным являлся эмоциональный опыт, который переживался, и он честно оставлял всю интерпретативную активность, концептуализацию, осмысление, он полностью оставлял это клиенту.
И было ощущение, сейчас меня это впечатляет, что его не очень как-то беспокоило, озадачивало, он не смущался того, что этой части в самой сессии и даже потом в обсуждении не присутствовало.
То есть что я хочу сказать - у нас получается интересная история. С одной стороны, если уж мы говорим про гештальт-терапию здесь. У гештальт-терапии действительно есть такой инструмент, как эксперимент, конечно, это очень близко к таким современным идеям перформанса, хэппенинга и так далее.
И опять же, я подчеркиваю, что для меня эксперимент - это ни в коем случае не что-то похожее на упражнение бихевиоральное, то есть там не должно быть по определению никогда никакой заведомой цели. Это что-то, что рождается из ситуации.
Но вот интересно, что теперь получается следующая история - возможно, мы имеем дело с изменением этого концепта, когда эксперимент не озадачен тем, чтобы произошло осознавание на таком эксплицитном, явном уровне, а достаточно того, что происходит на уровне имплицитном.
Надо сказать, что подобные вещи, подобные голоса я встречаю не только в гештальт-парадигме. Например, у реляционных аналитиков тоже есть эта ценность непосредственного переживания, непосредственного опыта и движения, когда интерпретация может быть описана скорее как нечто прерывающее. То есть иногда интерпретировать - это прерывать. Это что-то навязывать, это вторгаться, потому что, смотрите, какой интересный здесь для меня мостик - интерпретация всегда как-то связана с каким-то нарративом. Невозможно интерпретировать, не будучи вписанным в какую-то смысловую концепцию. Если вы интерпретируете, рассказывает что-то клиент и вы что-то говорите про отношения его с мамой и папой - ну, вы уже в концепции, а если про какие-то психосексуальные аспекты, то тем более.
И еще скажу одно слово, как раз про интерсубъективное. Дело в том, что, как выяснилось, понятие атмосферы - это понятие, которое Гернот Беме вводит в эстетический дискурс в начале 2000-х годов. И идею атмосферы как некоторого важного концепта тоже относят к искусству метамодерна.
А у нас сейчас много говорится о том, что неким терапевтическим фактором является вот это интерсубъективное пространство, эта атмосфера, которая возникает между клиентом и терапевтом. Оказывается, что есть прямая параллель - Беме пишет, что современная эстетическая работа заключается, он прям так и пишет, в создании атмосферы. Помните, я показывал вам художника, который тайскую еду с людьми готовил.
Еще в такой давней книжке Маргарита Спаньелло Лобб Now for Next писала про флюидность, про молодое поколение как флюидное поколение. И вот мне кажется, что сейчас это действительно то, что я наблюдаю у людей поколения зумеров - с одной стороны очень много свободы за счет технологий, за счет какого-то такого переживания себя, а с другой стороны часто обнаруживается некоторая сложность в том, чтобы с чем-то идентифицироваться и тогда в чём-то остаться.
Это очень специфический способ переживания себя и своей идентичности, и часто это как проблема приносится в терапию. Причём проблема, которая не артикулируется как проблема, потому что ведь важно, чтобы было и то, и другое одновременно, важно, чтобы была свобода, но тогда может быть, это какая-то новая форма идентичности?
Я иногда просто по рукам бью себя, потому что думаю - я со своими какими-то древними воззрениями...
Может быть, это какой-то такой новый способ адаптации к тому, что опоры становятся ненадежными, на одну опору нельзя довериться? Такой опыт предательства опор... То есть какие-то фундаментальные опоры были разрушены, и тогда ни на какую из них нельзя опираться.
Метамодерн - это попытка найти новый способ быть в мире, где старые опоры разрушены, но потребность в смысле и подлинности остается. Это не возврат к наивной вере модерна и не цинизм постмодерна, а скорее особая форма "наивной искренности", которая знает о своей условности, но все равно выбирает верить и чувствовать.
В этом новом мире терапия тоже должна найти свое новое место - между структурой и спонтанностью, между осмыслением и переживанием, между профессионализмом и человечностью. И может быть, главное в этом - не бояться этой неопределенности, а научиться танцевать вместе с ней.