Болезненные симптомы
# Глава 9: The Morbid Symptoms
> Кризис состоит именно в том, что старое умирает, а новое не может родиться; в этом междуцарствии появляется великое множество разнообразных болезненных симптомов.
>
> Антонио Грамши, «Тюремные тетради», пер. К. Хоара, 1971
Я хотел написать нечто вроде кибернетического политического триллера, но не совсем вышло. Похоже, чтобы добраться до точки, где начинается история, нужно написать восемь глав, объясняющих устройство орудия убийства. Но вот мы здесь. Резюмируя: основная проблема в том, что системам в целом нужны механизмы для реорганизации, когда сложность их среды становится невыносимой. Но высокоуровневые управляющие системы индустриального мира — экономическая политика и бизнес-менеджмент — имели некоторые дефекты и слепые зоны, которые этому препятствовали. Как это превратилось в экономический кризис и как оно вызрело в текущий политический поликризис? Как мы пришли от доктрины Фридмана и LBO к Трампу, Brexit и популизму?
Первая часть истории связана с развитием заключительной мысли предыдущей главы. Ключевая часть новейшей истории — это история классовой борьбы, но не обычного вида. Была классовая война между классом владельцев капитала и управленческим классом. Это, возможно, проще всего проиллюстрировать на примере человека, который начал на одной стороне этого конфликта, но быстро переметнулся.
## Классовый предатель менеджеров
Джек Уэлч, CEO General Electric с 1981 по 2001 год, однажды назвал акционерную стоимость «глупейшей идеей в мире». Но он сказал это в 2009 году, через полгода после краха Lehman Brothers, в то время, когда многие люди пересматривали взгляды, которых придерживались раньше, но с которыми теперь не хотели ассоциироваться. В своей карьере, пока он действительно мог что-то менять, он был королём акционерной стоимости.
Возвышение Уэлча как самого уважаемого CEO Америки (в 1999 году журнал Fortune короновал его как «менеджера столетия») и повсеместность его улыбающейся физиономии в журналах основывались на том, как росла цена акций GE, пока он был у руля. Его стиль управления отражал последствия и патологии полностью реализованной доктрины Фридмана и Economic Value Added. GE Уэлча была компанией, которая всегда «делала свои цифры» — квартальная прибыль на акцию всегда соответствовала прогнозам инвесторов или превосходила их.
После его ухода люди задались вопросом, была ли его успех законным. Финансовые дочерние компании General Electric так разрослись при нём, что стали важнее для доходов компании, чем любые производственные операции, а доходы компаний, предоставляющих финансовые услуги, зависят от субъективных оценок будущего. Но даже без этого сдвига Уэлч, скорее всего, обеспечил бы, чтобы GE делала свои цифры — просто сделав это приоритетом. Он институционализировал эту практику,* игнорируя тот факт, что квартальный бухгалтерский показатель — или даже несколько лет таких показателей, собранных вместе, — это чрезвычайно грубый информационный фильтр.
Одно из последствий фокуса на квартальных цифрах и краткосрочной отдаче заключается в том, что затраты становятся важнее доходов. Чтобы увеличить доход, такой промышленной компании, как GE, нужно найти клиента, выиграть заказ, произвести продукт и получить оплату — это трудно сделать за двенадцать месяцев, не то что за три. Сотрудника можно уволить быстрее; бизнес можно закрыть или продать. У руководства больше контроля над затратами, чем над доходами — они меньше зависят от решений, принимаемых за периметром организации.
Уэлч в итоге получил прозвище «Нейтронный Джек» — в честь бомбы, которая, как утверждалось, оставляет здания стоять, но испаряет людей. Он закрывал части бизнеса по принципу: GE не останется на рынке, если у неё нет хороших перспектив быть глобальным номером один или два. А если этого было недостаточно, он ввёл политику «rank and yank» (ранжируй и вышвыривай). Каждый год менеджеры оценивались, и нижние 10 процентов увольнялись независимо от их абсолютных показателей. Дальнейшие сокращения проводились везде, где усматривался балласт, целые слои среднего менеджмента удалялись в постоянных усилиях по сокращению операционных расходов.
Было ли это правильным? Возможно, в начале эпохи Джека Уэлча у GE было полно балласта. Возможно, нужно было сокращать расходы, выходить из бесперспективных бизнесов и внедрять структуру управления, напоминающую портфель стартапов, каждый из которых сосредоточен на выполнении своих квартальных показателей. Поскольку финансовый сектор массово расширялся, возможно, для GE было не таким уж глупым решением сделать то же самое, даже если это в некоторой степени взорвалось после ухода Уэлча и бросило тень на его наследие.
Суть здесь не в том, чтобы спорить с призраком Джека Уэлча об акционерной стоимости — как и Милтон Фридман, он представитель культуры. Суть в том, чтобы задаться вопросом: когда такие практики управления укоренились в промышленности, какой эффект это могло оказать на менеджеров?
Джек Уэлч стал генеральным директором GE через десять лет после публикации эссе «Доктрина Фридмана», как раз когда бум LBO набирал обороты. Его правление было особым культурным моментом в американском бизнесе; финансовые журналы называли это «революцией акционерной стоимости». С управленческим классом произошло примерно то же, что происходит в любой революции или перевороте — несколько человек сказочно преуспели, некоторые «исчезли», а большинство привыкло жить с новой системой.
