макс, кей и странный период их дружбы
[повествование идет от лица макса, поэтому: «па» – ники, «папа» – эрик. начинаем с лета после выпускного кея и движемся на полгода вперед. в начале обоим по 17; к концу максу 17, кею – 18]
– кей вечно разговаривает руками. а еще телом, легким поворотом головы и силуэтом улыбки
– макс каждый раз забывает об этом, пока они порознь, и каждый раз нелепо засматривается, встречаясь вновь
– июньская жара в южной каролине плавит мозг. они спасаются колой со льдом и тенью на веранде. помогает едва-едва. даже топить друг друга в бассейне больше никаких сил
– кей потягивается на лежаке, закидывая длинные руки за голову, коротко улыбается и щурится на солнце. а потом надвигает на глаза козырек и опять заводит разговор об этой своей, с которой у них что-то было на выпускном. ну, не «что-то», а вполне конкретное. пьяная ебля. первый секс. максу за него слегка неловко. или не слегка. он не уверен, что стал бы рассказывать о подобном – хотя, конечно, пережив первый стыд-позор-боже-ну-и-еблан-же-я, точно запилил бы кружков двадцать
– «да не, она правда клевая, – настаивает кей. – я вас познакомлю»
– сегодня – все его жесты и мимика, чтобы говорить о девчонке. макс надеялся, они этого избегут. у одноклассников только и разговоров о том, кто с кем встречается, будто с началом пубертата у всех отвалились увлечения, кроме секса – уже случившегося или еще только предвещающегося
– «м-м», – тянет макс, отводя глаза и серпая коктейлем через трубочку. ему не то чтобы не интересно. просто как-то… он не уверен. не завидно, нет. но есть какая-то проблема в том, когда кей говорит о мелиссе. это неприятное чувство в животе. может, как говорит па, «чуйка на мудаков». может, что-то еще
– ясно одно: в гробу он видал с ней знакомиться
– а вот куда деваться от цепкого энтузиазма кея – неясно нихрена
– «мочи, мочи, мочи!» – шепотом орет кей, настойчиво хлопая его по ляжке
– макс достает меч, готовясь мочить, но передумывает: он в узкой пещере, скорее, зомбаки замочат его. в жопу. он отступает в проход и ставит блок. теперь мертвые ублюдки его не достанут
– они укрылись в автобусе вайлдс-бойдов, пока папа поволок половину их тусовки куда-то вглубь национального парка. дэн и мэтт, засобиравшиеся с ним, пронюхали, что они с кеем останутся здесь, и свалили на них мелкого – но он вроде спит, так что все окей. юна покосилась на них, когда макс запустил майнкрафт, и скрылась на своей кровати с айпадом в руках. они с кеем не стали настаивать
– кей разочарованно вздыхает, отталкивает его руки и привычно плюхается ему на бедра: «у тебя вообще есть типа… достоинство?»
– макс бросает быстрый взгляд вниз, цепляясь за темные ресницы и радужки, глядящие ему куда-то то ли в глаза, то ли в ноздри, прежде чем вернуть глаза на телевизор: «а возле чего ты щас лежишь?»
– на периферии кей показывает пальцами сантиметров пять и корчит разочарованное ебало. придурок
– «ты знаешь способ сделать его больше», – выпаливает макс быстрее, чем успеет подумать об этом дважды, потому что па прав на сто процентов: лучшая защита – нападение
– глаза кея комично расширяются – ха-а! ха-ха, хи-хи, хе-хе, – и макс, торжествующий от победы, не замечает, как зомбарь нападает сзади
– кей гогочет, взрывая странное чувство в животе. которое, к счастью, быстро забывается, когда они слышат снизу звонкое:
– упс. нот хе-хе. кей тоже притихает. тяжело вздыхает, свешиваясь с его колен, и затаскивает сонного и помятого брата на себя
– «ты только маме с папой это не говори», – без особой надежды в голосе просит он, пытаясь пригладить и без того буйные кудри, только сильней распушившиеся после сна
– «сюка!» – повторяет мелкий, явно забавляясь, зевает и пристраивается головой на груди, снова утихомириваясь
– кей стонет, сжимая переносицу
– макс одаривает его еще одним ха-ха-отсоси взглядом, треплет младшего из вайлдс-бойдов по вихрам, и даже виртуальная смерть больше не кажется такой обидной
– злиться на это тупо и бессмысленно. и все же он злится
– потому что его друг – феерический долбоеб. планы на будущий год – в пизду. планы после выпуска – туда же
– и, походу, в одну с ними свалку че-то типа доверия, в которое он верил, как тупой слепошарый котенок, которого еще не забрали из-под мамки, чтобы вышвырнуть на трассе в километрах от города. какой же еблан. просто невероятно
– макс не уверен, что его злит больше: то, что мелисса залетела – а он как чувствовал, когда думал, что это все какая-то хуйня, – или все-таки то, что кей решил просто нихуя ему не говорить
– пиздец, друг, думает макс, поднимаясь наверх. спасибо нахуй, распахивая дверь
– дышать, пальцем надавливая на ручку двери. вдох-выдох. не говорить хуйни
– «ты охуел?» – плюет он, влетая в комнату. вырывается, честное слово, само
– зато кей наконец отрывает взгляд от телефона, скользит глазами по его лицу. хмурится: «уймись»
