Винс не умеет прописывать сюжет
Гертруда Павловна Морозова — дитя семидесятых, чьё сердце замерло в тишине советской квартиры, когда за окнами ещё не забрезжил рассвет. Её жизнь была короткой вспышкой, зажатой в тиски строгого воспитания и серых будней. Она росла в достатке, но в холоде: родители, вечно занятые строительством светлого будущего на своих важных работах, любили её по-своему — через дисциплину и безупречные манеры. Гертруда была их «идеальным проектом», тихой и послушной девочкой, чья кротость стала её же проклятием.
В школе её ждала не доброта, а колючий шепот одноклассников. Её внешность, не вписывавшаяся в каноны детской красоты, стала мишенью для жестокости. И хотя учителя порой заступались за неё, Гертруда молчала. «Хорошее воспитание» научило её глотать обиды, замуровывать их внутри себя, превращая собственную душу в склеп. Ей было легче сломаться, чем закричать.
К тринадцати годам мир вокруг неё начал трещать по швам. Рождение младшего брата окончательно вытеснило её на периферию родительского внимания. Единственным временем для встреч был ужин, но тяжёлый этикет запрещал лишние слова — они ели в гнетущем безмолвии, под мерное тиканье настенных часов. Именно тогда начались кошмары.
Каждую ночь к ней являлся Он. Высокий, пугающе чёрный силуэт, лишенный черт лица. Вместо них — мерцающий, словно помехи на старом телевизоре, экран. На нём сменялись зернистые черно-белые кадры, которые Гертруда не могла разобрать, но чувствовала их липкий ужас.
Тень начала просачиваться в реальность. Девочка боялась закрывать глаза, слушая, как в углах комнаты ворочается тьма, и ощущая на себе чей-то немигающий взгляд. Светильник-ночник, её единственный защитник, покорно гас к пяти утра, оставляя её один на один с шорохами. Постепенно кошмары изменились. На смену ужасу пришёл странный, наркотический покой. Сны стали убежищем, где она могла расслабиться, прежде чем проснуться в ледяном поту. Это было затишье перед бурей, длившееся два месяца.
Последний сон был иным. Гертруда очутилась в пространстве, пахнущем сырым мясом и старой пылью. Перед ней, покачиваясь, висел лоскут вытянутой, багровой кожи с едва различимыми, вытатуированными знаками. Вокруг копошились они — аномальные твари, порождения гнилого бреда. Хищные пасти, забитые игольчатыми зубами, расплывались в приветливых, голодных улыбках. Насекомые ползали по их окровавленным телам.
Хрустнуло колено. Гертруда обернулась. Тот самый мужчина с телеэкраном вместо лица шёл прямо на неё. В его движениях сквозила зловещая уверенность, а в руках тускло поблескивало лезвие топора. Он грубо толкнул её к висящей коже, возвысился над ней, как палач, и замахнулся для последнего удара.
Вспышка боли, перешедшая в абсолютную пустоту. Крик, застрявший в горле. На утро в её комнате нашли лишь остывшее тело — сердце не выдержало давления первобытного страха.
Прошли десятилетия. Теперь Гертруда — часть СКИРПЛ. Она давно смирилась со своей участью: быть вечной гостьей в чужих снах. Но в ней нет былой злобы. Для «хороших» детей она становится лишь мимолетным параличом, тихим шорохом и парой глаз, наблюдающих из темноты. Порой она даже позволяет себе ребячество. Гертруда до сих пор с призрачной улыбкой вспоминает, как однажды вломилась в чей-то сон в нелепой клоунской маске и с метлой наперевес. Ребёнок тогда не испугался, а залился хохотом. Это было... нелепо. Но в этой нелепости было больше жизни, чем во всей её короткой судьбе в сером октябре семидесятых.