Джек Уэлч был в первой категории; он закончил свою карьеру как прочно утвердившийся член класса владельцев капитала и один из богатейших людей мира. Фондовые опционы, гранты акций и значительно увеличенные зарплаты и бонусы были важны для движения акционерной стоимости, и множество статей в JACF доказывали, что то, что выглядело как поистине хищнические компенсационные пакеты, на самом деле было хорошей сделкой для акционеров.
Вопрос о том, получили ли акционеры хорошую отдачу от своих денег, не так важен для наших целей. Многие будут утверждать, что нет, что мало доказательств того, что более высокая оплата привела к лучшим результатам. Циники утверждают, что система оплаты труда руководителей была аферой, сколоченной кликой приятелей, которые заседали в комитетах друг друга и утверждали бонусы друг друга. Но какова бы ни была правда этого обвинения, это был один из способов, которым система реорганизовалась — как сообщалось, что менеджеры в союзе с капиталистами. Именно так, как и предполагалось, расширение фондовых опционов выровняло стимулы менеджеров с владельцами.
Ниже по иерархии многие менеджеры перестали быть менеджерами. Фондовые опционы были наградой за генерацию краткосрочной прибыли, но нестабильность занятости была другой половиной сделки. Угроза увольнения выполняла на уровнях среднего менеджмента ту же функцию, что разумное использование долга на более высоких уровнях — она затопляла процессы принятия решений требованием выполнять цели. Для Уэлча этот дисциплинарный эффект удаления слоёв менеджмента, похоже, был по меньшей мере так же важен, как экономия денег; именно поэтому rank-and-yank нижних 10 процентов проводился для сохранения угрозы, даже когда экономические условия делали это трудно оправданным.
Удаление средних менеджеров, очевидно, снижало когнитивную способность организации, но это не обязательно должно было привести к деградации способности системы в целом. В конце концов, эти менеджеры не перестали существовать; чистый прирост размера профессионально-управленческого класса за рассматриваемый период был существенным. Проблемы создавала реорганизация системы — те менеджеры, которые остались и адаптировались.
Мы уже видели, как бухгалтерские системы могут действовать как фильтр, уменьшающий информацию. Из этого следует, что чем больший упор делается на бухгалтерские цели, установленные CEO, тем сильнее эффект фильтрации. Прогресс финансиализации усугубил это двумя способами. Во-первых, он закрепил доминирование финансовой отчётности над любым другим видом информационной системы. Вместо того чтобы заключать ресурсную сделку между операционным и стратегическим руководством и адаптировать её к специфическим требованиям различных процессов, каждое подразделение должно было вносить вклад в плавное продвижение квартальных цифр, часто с абсурдными последствиями.
В 1997 году, например, GE закрыла сделку с оборонным подрядчиком, которая принесла разовый доход более 2 миллиардов долларов. Но признание такого большого всплеска прибыли затруднило бы демонстрацию устойчивого роста в последующие годы. Поэтому они закрыли несколько заводов, уволив более 1000 человек, чтобы создать соответствующие разовые расходы. «Компенсировать доход было нашей практикой», — таков был комментарий в то время от пресс-секретаря Уэлча.
Во время пузыря на рынке жилья в 2000-х GE стала чрезвычайно зависима от своего подразделения финансовых услуг, которое было одним из крупнейших кредиторов subprime-ипотеки в США. Чтобы делать цифры (по словам внутреннего аудитора, процитированного в более позднем пресс-релизе, объявляющем об урегулировании на 1,5 миллиарда долларов с Министерством юстиции), они «взвинтили объёмы без контроля» и искажали качество своего кредитования инвесторам, которым продавали ипотечные кредиты. Если последовательно требовать невозможного, неизбежно получишь неэтичное.
И во-вторых, как мы видели в предыдущей главе, использование долга в общей системе означало, что по всей экономике ресурсная сделка между высшим руководством и операционными бизнесами была дополнительно ограничена необходимостью генерировать денежные средства. Вот как мы получаем истории о пренебрежении в домах престарелых, недоинвестировании и упадке в производстве и постепенном упадке процветающих промышленных городов в наркотики и бедность. Но настоящей катастрофой для информационно-обрабатывающей способности капиталистической экономики был аутсорсинг.
## Серьёзные проблемы и очевидные вещи
Одним из ключевых критериев Стаффорда Бира для создания жизнеспособной системы было тщательное внимание к сохранению информации при пересечении сигналом границы — проблема «перевода и трансдукции». Всегда есть вопрос обеспечения того, чтобы информация была получена в форме и в срок, позволяющие ей быть частью процесса принятия решений, но также верно и то, что коммуникация просто трудна. Как знает любой, кто пытался организовать хоть сколько-нибудь сложный набор встреч между людьми из разных организаций, недопонимание и путаница пугающе распространены.
Значительная часть кажущейся избыточности среднего менеджмента раньше была посвящена смягчению этой проблемы; дополнительные мощности и вычислительная сила устанавливались на коммуникационных границах, чтобы гарантировать, что сообщения доходят с соответствующей степенью нюансов и содержания и что колебания и помехи обрабатываются на соответствующем уровне. Это одна из тех вещей, которые выбрасываются, когда компании переходят на аутсорсинг. Ища виды деятельности, в которых они могли бы быть глобальными лидерами, и передавая всё остальное на аутсорсинг, компании обменивали внутренние границы на внешние. Поскольку большой причиной для этого была экономия на управленческих мощностях, эти отношения неизбежно ослабляли информацию — в этом и была цель.