– м-м, ага, думает макс. ставит стаканы, выпуская чипсы из рук, обхлопывает карманы и швыряет в него пригоршнем гондонов, без зазрения совести спрошенных у аарона, удобно подвернувшегося по пути из туалета. да, тупо, да, ебать драматично – но ему насрать. выражение лица кея сменяется с настороженного на… на… забавляющееся, сука. прищур, дернувшийся край губ
– «спасибо», – говорит он. ублюдок
– «пошел нахуй», – рыкает макс
– ему надо успокоиться. знает, что надо, но не может ни прикрыть глаза, ни придумать, как бы незаметно подышать. может только пялиться на мрачнеющее лицо кея. на то, как тяжело опускаются веки, как коротко напрягаются желваки, как нервно он поджимает губы, прежде чем тихо, как-то… то ли зло, то ли расстроенно бросить: «вот поэтому я тебе нихрена и не сказал»
– почему-то резко пересыхает в горле и становится тяжелее дышать
– «охуенно», – выдавливает. он, оказывается, еще и виноват
– «мир не вертится вокруг тебя», – произносит кей тихо
– «я не… – дыхание перехватывает, взгляд мутнеет. он сам не понимает, почему ему стало так… так. – иди нахер», – выдыхает
– «окей», – дергает плечами кей и демонстративно опускает глаза на телефон, отрезаясь, отгораживаясь от диалога
– макс пялится на него как какой-то жалкий идиот
– моргает. и еще. и еще, пока картинка снова не обретает четкость
– они еще никогда в жизни так не срались
– кей его игнорирует. макс игнорирует в ответ
– сначала он думает подойти и извиниться, а потом, глядя на то, как кей скользит по нему невидящим взглядом и скрывается в десятом часу вечера в коридоре с ключами от чьей-то машины, решает, что пошел нахуй
– макс только сильнее ощетинивается: «все у меня нормально»; «а мне с хера ли знать, че с ним?»; «не хочу я с тобой разговаривать»
– он знает, что па пытается помочь, а папа – остановить его от помощи, но один хрен не легче
– на самом деле он даже сам не может понять, что его так вывело
– ну планы, ну ребенок. не его ж ребенок – так и хер с ним. да и мелисса вроде ничего. выглядит как дорогая пустышка – но только выглядит. она оказалась куда лучше, чем макс о ней думал, в те пару раз, что они пересекались в июне. один раз даже сообща свели кея с ума обсуждением теплиц, почв и самых экологичных удобрений после тусовки, с которой слиняли к океану – подальше от долбящей по вискам говеной музыки и летней духоты переполненного подростками дома. с универом и планами на год в германии с кеем, о которых они начали думать еще два года назад, обидно – пиздец, но если кей ведет себя как идиот, удачи. макс уж как-нибудь переживет
– перебесится, перегрустит, а потом переживет
– казалось, что свалить от кея и всей его хуйни будет правильным решением
– он начинает жалеть об этом практически сразу, как оказывается дома. родители на работе. он от безделья гоняет их с кеем разговор, его лицо и глухость голоса, пока копается в земле, пока колесит по городу на велике, пока готовит с ба абрикосовый пирог, пока рубится в комп и проигрывает, потому что нихуя не может сосредоточиться. даже пока зависает у вилли, и тот тычет его в щеку, выдергивая в реальность; смотрит, встревоженно вскинув светлые брови: «ты чего такой пришибленный?»
– хороший, блядь, вопрос, думает макс, снова сосредотачиваясь на гта в телеке
– просто… мать родила его в девятнадцать. она была накроманкой и ебанашкой. может, и есть. он с ней толком не общается, но она была… он не уверен, что она была полностью трезвой в их последнюю встречу полтора года назад. из тех лет, когда жил с ней, макс, к счастью, нихрена уже не помнит. но судя по тому, что мельком оброняли отцы, образцовой матерью она не была
– возраст не может быть просто цифрой. тревога, обида и черт пойми что еще не могут быть просто ощущениями
– «кей все-таки не приедет?» – спрашивает па в пятницу после работы. через пять дней начинается школа. макс глотает желание закатить глаза и терпеливо мотает головой вместо этого
– он знает, что па все пытается компенсировать то, что ему недодали, пока он сам был ребенком, и знает, что ему он всего дает с головой. предки у него правда клевые. просто он в последнее время какой-то неклевый сам. его все выбешивает с полпинка, и он неделями отходит. но пытается сдерживаться. смотреть в папин тухнущий взгляд куда дерьмовее, чем прикусывать щеки изнутри от желания гаркнуть, чтобы не приставал
– сейчас взгляд не тухнет, но уголки губ опускаются. па коротко кивает и отворачивается, чтобы перевернуть шипящие на гриле котлеты. макс тычет острым концом ножа в помидорную мякоть, от которой ничего, наверное, не останется, когда уже будет можно собирать бургеры
– он периферией улавливает, как папа подсаживается рядом. смотрит на него, будто готовится доебаться, хотя все эти дни сохранял нейтралитет и пытался дать ему переварить всю хуйню самостоятельно
– но, видимо, акция окончена, потому что реально доебывается: «слушай, почему ты так расстроен?»
