Кто пятый классик марксизма?

Слушайте, давайте честно: когда речь заходит о великих идеях — будь то либерализм, консерватизм или социализм — всегда появляются так называемые «классики». Это не просто авторы, которые что-то написали. Это люди, чьи труды становятся фундаментом, на котором строится целая идеологическая традиция. Классик — это не просто мыслитель, это основатель или чья мысль не просто объясняет мир, а меняет его. У либерализма классики — Локк, Милль, Адам Смит. У консерватизма — Бёрк, де Местр.

А у марксизма? Тут всё чётко: Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин. Эти имена — как четыре столпа. Они не просто развивали теорию, они воплощали её в жизнь, в революции, в строительстве нового общества.

Но вот вопрос, который не даёт покоя уже давно: а есть ли пятый? Кто после Сталина продолжил дело подлинного марксизма, не превратив его в бюрократическую рутину, не смягчив его до социал-демократического компромисса, не свернув в сторону национализма или популизма?

Два имени в этом споре всплывают чаще других — Мао Цзэдун и Энвер Ходжа. Оба — руководители революций. Оба — непримиримые враги империализма. Оба — теоретики, которые не боялись идти дальше, чем их предшественники. Мао — с культурной революцией, с теорией непрерывности революции при социализме. Ходжа — с жёсткой антиревизионистской позицией, с неприятием и «восточного», и «западного» капитализма, с приверженностью чистоте марксистско-ленинской линии.

Так кто из них — пятый классик? Или, может, оба? А может — никто?

В этой статье мы не будем делать поспешных выводов. Мы разберёмся: что вообще даёт право на звание «классика», какие критерии должны быть, и кто из двоих — Мао или Ходжа — действительно поднял марксизм на новый уровень, а кто остался в рамках великих предшественников.

И кстати — а вдруг классиков не пять, а шесть? Вдруг кто-то уже идёт следом, о ком мы пока не говорим? Возможно, ответ на этот вопрос тоже появится по ходу данной статьи. Так что — держитесь.

Глава 1. Что значит быть классиком?

Звание «классик марксизма» — это не почётный титул, который дают за долгую службу или за то, что кто-то долго стоял у власти. Это не орден за верность идеям. Это — признание того, что ты изменил игру. Что ты не просто повторял Маркса, как молитву, а услышал его, понял, и, глядя в глаза своему времени, сказал: «Теперь будет по-другому».

Посмотрим на тех, кого мы уже называем классиками. Маркс и Энгельс — это, понятно, основание. Они не просто написали «Манифест», они создали целую научную систему: диалектический и исторический материализмы, теорию прибавочной стоимости, анализ классовой борьбы как двигателя истории.

Они первыми показали, что капитализм — не вечен, а исторически преходящая формация, обречённая на крах. Это был взрыв — теоретический и политический одновременно.

Но дальше — Ленин. Он не стал комментировать Маркса. Он адаптировал учение под реальность, которой Маркс не знал. Ведь Маркс писал в эпоху свободной конкуренции, а Ленин пришёл к власти в эпоху монополистического капитализма, империализма.

Он задал главный вопрос: а можно ли победить в одной стране, даже если революция не разгорелась повсюду? Он создал теорию партии нового типа, теорию диктатуры пролетариата как реальной политической формы, он впервые осуществил пролетарскую революцию. Это был прорыв. Не догматическое повторение — а творческое развитие.

А потом — Сталин. Его роль — не просто «управление страной». Это — переход от революции к построению. Он стоял у руля в тот самый момент, когда нужно было доказать, что социализм — не утопия, а реальная система хозяйства и власти. Он руководил индустриализацией, коллективизацией, формированием социалистического государства. Но не только практикой — он дал и теоретическую проработку: «Экономические проблемы социализма в СССР», анализ классовой борьбы на этапе построения, понимание того, что отмирание государства — не автоматический процесс, а требует жёсткой политической воли. Он продолжил линию, но не как ученик, а как строитель.

Вот в чём суть: быть классиком — это не просто руководить, не просто ссылаться на предшественников. Это значит — внести прорыв. Это значит увидеть то, что казалось непреложным в марксизме, и смело сказать: «Это нужно пересмотреть. Условия изменились. Теория должна идти вперёд». Это значит не повторять заученные фразы, а говорить по-новому, с учётом новой эпохи, новых классовых конфликтов, новых форм эксплуатации.

Именно поэтому быть главой социалистической страны — недостаточно. Многие правили, строили, развивали экономику. Но не все развивали теорию. А без этого — ты не классик, ты администратор.

И вот тут возникает сопротивление. Многие до сих пор говорят: «Всё уже сказано. Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин — вот истина. Зачем что-то менять?» Цитата, которую я слышал не раз: «Всё до нас найдено да закреплено, зачем развивать?»

Но это — не марксизм. Это — догматизм. А марксизм по своей сути — это критическое мышление, диалектика, движение вперёд. Если мы остановимся, если скажем: «всё, дальше не надо», — значит, мы предали саму суть учения. Потому что марксизм — это не музей, это оружие классовой борьбы. А оружие, которое не модернизируют, в конце концов становится бесполезным.