Аутсорсинг — это договорные отношения, и контракты (как и долги) обычно имеют характер «всё или ничего». Либо требование выполнено, либо нет. Типичный аутсорсинговый контракт сужает пропускную способность коммуникационного канала до «всё идёт более или менее как ожидалось» или «оно перестало работать, и нам нужно выяснить, почему». В первом случае всё в порядке. Во втором — дальнейшая стабильность системы будет зависеть от того, сколько информационно-обрабатывающей способности можно привлечь для решения возникшей проблемы. Поскольку аутсорсинговый коммуникационный канал спроектирован так, чтобы большую часть времени передавать «всё в порядке», трудно угадать, сколько дополнительной пропускной способности нужно выделить для передачи сообщений вроде «но следующие условия меняются, что может повлиять на ситуацию в ближайшем будущем» — не говоря уже о том, сколько может потребоваться в короткий срок, когда оно начнёт говорить «всё больше не в порядке». Если у вас есть цели, которые нужно выполнять, всегда будет соблазн сократить немного резервной мощности.
И это, конечно, то, что произошло; в бухгалтерской системе, нацеленной на накладные расходы, в сочетании с акцентом на генерацию денежных средств, прореживание рядов средних менеджеров, которые, казалось, ничего не делали, выглядело очевидным (no-brainer). Но, к несчастью, «no-brainer» оказалось именно тем, чем и было — буквально: безмозглым решением. За время карьеры Джека Уэлча производственная система индустриального мира — корпорации — занялась эквивалентом любительской нейрохирургии, отсекая куски своей регуляторной и информационно-обрабатывающей системы, чтобы проверить, смогут ли они обойтись без них.
Как им это сходило с рук так долго? Нарушив ещё одну негласную сделку. Для чего нужна капиталистическая система?
В 1914 году человек по имени Джером Леви сел обдумывать экономику. По образованию физик, по профессии оптовый торговец трикотажем, он хотел ответить на вопрос, который часто приходит в голову бизнесменам. Он управлял своей фирмой с целью получения примерно 10-процентной отдачи; он тратил 1000 долларов на запасы, аренду, зарплаты, электричество, налоги и так далее и ожидал получить 1100 долларов обратно. Так откуда брались эти 100 долларов?
Как и многие хорошие вопросы, этот обманчиво прост. На одном уровне это наценка на себестоимость проданных товаров, отражающая добавленную стоимость услуг оптовой торговли, складирования и дистрибуции. Этот ответ достаточно хорош для большинства членов торговых палат, но ум Леви был несколько более любопытным. В совокупности американские компании каждый год получали прибыль; общая сумма, потраченная на приобретение вещей и выплату зарплат, возвращалась, но возвращалось и немного больше. Если вас учили законам сохранения массы и энергии, это могло показаться загадкой.
Это действительно загадка, и она обманывала умных людей, включая значительное меньшинство ныне живущих докторов экономических наук. Грубый ответ может заключаться в том, что количество долларов в экономике не фиксировано и не должно подчиняться никакому закону сохранения — их можно создавать и уничтожать с нулевыми издержками. Количество долларов, которое необходимо создать, зависит от потока транзакций, и если он растёт, денежная система это отразит. Связь между долларами и транзакциями сама по себе не прямолинейна; транзакции происходят постоянно и объединяются в произвольные отчётные периоды бухгалтерской системой.
Эти несколько общие объяснения дают представление о сути. Что сделал Джером Леви — он выписал набор уравнений, определяющих такую бухгалтерскую систему; каждый доллар откуда-то приходил и куда-то уходил, создание долларов бухгалтерскими записями соответствовало транзакциям, а величина прибыли последовательно объяснялась.
Система уравнений прибыли, которую Джером Леви записал в 1914 году, предвосхитила аналогичный набор уравнений, записанный польским экономистом Михалом Калецким в 1935 году. А система Калецкого многими рассматривается как содержащая почти всё полезное, что есть в «Общей теории занятости, процента и денег» Дж. М. Кейнса, опубликованной в 1936 году и широко признанной одной из величайших работ по экономике. Леви затем продемонстрировал, что пословица «если ты такой умный, почему ты не богатый?» в этом случае неприменима; с помощью сыновей семья Леви занялась финансами с достаточным успехом, так что основанный ими при Бард-колледже Институт прогнозирования имени Джерома Леви продолжает продвигать их подход к экономике и сегодня. Раньше можно было купить у них экземпляр книги, которую Джером написал в 1943 году, «Экономика — точная наука»; я получил свою примерно в 2002 году.
Во введении к этой книге Леви излагает свой взгляд на цель капитализма:
> Рабочий класс — это исходный и фундаментальный экономический класс... Функция инвестирующего класса — служить членам рабочего класса, страхуя их от потерь и обеспечивая их желаемыми товарами. Оправдание существования инвестирующего класса — это услуги, которые он оказывает рабочему классу, измеряемые в терминах зарплат и желаемых товаров. Обратное неверно. Рабочий класс не существует, чтобы служить инвестирующему классу. Рабочий класс имеет право застраховать себя через организации, состоящие из его членов, или через правительство, тем самым устранив инвестирующий класс.
Почти шокирует видеть это написанным такими словами, но идея, что у инвестирующего класса может быть цель или обязательства, была довольно распространена до возвышения доктрины Фридмана. Хэнк Гринберг, основатель American International Group, имел обыкновение говорить, что никогда не будет использовать увольнения как способ управления бизнес-циклом; это было неявным обещанием, которое AIG дала в обмен на требование, чтобы её руководители жертвовали столь многим в своей жизни ради компании.