– ха, блядь. вопрос на миллион
– «потому что», – бормочет макс, отказываясь поглядеть на него
– папа вздыхает. они с па обмениваются взглядами, которые макс больше чувствует, чем видит. значит, экзекуция продолжится, а?
– «а поточнее?» – подтверждая его догадку
– «потому что пошел он в жопу»
– «да потому что… – пытается он снова. да бля. в пизду. – ребенок в восемнадцать – это пиздец»
– никто не замирает, не затихает, не ведет себя странно. котлеты шкварчат на огне, разнося по веранде запах специй; из открытых дверей кухни тихо доносится знакомая попса на английском; родители смотрят на него в упор, но без осуждения
– вместо того, чтобы штрафануть его за мат, папа подается вперед, и от плеча по телу расходится волна тепла, когда он кладет тяжелую ладонь, легко сжимая через лонгслив. согласно мычит: «ага. я был почти вдвое старше, когда у нас появился ты»
– макс оглядывается. папа смотрит ему в глаза, чуть изгибая край рта в улыбке
– «я все равно охреневал», – кивает
– не охренеешь тут, когда жил себе припеваючи, а потом оп – и ребенок. какашки эти, слюни, сопли и чем еще занимаются мелкие
– «ну так», – буркает макс. он будто о чем-то другом
– папа смолкает. вздыхает в конце концов, потирая плечо: «не то чтобы это во власти кея, да?»
– «ничего. просто говорю. с тебя, кстати, штраф», – а, вот оно
– папа фыркает, отпускает плечо и треплет его по давно не стриженному затылку. максу хочется заскулить. он ощущает себя крошечным. тупым. каким-то, блядь… хрен вообще поймешь каким
– па ставит поднос с котлетами перед ними на стол, набирает полные руки разрезанных булок и снова отходит
– «помнишь, – говорит, коротко глянув через плечо, – когда эндрю и нил ждали эстер?»
– реально? проеб кея типа релевантен очевидному не-проебу эндрю и нила, которые сколотили карьеры, объездили всю планету, прожили вместе полжизни и наконец решили завести детей?
– «не то чтобы они не могут заказывать себе доставки каждый день, да? – гудит па. а. видимо, про те литры соуса и тонны лазаньи, из которых ему еле-еле выделили по пиале. – мне самому просто было спокойнее от мысли, что хотя бы от этого головняка я их избавлю, забив морозилку. тебе не надо забивать кею или мелиссе морозилку, – спохватывается он, бросая быстрый взгляд и следом – пару горячих булок папе в руки, которые тот ловит и выкладывает на стол. – но неплохо было бы просто дать ему знать, что ты рядом»
– ага, блядь. че-то кей не выглядел так, будто он ему нужен рядом
– «а ты ни с хрена ли не должен, – па звучит удивленно. – просто гораздо легче, когда ты знаешь, что твои близкие получают помощь»
– «я ему нахрен не сдался», – признается макс на выдохе. не хочет думать о том, насколько глуше выходит. ощущается тошнотворно честно и до стыдного по-детски обидно
– «с чего ты это взял?» – осторожно уточняет папа
– «с того, что он даже не сказал мне нихера. если бы я случайно не услышал, узнал бы его из инсты через полгода»
– «я не думаю…» – начинает папа
– «он тебе это сказал? – прерывает па. – ты всегда сразу хочешь всем рассказывать о своих проебах?»