Эта идея отражала долгосрочную сделку между фирмой и работником, где обе стороны, как ожидалось, будут делать инвестиции и строить планы, но в которой сторона капитала несла большую часть риска. Другими словами, именно те отношения, которые оправдывают существование долгоживущей компании с ограниченной ответственностью, а не спотового рынка, и которые не очень хорошо вписываются в стандартную экономическую модель.* Одно из частичных рабочих определений «неолиберализма» могло бы быть таким: это идеология, отрицающая существование этих отношений.
Фактически, неолиберальная эра увидела обращение этой сделки; если инвестирующий класс был способен предоставлять страховку от бизнес-цикла рабочему классу, то можно догадаться, что можно запустить систему в противоположном направлении. С легкой иронией, первым это понял Карл Маркс, писавший о «резервной армии безработных» и их роли в управлении затратами на зарплату путём снижения переговорной силы рабочих. Версия уравнений прибыли Леви в интерпретации Калецкого могла быть истолкована как показывающая связь между резервной армией и инфляцией зарплат, как и общая теория Кейнса.
Но к этому выводу можно было прийти с разных сторон. У Милтона Фридмана была модель «естественного уровня безработицы», превышение которого вызовет инфляцию, и со временем она была уточнена в NAIRU (не ускоряющий инфляцию уровень безработицы), который стал основой монетарной политики под девятнадцатилетним руководством Алана Гринспена в Федеральной резервной системе.
Хотя безработица в одном смысле является расточительством, альтернативная возможность заключается в том, что менеджеры и владельцы капитала потеряют контроль над зарплатной сделкой. По этой причине капиталистический класс часто готов терпеть более низкий выпуск как цену сохранения контроля над зарплатами и ценами. Секрет Великого Умеренного периода — резкого снижения волатильности выпуска и инфляции — заключался в том, что экономическая политика начала использовать уровень безработицы как аттенюатор разнообразия; внешние шоки могли быть поглощены или переданы дальше, при условии, что давление на зарплаты и рост цен не накапливались.
Вот почему корпоративная система управления Джека Уэлча требовала системы экономического управления Великого Умеренного периода. Глобальная экономическая система постепенно удалила жизненно важные части собственного мозга; неформальные и богатые коммуникационные каналы внутри организаций были заменены формальными и контрактными связями, часто пересекающими часовые пояса. Интеллектуальные функции, предназначенные для обдумывания будущего, были затоплены долгом, так что они не могли обращать внимание ни на что, не генерирующее денежные средства для следующего платежа. Поскольку она сокращала свои возможности, корпоративная система с её менеджерами и инвесторами больше не могла поглощать волатильность и шоки; экономика должна была быть реорганизована так, чтобы эту функцию выполнял рабочий класс. Это выглядело как окончательный триумф капитала — и так оно и было.
Пока не перестало. Мы обсуждали в Главе 5, как слепые зоны и слабости общей системы управления были расположены так, чтобы пропустить долговой пузырь и последующий глобальный поликризис. Этот пузырь был, как и почти всё, что идёт не так в кибернетической системе, решением, которое превратилось в проблему.
Забавная вещь в идеологии: её трудно ограничить теми областями, где она полезна. Не было особых причин, по которым политическая система управления государством должна была реорганизоваться по тем же принципам, что и экономическая система управления корпорациями, — но она это сделала. Один и тот же профессионально-управленческий класс управляет обеими, поэтому идеи естественным образом перетекают из одной в другую. И, как видно из оригинального эссе Милтона Фридмана 1970 года, его доктрина в корпоративном управлении была частью общего политического проекта. Было легко применить те же концепции эффективности и удаления балластной бюрократии к государственным организациям. Правительства также подвергались тем же когнитивным давлениям мира, становившегося всё сложнее, поэтому им тоже нужны были решения для ослабления информации.
Но у государственного сектора нет прямых эквивалентов долговых отношений и LBO. Страны могут занимать деньги и могут объявлять дефолт по своим долгам, но банкротство не влечёт тех же последствий, что для частных компаний; нет передачи прав контроля. При работе с правительствами бедных стран есть некоторая возможность использовать долговые отношения как инструмент контроля, просто создав убедительную угрозу не давать больше денег — так работает МВФ. Но для страны, способной занимать в своей собственной валюте, этот дисциплинарный аспект просто отсутствует.
Нет также и единой максимизирующей цели, соответствующей акционерной стоимости; ближайшим эквивалентом могла бы быть минимизация общих государственных расходов, которая, похоже, была показателем эффективности, за который ухватились многие правительственные реформаторы. Хотя можно играть в рынки и притворяться, что создаёшь конкуренцию, системы принципиально различны. Навязывание фридманизма и долгового бремени в корпоративном секторе дало чёткий сигнал о новых приоритетах, но эквивалентные процессы в государственном секторе просто добавили много шума. Система требовала «реформ» и революции, но не давала никаких подсказок о том, что именно следует делать.
И поэтому прогресс аутсорсинга и децеребрации оказался даже более интенсивным, а государственный сектор стал таким же большим источником доходов для консалтинговой индустрии, как и частный. Это имело эффект закрытия другого возможного способа, которым рабочий класс мог бы застраховать себя от волатильности — через политику правительств, которые они избирали.
## Атрофия государственного сектора
Одним из последствий кажущегося успеха делегирования процентной политики центральным банкам было то, что люди начали искать другие области, где можно было бы сделать нечто подобное, создав поглотитель ответственности для улучшения политических результатов. Для правительств также было привлекательно делать вещи, которые помогали им обойти одно из фундаментальных ограничений демократической политики: невозможность принимать решения, связывающие следующее правительство. Создание независимого агентства для администрирования области политики давало возможность институционализировать определённый набор приоритетов; даже если вы проиграете следующие выборы, демонтировать этот институт будет трудно. Аналогично, бухгалтерская система могла быть использована для фиксации расходов путём заключения долгосрочных контрактов с внешними поставщиками. Хотя отношение государственных расходов к национальному доходу продолжало расти в период Великого Умеренного, доля тех расходов, которую можно было бы считать attributable to identifiable politicians, сократилась.
Децеребрация государственного сектора происходила схожим с частным сектором образом; они использовали управленческих консультантов для краткосрочных вливаний мозговой силы и аутсорсинговые контракты, которые имели эффект удаления управленческих мощностей в долгосрочной перспективе. Но последствия, если уж на то пошло, были более серьёзными. Корпорации, как правило, сокращали периферийные виды деятельности, чтобы сохранить мощность для своей основной компетенции. Государство, когда оно передавало на аутсорсинг, часто делало это в отношении абсолютно центральных функций, таких как управление поездами, строительство больниц и даже управление оборонными закупками. Прецедент был рано установлен независимостью центральных банков; мало что является более центральным для полномочий государства, чем стоимость валюты, так что если это можно делегировать технократическим внешним органам, что тогда нельзя?
Это оказало ужасное влияние на управление государственным сектором. Координационная функция была нарушена; трудность «объединённого правительства» и разработки политики для проблем, пересекающих границы различных агентств, неоднократно отмечалась. А операционные функции доставки также начали страдать от серьёзной когнитивной потери. Компания, которая продаёт товары и услуги ради прибыли, никогда не может полностью разорвать связь, по которой информация поступает от её клиентов; люди, покупающие вещь, имеют возможность отказаться это делать. Во многих случаях люди, взаимодействующие с государством, даже не имеют возможности передать этот единственный бит информации, потому что они не могут пойти в другое место; они могут жаловаться, если хотят, но они взаимодействуют с представителем услуги — парадигматическим поглотителем ответственности.
Всё становилось хуже в течение долгого времени, но это было трудно заметить поначалу. Вспомните, что на высокоуровневом взгляде Джерома Леви на экономику инвестирующий класс имеет две цели: предоставление страховки от бизнес-цикла рабочему классу и обеспечение их потребительскими товарами. Хотя первая из этих услуг была оставлена, это не было сразу очевидно — сам бизнес-цикл был временно успокоен. И хотя многие покупки финансировались за счёт долга, вторая, казалось, всё ещё функционировала. В течение нескольких десятилетий передача риска была завершена.
Финансовый кризис конца 2000-х — это то событие, которое люди, чувствующие потребность в чистых разрывах, неизбежно находят привлекательным; если вы хотите определить точку, где неолиберальная эра закончилась, это кажется хорошим местом для проведения черты. Не все выразили это столь едко, как ирландский экономист Колм Маккарти, но его воспоминание несколько лет спустя уловило общий сдвиг в настроениях. Как он сказал: «У каждого в Ирландии была идея, что где-то... был маленький мудрый старичок, который отвечал за деньги... Они увидели его и сказали: "Какого хрена это? Это тот самый хрен, который отвечает за деньги?" Вот тогда все запаниковали.»
Это может описывать панику, но это также история двух предшествующих десятилетий. Люди были в ужасе, увидев, что генеральный директор Ирландского финансового регулятора — обычный маленький человечек с усами и отчаянно неубедительной манерой в телевизионных интервью, точно как Дороти была удивлена, отдёрнув занавес и обнаружив Великого Оза. Но не было бы шокирующим обнаружить, что центральные банкиры были просто обычными госслужащими, если бы их так долго не считали волшебниками.
Всё началось, как можно ожидать, с поглотителя ответственности. Независимость центральных банков не была чем-то новым; Федеральная резервная система США обладала автономией со дня своего основания, а Банк Англии был частной компанией с акционерами до национализации в 1945 году. Но денежные власти в основном признавали, что их независимость — это то, что допускается демократическим правительством, а не власть, которую они осуществляют по праву.* Этот взгляд начал оспариваться в 1970-х годах, когда экономисты Эдвард К. Прескотт и Финн Э. Кидланд доказали (в своей модели), что демократический контроль над денежной массой — это непозволительная роскошь.
Общая структура аргумента была тем, что они назвали «временной несогласованностью» (time inconsistency). Идея заключалась в том, что правительства знают, что следует делать в долгосрочной перспективе, но подвержены дестабилизирующей обратной связи от избирательного цикла. Без особых доказательств экономисты утверждали, что в странах, где монетарная политика контролируется политическими властями, они всегда будут испытывать соблазн создать неустойчивый мини-бум в предвыборный год, обменивая краткосрочную инфляцию на краткосрочный рост зарплат и занятости.
Но поскольку искусственные люди в моделях экономистов предполагались рациональными и дальновидными, не существовало такой вещи, как краткосрочная инфляция или компромисс между занятостью и ценами; люди встроили бы политический цикл в свои требования по зарплате и ценообразование. Результатом, следовательно, было то, что общий уровень инфляции был бы выше во все времена, а антиинфляционная политика была бы менее эффективной.