– макс ничего не отвечает, потому что ответ очевиден. нет, не хочет. но он думал... они с кеем обычно рассказывают друг другу о всей хуйне, не стесняясь поныть о собственной тупости, чтобы услышать пару минут спустя что-то типа: «ну ты и лошара. да ладно, все будет окей»
– если бы он пришел и сказал... ну, кей не пришел, а макс теперь сам не знает, что бы ему ответил
– родители до смешного синхронно вздыхают, и папа тянется еще ближе
– хочется самому себе дать по ебалу, но вместо этого он дает себя обнять
– от папы знакомо пахнет остатками тяжелого парфюма и фруктового геля для душа, и макс чувствует себя таким, таким маленьким. как когда-то в далеком детстве, когда уткнуться в его футболку, измазав всеми вытекающими из лица жидкостями, было лучшим утешением
– папа складывает подбородок ему на макушку, хотя макс, вообще-то, уже почти дорос. вздыхает в волосы: «быть подростком – то еще испытание»
– макс дышит в него, греясь от тепла его тела. угольки раздражения внутри будто обдают из лейки. затухают, шипяще попыхивая. может, опять разгорятся от какой-нибудь хуйни, но пока нет. пока пщ-пщ-пщ, и максу впервые за неделю спокойнее
– «для тебя оно было испытанием?» – спрашивает наконец глухим бормотанием в плечо
– «ну, – призадумывается, – вроде как. но я встретил ники, и стало весело»
– а потом слышит фейково возмущенное: «поставили меня жарить булки, а сами?!» – и его со спины обнимает еще пара рук, невесомый поцелуй приземляется на макушку, и улыбка перестает ощущаться натянутой
– он снова жмет на экран. телефон еще раз проигрывает короткое видео из профиля кея с, кажется, какой-то новой танцевальной связкой. крутой. выебонской. макс бы в жизни не смог
– не будь долбоебом, просит он себя. не будь. напиши че-то. хоть сраный палец вверх. он же не будет злиться вечно – никогда не злился. наверняка уже отошел
– он прикусывает подушечку большого пальца, задумываясь, и касается белой строки для ввода комментария. скользит к кружку эмодзи. пучеглазый смайлик. смайлик с большими умиляющимися глазами. смайлик с закушенной губой. боже
– он выключает телефон, ничего не отправляя. как долбоеб
– школа немного позволяет растрясти крутящиеся заедающей пластинкой мысли
– засасывает в свою рутину через хуй-колоду составленного расписания, ноющих и вместе с тем весело галдящих об окончании каникул одноклассников и учителей, у которых уже вот прям с первого дня нет-времени-на-раскачку, так что жопы в зубы – и вперед
– все вроде окей. но он думал, что все еще по-летнему теплый сентябрь, пахнущий школьной столовкой, грилем по пятницам и петрикором после дождей, будет проводить с кеем
– видимо, думать надо было меньше
– хотя, блядь, куда уж меньше-то
– «привет», – набирает он, заметив кея в онлайне. стирает. когда они, блядь, в последний раз писали «привет», а не вкидывали рандомную хрень в любое время суток? боже, блядь. ебаный стыд
– нет ни одной объективной причины так загоняться из-за этого, но вот он здесь, посреди школьного коридора, пока вилли и рэм свалили покурить, заговорщически кинув ему что-то о наблюдении осенней листвы, потому что рядом проходил мистер ланг. придурки
– сентябрьское солнце жарит в спину, и он приваливается затылком к окну, крутя, вертя и хуевертя мысль о том, когда все успело стать так по-идиотски
– макс помнит его столько, сколько помнит себя. они ведь знают друг друга как облупленных. макс помнит, из какой тарелки он любил больше всего есть, когда был пиздюком (с человеком пауком. он ее таскал с собой повсюду, наверняка напрягая предков своими околоаутистичными приколами); куда запихивал шмотки в день генеральной уборки (кубарем на верхнюю полку шкафа в гардеробной, пока они все однажды не вывалились на дэн); как все три раза опухал от слез после просмотра «хатико»; как пискнул, когда ему прокололи ухо; когда и с кем у него был первый секс. или знали, получается?
– да боже, бля. надо просто перестать выебываться и написать
– он еще раз тыкает по строке ввода. «привет», в принципе, не так уж и плохо. хотя лучше, наверное, «эй», чтобы не казалось…
– «макси», – видит он тут же прочитанное в самом низу. прилетевшее с секунду назад
– все тело тут же обдает жаром, и он жмурится. пара секунд – один, два, три… выдох, – и волна накатившего стыда отливает. это же кей. если он написал первым – не чтобы стыдить. наверное
– ладно. ладно. хорошо. так даже легче. значит, он больше не собирается его игнорировать. слава богам
– «смотри», – бормочет папа, едва ощутимо тыча его теплой рукой в поясницу сквозь худи
– макс ведет головой, продираясь взглядом сквозь разнолицую, разноголосую толпу, потоком поваливавшую в зал. в гомоне и стуке колесиков чемоданов пытается выцепить знакомую фигуру, привычный пучок из брейдов на макушке или этот его чекпукский заношенный красный худи для путешествий, который макс стаскивал уже столько раз, что не сосчитать
– темный полуразвалившийся пучок, чекпукский худи – есть. сонный взгляд, цепляющий его лицо, и тут же расплывающаяся по лицу улыбка – широкая-широкая, растапливающая, – тоже в наличии
– макс обнимает его, и кажется, что наконец выныривает из-под толщи воды. зарывается носом в шею, вдыхая самолетную духоту, пот под дезодорантом и этот знакомый-знакомый запах, который есть только у кея. мир обретает баланс. перестает гудеть фоновой тревогой в башке
– кей немного отстраняется, обхватывает ладонями лицо и смотрит-смотрит-смотрит, улыбаясь
– а макс просто человек. как он может не залыбиться в ответ?
– «привет, придурок», – вздыхает кей, морщит нос и подается вперед. стукается лбом о лоб. макс прикрывает глаза, чтобы не пялиться на него через этот нелепый рыбий глаз
– «сам придурок», – отмахивается и тянется ладонью к шее, кладет руку на позвонки. кожа теплая-теплая. выбившиеся волоски на затылке жестко-мягкими кудряшками
– «вы закончили, малышня?» – гудит папа сбоку, и кей обдает фырканьем его нос и губы, а потом наконец нехотя отрывается
– макс еле давит разочарованный вздох. ну ничего. дома… дома будет дома
– «привет, – папа тянется, и кей приваливается к нему для короткого объятия. – чемодан?»
– папа удовлетворенно кивает: «ники спрашивает, ставить ли уже лепешки для тортильи в духовку. мы сразу домой?»
– «да!» – синхронно выкрикивают они с кеем. переглядываются. фыркают
– кей смущенно улыбается: «есть хочу – умираю»
– макс закидывает руку – кей лежит с закрытыми глазами, положив ладонь на живот. закидывает ногу – край губ лениво тянется, пока не прорезается намек на ямочку на щеке. наваливается половиной тела, и вот теперь – вот теперь это жизнь. кей гудит и закидывает руку ему на плечи, зевая в волосы
– «ну че… – гудит, – школота?»
– макс тычет придурка в наевшееся брюхо, и кей говнисто лыбится из-под прикрытых век
– «ты че, бля, приехал, чтобы меня бесить?»
– макс закатывает глаза и – ой, бля – зевает, когда кей зевает снова
– «пошел в жопу, бля – это во-первых, – кей фыркает, – а во-вторых, ты в самолете, что ли, не выспался?»
– «не-а-а», – и он зевает снова. а потом стонет, переходя в глухой ржач, и прикрывает лицо запястьем
– господи, блядь, думает макс. как я по тебе скучал. аж неловко. хотя не, не особо
– «в соседней кабинке орал младенец, – вздыхает кей, – и это окей, он же младенец. двенадцать часов – мне, так-то, тоже в какой-то момент захотелось поорать. но я надел наушники, а потом дошло, что скоро орущий младенец…» – он осекается, задерживая дыхание и коротко бросая на него взгляд из-под руки, который макс все равно улавливает периферией
– «будет твоим и отомстит за тебя?» – подсказывает и сам невольно на секунду задерживает дыхание, путаясь в странном привкусе этой мысли
– но кей снова расслабляется под ним, прикрывает глаза и кивает, опять начиная улыбаться: «ну типа», – и макс не может не улыбнуться в ответ
– они засыпают на его кровати в обнимку – привычка, оставшаяся со времен, когда кей, не зная, как утихомирить его подступающие слезы, обнимал, и макс стихал, насупленно пыхтя в него, – потому что скучал он по кею просто пиздец, и чтобы так ссориться – тоже пиздец и никогда больше
– а утром максу совершенно насрать на долгие взгляды родителей на кухне после того, как папа пришел убедиться, что он поднялся в школу
– он внутренне напрягается-готовится, затягивается – и все равно, кашлянув, жмурится от едкого вкуса травы, оседающего в глотке. по-прежнему блевотина, а он, видимо, по-прежнему долбоеб, раз не сдается. тот единственный раз с рэмом и вилли был давненько, а трава мерзкая-премерзкая, как и тогда
– макс раскрывает глаза, и комната размывается, а потом возвращается в фокус с цветными пятнами, будто бликами стратоскопа
– еще не накрыло. пока это просто интермиссия между реальностями. и он ждет, вытягивает руку в воздух и смотрит, как пальцы кея с коротко стриженными ногтями забирают косяк. уломать его было легче, чем макс рассчитывал. настораживающе легко. эх-ах, чего только не творит пубертат с хорошими мальчиками
– но макс особо не настаивал, а кей совершенно не отнекивался, так что нет причин загоняться из-за этого
– он поворачивает голову и смотрит, как натягивается смуглая кожа на пике скулы, когда кей затягивается, заставляя вспыхнуть подожженный край самокрутки. отнимает длинные пальцы от лица, прикрывает глаза, держит дым во рту и наконец выдыхает, размыкая губы, выпуская витиеватые линии дыма в воздух
– его профиль высвечивается в рыже-красном осеннем закате, единственно освещающем смеркающую комнату через окно
– макс невольно сглатывает. невольно думает об этом снова
– мысль навязчивая, как ебаный паутинный клещ, и совершенно банальная: что, если он влюблен. не абсурдная. влюбиться в кея чертовски просто: в ямочки на щеках, в широкие, растапливающие улыбки, в красивые руки с длинными пальцами, в мягкие, но крепкие объятия, в танцевальную плавность движений
– его тепло по правую сторону греет руку, но мысль обдает кипятком всю грудину
– но от нее почему-то не становится страшно. зато пиздец как тревожно – это да