В этой модели правительство оказывается в ловушке своих краткосрочных потребностей — в саморазрушительном цикле. Все видят, что политика катастрофична в долгосрочной перспективе; инфляция нарастала бы до такой степени, что пришлось бы принимать гораздо более радикальные меры. Но в любой момент до наступления катастрофы менее болезненно пройти ещё один цикл получения лёгких денег. Решением, в модели, была передача контроля независимому, неподотчётному органу — эквивалент Одиссея, привязывающего себя к мачте, чтобы не поддаться искушению сирен. (Эту метафору заездили до смерти в рассматриваемый период.)
В кибернетических терминах центральные банкиры того периода, похоже, пришли к выводу, что проблема системы заключалась в том, что каналы подотчётности от тех, кто страдает от безработицы и рецессии, работали слишком хорошо; они передавали слишком много информации и ухудшали способность системы управлять собой. Сейчас это может показаться любопытным выводом, но задним умом мы недооцениваем озабоченность инфляцией и волатильностью. В воздухе витало мощное ощущение, что нужно что-то сделать, чтобы инфляция 1970-х не повторилась.
Министерства финансов приняли эту критику к сведению; на протяжении 1980-х и 1990-х годов денежные власти становились всё менее и менее восприимчивыми к внешнему влиянию. Когда пала Берлинская стена, новым капиталистическим экономикам советовали создать институционально независимый центральный банк для управления их монетарной политикой. А затем, в 1998 году, одиннадцать индустриальных экономик Европы передали контроль Европейскому центральному банку с основанием Евро. Учредительный договор ЕЦБ гарантировал, что это будет институт с более мощными гарантиями его независимости, чем любой из ранее виденных.
И это сработало — на какое-то время. Мы видели, что использование рабочего класса для поглощения разнообразия было успешным в краткосрочной перспективе, но нужно подчеркнуть: новая политическая архитектура действительно выглядела так, будто она сработала. Если сесть в библиотеке и проштудировать публикации любого центрального банка за 1998–2007 годы, вы увидите много статей, утверждающих, что дела идут лучше, чем когда-либо прежде. И вам даже не нужно прилагать эти усилия; взгляните на график инфляции или роста ВВП для любой страны с независимым центральным банком — и вы можете провести интраокулярную травматическую статистику (это бьёт прямо в глаза). Год за годом шёл устойчивый рост с низкой инфляцией.
Когда кризисы начались, это произошло из-за слепых зон в системе. Общий уровень долга следовало бы регулировать, чтобы удерживать его в выживаемой области. Но вместо этого отслеживались только государственные дефициты; частный долг был вне того, что контролировала система управления. Он не отслеживался тщательно рамками экономической политики и рассматривался как позитивное явление пост-фридмановской системой корпоративного контроля. И оказалось, что этот фундаментальный параметр управления экономикой использовался для поглощения шоков и изменчивости из других мест.
Нигде это не было легче наблюдать, чем на американском ипотечном рынке. Перед лицом застойных реальных зарплат средний класс занимал деньги, чтобы поддерживать уровень потребления. Это стало возможным благодаря падающим процентным ставкам и растущим ценам на жильё, что можно было рассматривать как свидетельство успешного управления центрального банка — если игнорировать цифры долга. Затем начались кризисы.
Когда Стаффорд Бир делал свою первую презентацию президенту Альенде, он рисовал свои диаграммы и выстраивал компоненты модели жизнеспособной системы, показывая, как базовые операционные системы встроены в более крупные блоки для координации их деятельности. Эти управленческие единицы, в свою очередь, были встроены в экономические сектора для согласования ресурсных сделок, составлявших национальный экономический план. План сам был сделкой, заключённой между системами, ответственными за оптимизацию текущего производства, и теми, кто смотрел в будущее. И, как мы видели, балансирование этих двух систем и управление развитием сделки между ними было обязанностью функции самого высокого уровня в модели — Системы 5. Как рассказывает Бир:
> Я нарисовал квадрат на листе бумаги... [Президент] откинулся в кресле: «Наконец-то, — сказал он, — el pueblo». Это замечание, как я уже свидетельствовал ранее, произвело на меня глубокое впечатление.
Народ. Трудно знать, в какой степени это было риторическим украшением со стороны Сальвадора Альенде, но один из наиболее недооценённых приёмов политического и социального анализа — смотреть на шутки и метафоры людей и воспринимать их буквально.
Одна из больших проблем кибернетики — это то, что трудно понять, когда остановиться. Сеть причинных связей и информационных потоков никогда не приходит к аккуратному завершению со всеми завязанными концами; каждая система оказывается подсистемой, встроенной в более крупную систему. Когда вы идёте вниз по цепочке, вы в конечном итоге можете остановиться, когда единицы анализа достигают размера одного человеческого существа. Но когда вы идёте вверх, каждая управленческая единица сама является частью более крупной единицы и так далее, пока...
El pueblo. Система замыкается сама на себя — или, по крайней мере, так происходит в любом нетоталитарном обществе — благодаря тому факту, что система принятия решений самого высокого уровня действует с согласия тех, кого эти решения касаются. Даже в диктатуре существует коллективное вето, которое может быть реализовано, если ситуация становится невыносимой для составляющих её индивидов. Даже абстрактные, высокоуровневые, немыслимо сложные кибернетические сущности, о которых мы думали — медленно движущиеся искусственные интеллекты вроде «глобального капитализма», — встроены в ещё более медленную, ещё более абстрактную коллективную систему принятия решений всего населения. Мы просто не замечаем её существования по двум причинам.