– «ты че?» – губы кея тянутся в ленивой широкой улыбке, глаза прикрываются
– макс выдыхает, чувствуя, как смех пузырится в глотке: «да так…»
– кей фыркает, закатывает глаза, и макс видит по тому, насколько медленней становятся движения, что его накрывает
– «запоминаю тебя не в говне и детской отрыжке», – бормочет он, и кей удивленно оглядывается
– и макс совсем, совсем не думает. он подается вперед, кладет ладонь на теплую кожу щеки и тянется, тянется, тянется. все тело легкое-легкое, а кожа на пике скулы мягкая, когда он мажет кончиком носа по ней и чувствует прерывистый выдох на подбородке. смех кея стихает
– приходится приподняться, сглотнуть удивление его взгляда. мысль отскакивает в сторону, но макс моргает, смотрит в широко распахнутые знакомые глаза, и она возвращается
– он либо влюблен, либо нет. есть только один способ это выяснить
– поэтому он прикрывает веки и клонится, пока не чувствует тепло дыхания и мягкую кожу губ
– прикосновение отзывается жаркой волной, сбитым ритмом дыхания
– «чувак… чувак», – но кей смеется и уворачивается. он, блядь, смеется, смущенно прикрывая глаза и нос ладонью, а когда смотрит снова, его взгляд мягкий, но серьезный
– «я больше не… под чем-то не трахаюсь»
– а, о… о-о… ну и ладно. макс сам без понятия, с хрена ли становится так весело, но он поддается этому ощущению, позволяя кею обнять себя за шею, и утыкается в него для приступа глухого ржача
– «а кто тебе предлагал трахаться?» – смеется макс
– «ну-у, э-э, а че это было?» – растерянно уточняет кей между выдохами
– «рубрика ‘эксперименты’», – и почему-то чувствует, что если он предложит снова, когда мысли не будут разбегаться в стороны, как сраные комариные личинки, опускающиеся на дно бочки, кей согласится
– «бля-я, а помнишь, как мы ее устраивали на кухне?» – дыханием мажет по лицу
– «о боже, – макс вспоминает. родители тянули улыбки и нехотя, но смело пробовали их творения. – бля… ты жрать не хочешь?»
– «пока нет… или да… а у нас есть сыр и-и-и… джем!»
– макс фыркает с изменившегося темпа его говора, скатывается и тянет за руку. комната по бокам расплывается, и он падает на кея обратно, прихлобучивая его собой: «попозже… через э-э…»
– «три минуты. три секунды. секундочки»
– дурацкие хихиканья рвутся из груди, как стайка взмывающих в воздух маленьких пенниц
– «ау! – кей дергается, подаваясь вперед, и наверняка делает себе еще больнее, потому что он драматичный придурок. – да бля… я не хочу остаться лысым в восемнадцать»
– «прикроешь проплешины объемом», – бормочет макс и, гоготнув, уворачивается, когда кей откидывается, пытаясь шлепнуть его по руке. прилетает по ляжке. макс тут же шлепает его по спине в ответ
– кея не было здесь неделю, пока он мотался на гендер-пати и повидаться с семьей, а максу кажется, будто целую вечность. нелепо, неловко и все такое, но эх-ах, что теперь делать, если он до того привык к рутине, в которой кей есть, что привыкать к рутине, в которой кея нет, не хотелось совершенно
– «я щас эрику расскажу, что ты дерешься», – буркает кей
– «а я расскажу, что ты первый начал»
– «не надо мне ничего говорить!» – кричит папа из коридора
– макс щерится, довольно посмеиваясь себе под нос, возвращает расческу в зубы и принимается распускать следующую тоненькую косичку. одну за другой. почти медитативно под бубнеж телевизора, похрустывания чипсов в зубах кея и его же редкие ойканья. но будто макс виноват, что у него пиздец какие мелкие кудри, которые черт разберешь. шел бы к брейдеру, хули
– «у тебя, кстати, больше шансов облысеть», – говорит кей спустя полминуты молчания, перебивая сериальные звуки полицейской погони из телека
– макс убирает изо рта гребешок: «с чего бы это?»
– «ну, мой отец точно не лысый, – многозначительно тянет. – а вот насчет твоего – мы не в курсе»
– «мои отцы не лысые», – возражает макс
– «ты знаешь, что я о том, который выстрелил тобой из члена»
– «фу, бля, – макс невольно кривится. – никогда не говори со своей дочерью о сексе. я сам»
– чудится, что кей замирает. что на секунду задерживает дыхание, прежде чем расслабиться сильнее, чем раньше
– «мы сейчас не о моей дочери, а о твоем потенциально лысом спермодоноре», – бросает на него взгляд кей, оборачиваясь. уголок губ приподнят – точно не чудится
– «неважно. у меня два очень нелысых отца. если что, уверен, они пожертвуют мне часть своих волос»
– «это так не работает, придурок», – фыркает кей
– «что, ты типа трансплантолог?»