Во-первых, она почти никогда ничего не делает. Цель системы верхнего уровня — Системы 5 — быть поглотителем информации последней инстанции. Она здесь, чтобы иметь дело с шоками, возникающими из-за дисбалансов, и быть готовой адаптироваться. Если система работает правильно, все параметры сбалансированы, и нет избыточного разнообразия для поглощения. Когда всё идёт хорошо, вы не замечаете el pueblo как коллективную принимающую решения сущность. Вещи начинают происходить только тогда, когда наступают тяжёлые времена.
И во-вторых, у el pueblo обычно нет почтового адреса, не говоря уже о телексной связи с президентским дворцом. В целом, почти не прилагается усилий для рассмотрения того, какие коммуникационные каналы следует поддерживать, чтобы позволить населению выражать свои взгляды правительству, или, по крайней мере, не с точки зрения информационной инженерии. Кажется совершенно очевидным, что разные механизмы могут иметь разные характеристики — пропорциональная избирательная система должна быть способна нести немного больше информации, чем мажоритарная; ежемесячный опрос общественного мнения имеет меньшую задержку, чем ежегодный, и так далее, — но это не то, как о них думают; выборы — это просто лошадиные бега с исполнительной властью в качестве приза, а опросы редко используются как нечто большее, чем форма для ставок для предсказания победителей следующей гонки. Каналы, похоже, спроектированы так, чтобы нести очень мало битов информации.
Единственный вид коммуникации, который такой ограниченный канал может нести, — это крик: сигнал, который проходит через уровни управления и объявляет, что что-то пошло не так, угрожая целостности самой системы. Вот почему было семейное сходство между «популистскими» движениями, возникшими в 2010-х. Нарендра Моди в Индии, Беппе Грилло в Италии, Дональд Трамп в Америке, Найджел Фарадж в Британии или Реджеп Тайип Эрдоган в Турнии инстинктивно осознавали, что они на одной стороне; каждый из них, в своём культурно-специфическом контексте, действовал как коммуникационный канал для населения, которое хотело передать один бит информации: сообщение, которое переводится как «ПОМОГИТЕ! ТЕКУЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ ДЛЯ МЕНЯ НЕВЫНОСИМО».
Люди написали десятки тысяч слов, пытаясь понять, что движет избирателями Трампа, сторонниками Brexit и их местными эквивалентами. В целом они не пришли к многому; всё, что, кажется, производят академические антропологи или газетные журналисты, — это укоризненное предостережение о том, что элиты среднего класса должны слушать этих людей, почти без единого намёка на то, что они могли бы узнать, если бы действительно послушали. Причина, по которой все эти поиски истинных взглядов Real America или её географических эквивалентов, кажется, приводят к неизменно разочаровывающим выводам, заключается в том, что они ищут не там. Медиум сам по себе является сообщением; то, на что либеральное общество должно реагировать, — это факт массового бедствия, а не его содержание.
Одна примечательная вещь, произошедшая в первые месяцы пандемии Covid-19, — это то, что уровень самоубийств в Англии и США снизился, несмотря на то, что многие уверенно предсказывали обратное. В конце концов, этот показатель рос много лет, и было много причин полагать, что событие, ухудшающее многие обычные индикаторы суицидального риска — экономические потери, одиночество, проблемы с психическим здоровьем, — сделает всё ещё хуже. Но каким-то образом, хотя вирус и локдаун были ужасны для многих, они не были столь невыносимы, как повседневная жизнь предыдущего десятилетия.
Как можно показать, рассматривая, насколько быстро размножаются перестановки даже в беличьей ферме вроде той, что обсуждалась в Главе 4, математика сложных систем гарантирует, что инженерия разнообразия на немыслимо большом масштабе должна быть качественной, а не количественной. Вы не можете сказать, сколько информации человек воспринимает и на что реагирует в любой данный момент, но вы легко можете наблюдать разницу между человеком, который справляется, и человеком, который перегружен. Это мой диагноз того, что привело к серии связанных политических извержений между финансовым кризисом и пандемией. Гипотеза, выдвинутая ещё в 1970 году Элвином Тоффлером в его книге «Шок будущего», оказалась верной: количество людей, которые больше не могли справляться с современным миром, достигло критической массы.
Подсказки были налицо. Экономисты Энн Кейс и Ангус Дитон показали, что первые два десятилетия XXI века стали свидетелями быстрого роста «смертей от отчаяния»: самоубийств, алкоголизма и опиоидной зависимости. Ужасно, но неизбежно, Стаффорд Бир был не совсем прав, называя невежество «летальным аттенюатором разнообразия». Существуют ещё более фундаментальные способы реагировать на ситуацию, которую нельзя ни решить, ни игнорировать.
## Автономия и статусный синдром
Два самых долгосрочных исследования в медицине — это Уайтхоллские исследования, первое из которых началось ещё до того, как Стаффорд Бир ступил на землю Чили. Whitehall I (1967–1977) фиксировал общие показатели здоровья 17 500 британских государственных служащих-мужчин; Whitehall II (продолжается с 1985 года) расширил охват, включив женщин; за обеими когортами наблюдали и перепроверяли с годами.
Майкл Мармот, который руководил первым исследованием и инициировал второе, сделал чрезвычайно интересное открытие. Одним из сильнейших предикторов серьёзных исходов смертности — сердечных приступов, инсультов, рака — был классный чин государственной службы, который занимал человек. Очень большой размер выборки позволяет исключить влияние дохода, курения, семейного анамнеза и многих других факторов и быть уверенным, что это отдельный эффект. И социальный статус (представленный классным чином) сам по себе сильно коррелирует с нездоровым поведением, причём таким образом, который, похоже, не связан с образованием, интеллектом или любыми другими переменными, которые можно ассоциировать с самоконтролем.