– «не надо быть трансплантологом, чтобы знать это»
– «как же», – попугайничает кей
– макс обводит взглядом комнату кея – гостевую, трансформировавшуюся в его. постеры с майлзом моралесом, еще постеры с чекпуком, но в маске, так что, может, с питером паркером, хз, пара фоток с семьей, фотки с дядями, тетями и кузенами, фотка с друзьями (макс узнает мелиссу, саймона и больше никого не узнает, но ему и не шибко интересно), их совместные полароиды, развешанные под неоновой лентой
– зевает и приваливается к плечу, мажа по горловине носом. плед зажевывает их молчание. он вдыхает кофейный запах, въевшийся в футболку, и глядит на то, как палец кея замирает на черно-белом экране, но картинка размыта, и максу совсем не хочется фокусироваться, пока он сидит здесь, растрепанный мыслями. контрошки на носу – но это насрать, – зато кровь из носу надо выбрать экзамены на сдачу до конца семестра; рождество через месяц, и кей переедет в его комнату на две недели, пока эту займет кто-то еще; у кея красивые теплые руки, красивые длинные пальцы – и макс уводит взгляд в сторону, тупя глаза в экране
– кей издает красноречиво-тяжкий вздох, и макс промаргивается, фокусируется на айпаде с открытой хентай-мангой, которую сам и сунул кею под нос. может, зря, может, нет, но…
– «тебе вот этого хуястого – сюда», – говорит он, глуша смешок в плече
– кей фыркает, приваливается щекой к его макушке: «нахрена»
– мысль прыг-прыг, но макс ее дыщ-дыщ, потому что усложнять совсем-совсем нет желания. кей рядом, и его фыркающие смешки, перекатывающиеся в звучный ржач, и улыбки украдкой и напрямую, и объятия со спины и не со спины, стоя, сидя и лежа – тоже
– «на большой член, разумеется»
– «о нет, не надо мне еще больше»
– макс давится удивлением, косится на него, а потом, его просто, бля, пробивает: «еба-ать, вот это самооценка»
– «это объективный факт», – бормочет кей, смахивая страницу вправо
– голые парни в айпаде говорят об уроках. что
– «они старшеклассники?» – недоверчиво водя глазами по восьмикубиковым торсам анимешных пацанов
– «ватафак… – вздыхает макс. – че они такие раздутые, как тот перекачанный питбуль? жрут стероиды вместо картошки фри?»
– «не обязательно жрать стероиды вместо картошки фри, чтобы так выглядеть»
– «они почти как я?» – говорит кей в пространство перед ними, и макс отрывается, разворачивается, чтобы окинуть его взглядом
– «ну-ка», – дергая за рукав. кей, конечно, близок, макс в курсе. но… но
– «хер тебе», – фыркает кей, снова клонится в бок и кладет голову ему на волосы в неловкой позе. макс сжаливается и возвращается на исходную позицию
– «птичий, – кивает кей, – хер»
– кей дергается, отрываясь, поворачивается. нечитаемо пялится на него, а потом уголки его губ медленно тянутся, брови приподнимаются, и он прыскает, утыкаясь ему в плечо
– это так тупо, но так смешно. макс чувствует, как глухой смех друга отдается в костях волнами, тело покачивается от вибраций и от тяжести, с которой кей давит на него, и макс сдается и валится на спину, утягивает придурка за шею сверху. и вот так – вот так становится вообще хорошо, но… но уже не настолько весело
– кей то ли чувствует, то ли слышит его смолкнувший смех, и стихает сам. макс прикрывает глаза, дышит. чувствует прикосновением травинки его взгляд на коже и то, как кей усмехается и скатывается, падая рядом
– и макс, честно, особо не думает, когда тянет руку, приземляясь на шов спортивных штанов, и говорит: «ну показывай»
– кей закатывает глаза, скидывает его руку. приподнимает бедра и стаскивает спортивки куда-то вниз, вниз, вниз, а макс думает: ой-ёй. думает: уже не смешно. думает: бля-я, и сглатывает вязкую слюну, затопившую рот
– «смотри», – выдыхает кей, мазком взгляда цепляя его глаза, и макс больше не может думать
– мозг глючит, взгляд дергается вниз, мимо загнутого подола футболки. он видел кея в одних трусах сотни раз. он никогда не смотрел целенаправленно
– он смотрит сейчас, и да, окей, он видит. ничего нового, но по-новому абсолютно все
– во взгляде кея пляшет озорство и ютится неуверенность
– «что мы делаем?» – и почему-то шепчет, заторможенно моргая ему в лицо
– «я не знаю», – сглатывает макс
– кей несмело улыбается. в глазах читается растерянное «твою мать, макси». вот оно, да
– поэтому макс тянет руку, накрывая скулу кея ладонью, и подается вперед. сердце выскакивает из груди, ладони мокнут, в горле раздувается тяжелый ком, заставляющий его остановиться, перевести дыхание. выдавить в сантиметры между ними хриплое, надеющееся, необходимое:
– «да», – полуулыбка кея выходит рваной и нежной, и это… блядь. пиздец. вообще невозможно
– но макс смотрит ему в глаза – теплые-теплые, темные, знакомые, – смотрит и думает: хуй с ним. и подается вперёд
– губы кея на вкус как вишнево-мятная паста, а руки – как теплое полотенце, согревающее замерзшую кожу, когда касаются лица. макс понятия не имеет, что делать со своими губами, он просто следует движениям кея, его скольжению кончика языка по губам, баюкающей хватке на подбородке и цепкой – на плече под рукавом футболки
– по спине скатываются мурашки, сердце пульсирует где-то в глотке, и макс чувствует знакомое жжение в глубине живота
– «ты…» – начинает он, заставляя себя оторваться. губы горят и покалывают, мысли вертятся в башке непонятной мешаниной, настолько же разрозненные, насколько и бессмысленные
– «это ты хотел посмотреть», – фыркает кей
– он, блядь, фыркает. но макс слышит его перенапряженное дыхание и сам прикрывает глаза
– палец легко поглаживает под челюстью, в бедро отчетливо давит стояк
– сунуть руку в чужое белье, сжать, почувствовать
– дыхание кея вздрагивает на губах
– «потрогай меня», – просит макс. и кей моргает, моргает, жмурится. открывает глаза и кивает, неловко стягивая с него шорты и трусы
– странно, но не плохо в квадрате. дрожь стискивает живот, и макс выдыхает и старается лишний раз не думать
– это вообще считается за первый секс?