Этот «социальный градиент», похоже, присутствует и в данных из других стран. В итоге Мармот пришёл к выводу, что психическое ощущение контроля над своей жизнью чрезвычайно важно как источник благополучия и, наоборот, потеря контроля физиологически вредна, а также эмоционально невыносима.
В разных точках этой книги мы отмечали, что можно определить, когда кибернетическая система перегружена — она ломается. Главный вывод Мармота из его исследований заключался в том, что неравенство в обществе является основным драйвером рисков для общественного здоровья, но этому можно дать и кибернетическую интерпретацию. Связь, которую он обнаружил, выглядит как результат несоответствия разнообразия (variety mismatch); люди всё чаще неспособны регулировать входящий сигнал из их непосредственной среды и правильно воспринимают это как угрозу здоровью и жизни.
Возможно, это глубочайшая причина, по которой менеджеры создают поглотители ответственности — быть подотчётным за то, что не можешь изменить, значит испытывать именно то чувство «потери контроля», которое, как показывают Уайтхоллские исследования, может вас убить, если позволите.
И то, что верно на одном уровне системы, может быть верно и для других. Разрушение экономической и политической системы отражает тот же дисбаланс, который вызывает «смерти от отчаяния». Люди перегружены информацией, которую не могут обработать; мир требует от них больше решений, чем они способны принять, а системы, которые должны были защищать их от этой волатильности, перестали выполнять свою работу.
Итак, природа кризиса... это не кризис как таковой — это способ, которым система достигает долгосрочной стабильности. Мир не перестанет расти, поэтому он будет только усложняться.* Это означает, что должны быть построены системы, которые поглощают волатильность и разнообразие на соответствующих уровнях. Общая система всегда ищет некий организующий принцип идентичности, который говорит ей, что игнорировать и как балансировать настоящее и будущее.
В течение пятидесяти лет свободный рынок играл эту роль; основополагающая гарантия заключалась в том, что все решения будут приняты, даже если никто их не принимал. Когда это рухнуло, конечная основа системы — el pueblo, так сказать, — забила тревогу. С тех пор мы ищем новый организующий принцип.
Я думаю, именно это объясняет общую нить между MAGA, Brexit, «Движением пяти звёзд», Хиндутвой и всем остальным. Популистские движения 2010-х все обещали более простой мир; они, по словам Дж. К. Гэлбрейта, принимали на себя главную тревогу своего народа и обращались к ней. Они также обещали восстановить сломанные коммуникационные каналы — сделать так, чтобы голоса были услышаны, заставить управленческий класс слушать.
Но тот же анализ говорит нам, что это фальшивые решения. Нельзя обещать более простой мир — это равносильно утверждению, что можно обратить время вспять. И если вы обещаете восстановить сломанные коммуникационные каналы, вам нужно сказать, как. Когда-то эти каналы состояли из слоя за слоем средних менеджеров и госслужащих. Мало того, что было бы чрезвычайно дорого вернуть их, так ещё и неочевидно, что кто-то сказал бы вам спасибо за это. Это определённо не то, что предлагают популисты — нет марша за бюрократию, ничей лозунг не звучит как «Бюрократическая волокита нас объединяет».
Если хоть что-то из этого верно, мы должны быть в состоянии сказать, способна ли система снова достичь стабильности. И мы должны быть в состоянии диагностировать это в терминах Стаффорда Бира. Есть большие несоответствия в разнообразии: области расхождения между волатильностью среды и способностью системы с ней справляться. Простое выявление этих областей должно дать некоторое представление о том, где будут вестись большие сражения.
Я часто говорил в прошлом: если вы не делаете прогнозов, вы никогда не узнаете, чему удивляться. И аналогично: если вы не даёте рекомендаций, вы не будете знать, чему разочаровываться.
* Как и с комментарием об акционерной стоимости, Уэлч не всегда хотел ассоциироваться с этой практикой, но его финансовый директор выдал её в интервью, говоря такие вещи, как: «Конечно, мы покупаем доходы, когда совершаем приобретение», и «Я не вижу ничего плохого в том, чтобы кто-то сказал: "Слушайте, у меня есть цель по доходам на этот год"».»
* Этот момент нужно повторять каждый раз, когда он возникает: экономика может работать с самыми разными концепциями и отношениями, но «решаемость» становится огромной проблемой в моделировании; когда экономисты хотят заняться прикладной работой, у них есть выбор: сложная модель, разработанная специально для отдельного случая, или множество упрощающих допущений. Даже если они выберут сложность и реализм, это может помочь не так сильно, как хотелось бы, поскольку, когда теоретические модели применяются на практике, их часто сводят к системе линейных уравнений.
* Немецкий Бундесбанк является возможным исключением; его независимость была гарантирована послевоенной конституцией, и он регулярно давал понять, что считает себя обладающим большей легитимностью, чем любое потенциально мимолётное правительство.
* Это не то же самое, что сказать, что экономический рост будет продолжаться вечно; измеряемый ВВП — это одна бухгалтерская система, и он может вести себя по-разному в зависимости от того, как всё организовано. Но в мире постоянно становится больше людей и вещей, больше связей между этими сущностями и, следовательно, больше битов информации для управления и регулирования.