– «это вообще считается за первый секс?» – выпаливает он
– кей выпускает смешок, проводя по длине: «а?» – все же слышал, говнюк
– «если хочешь считать – считается», – и тянется ближе, кусает за губу
– у, бля, думает макс, кудрявый придурок. невыносимо, блядь, любимый придурок
– с рукой на члене или без, во время первого секса или вне его. это просто факт. ничего не изменится. ничего не меняется. это волнительно, это стискивает внутренности и перехватывает дыхание, прибивая смешками в губы и глухими звуками дрочки внизу. но еще это на удивление просто. не стремно. не страшно
– и, о, блядь, господи. пиздец как приятно, когда подушечка сосредотачивается на головке
– он чувствует вязкую влагу на пальце, дрожащий выдох, проглоченный стон
– «не-не-не», – кей тихо, будто непроизвольно смеется, мотая головой
– «а. ну, – макс прокашливается, потому что голос против воли хрипит. – гуд фо ю»
– «и фо ю», – и трется носом о нос, сопливый придурок
– «и фо ми… о-о, блядский боже», – электрическими импульсами по позвоночнику, едва по уретре остро проскальзывает – наверное, ногтем, – и его дергает, вжимая в кея ближе. от него волнами расходится жар, проходящий даже через два слоя футболок, и макс чувствует, как колошматит у кея сердце, как широко раскрываются ребра
– «ага?» – и повторяет снова. ублюдок. закручивает в животе знакомое ощущение приближения
– короткий стон, сжать губы, зацепиться носком за его лодыжку
– и позволить себе упасть в хлопушки-щекотку в ушах и по телу. без нервозности, без стыда. с надеждой, что не накатит позже
– ухватиться за нить реальности в звуках дыхания, рывками довести его до оргазма сквозь начинающее уставать предплечье, чтобы тоже – о, бля-я – выстонал через горло и стукнулся лбом о лоб, мокрее пачкая руку
– и вот так – совсем-совсем хорошо. и близко, и липко, и почему-то смешно
– это похоже на приступ от распирающих грудь эмоций. ржача, но все равно приступ, потому что макс ничего не может поделать с рвущимися из себя звуками
– кей усмехается, шевелится и рукой на затылке прижимает обратно ко лбу. поглаживает по затылку
– «ну так, – прокашливается спустя то ли пару секунд, то ли минут, – и че, надо мне хуястого для вдохновения?»
– макс делает глубокий вдох, пытаясь угомониться. моргает. отстраняется, чтобы глянуть в глаза
– кей взглядывает на него, прищуриваясь. откатывается, переворачивается и начинает идиотско ржать, пряча лицо в пледе: «а тебе щас не хватило?»
– «я, думаешь, прикидывал размеры твоего члена?» – выдыхает макс, раскидываясь на кровати звездой. воздух омывает его волной. пялится в потолок, совершенно такой же, как обычно. точки-светильники, балки из деревяшек. а он сам вот уже другой. чуть более взрослый
– «передумай, – цокает. – показывай»
– кей ржет, не делая попыток продемонстрировать. а потом, все еще придурошно посмеиваясь, перекатывается на спину, придавливая ему руку башкой, и стаскивает с задницы трусы, брезгливо морщась
– и, о… о господи. член уже явно подопал, но это все еще… ебаный насрал
– макс прикрывает пах ладонью: «больше не смотри сюда, пока я не сделаю увеличение члена»
– «не-ет, макси, – кей тянется и трется носами, сталкивает их лбы. – у тебя отличный член. в самый раз»
– «тогда пока ты не сделаешь уменьшение», – бурчит он, приобнимая за затылок
– «а это вариант», – с напускной серьезностью кивает кей
– идиотские хихиканья сами рвутся из глотки
– макс смотрит на силуэт его улыбки в сантиметрах над собой и на стрелки довольных морщинок в уголках глаз. на бликующее на свету колечко в мочке
– и мысль проста: он его любит. как своего самого-самого близкого
– макс, вообще, во многом в последнее время сомневается, но в этом – точно нет