Глава 2. Марксизм надо улучшать

Если кто-то думает, что марксизм — это набор готовых ответов, застывших в 1953 году, как бабочка в янтаре, то он, простите, не понял сути.

Потому что сама философия марксизма — диалектический и исторический материализм — прямо запрещает статичность. Мир меняется. Производственные отношения меняются. Классовая борьба принимает новые формы. А значит, и теория должна меняться. Если мы этого не делаем — мы не только отстаём, мы противоречим основам учения, которое якобы защищаем.

Диалектика учит: всё развивается через противоречия. Ничто не вечно, кроме движения и борьбы. Исторический материализм говорит: базис определяет надстройку, и по мере изменения базиса меняется и идеология, и политика, и форма борьбы. Так как же мы можем говорить: «всё уже сказано, не трогать»? Это же чистый абсурд! Это как если бы Ленин отказался от революции в России, потому что Маркс писал, что она начнётся в Англии. Или как если бы Сталин не индустриализировал страну, потому что «у Маркса об этом не было». Нет, классики действовали. Они адаптировали. Они развивали.

Именно поэтому догматизм — враг марксизма. Догматик сидит в уголке с книгой, тычет пальцем в цитаты и кричит: «Вот, сказано! Больше не надо!» А между тем вокруг — война, империализм, новая волна эксплуатации, цифровизация, глобальные цепочки подавления. А он всё повторяет одно и то же, как мантру.

Но есть и другая крайность — ревизионизм. Это когда говорят: «Маркс был хорош, но это было давно. Давайте подправим, смягчим, приспособим к рынку, к демократии, к "реальным условиям"».

И вот уже вместо диктатуры пролетариата — «демократия», вместо борьбы с капитализмом — «регулирование рынка», вместо революции — реформы. Это не развитие — это отступление. Это предательство под видом прогресса.

Догматизм и ревизионизм — как два крыла одного и того же разрушающего процесса. Один тянет назад, в прошлое, в застывшую формулу. Другой — вперёд, но не в сторону социализма, а в объятия капитализма, только в более приличной упаковке. Они, как республиканцы и демократы в США, борются друг с другом, но в итоге служат одной системе. Так и в марксистском движении: где есть догматики, там почти всегда есть и ревизионисты — они кормят друг друга, создают видимость борьбы, но на деле мешают настоящему прорыву.

И кстати, давайте называть вещи своими именами. Есть не только классики — есть и антиклассики. Те, чьи идеи стали контрпримером.

Собственной персоной Эдуард Бернштейн — отец реформизма, который открыто заявил: «движение важнее цели». То есть — забудьте про революцию, будем подкручивать капитализм. Это не марксизм — это его похороны в деловом костюме.

А Тито? А Иосип Тито — это у нас особый случай. «Самоуправление», «независимость», «третий путь» — вроде и красиво звучит. Но на деле — отказ от диктатуры пролетариата, возврат к национализму мелких наций вместо интернационализма всех, разрыв с СССР. Его путь — это путь разъединения, а не объединения рабочих. Это не развитие марксизма — это его фрагментация под флагом «особенности».

Так что, получается, путь вперёд — не в догматизме, не в ревизионизме, а в критическом наследии. Мы должны изучать всё: и что сделали правильно, и что пошло не так. Только так можно избежать тех же пропастей. Мы должны уважать классиков, но не бояться идти дальше. Потому что марксизм — это не памятник. Это инструмент. А хороший инструмент надо точить, а не пылью покрывать.

И если мы хотим пятого классика — он должен быть именно таким: не догматиком, не ревизионистом, а продолжателем диалектики.

Глава 3. Достижения Мао — и его зигзаги

Говорить о Мао Цзэдуне — это всё равно что говорить о буре. Он пришёл не просто как лидер, а как стихия. Он возглавил одну из самых масштабных народных демократических революций в истории, превратил раздетую, разорённую страну в ядерную державу, поднял миллионы на борьбу с феодализмом, империализмом и бюрократией.

Он создал теорию «революции социалистической в аграрной стране», ввёл понятие о непрерывности классовой борьбы при социализме, запустил Культурную революцию — как попытку предотвратить реставрацию капитализма изнутри. Это всё — без преувеличения — гигантский вклад.

Но при этом Мао — не святой. И его путь — не прямая линия. Это — зигзаг. То влево, то вправо. То грандиозный прорыв, то тактическая ошибка, а иногда — и стратегическая. И если мы хотим честно говорить о пятом классике, мы не можем закрывать глаза на эти изломы.

Возьмём «Большой скачок» . Цель была велика: догнать и перегнать Запад за несколько лет. Но методы… Методы были катастрофически непродуманными. Коллективизация, стихийная ликвидация частного сектора, давление на планы, искажённая статистика чиновниками — всё это привело к человеческим жертвам, к колоссальному урону. Да, это был левый уклон — когда рвение опережает реальные возможности, когда воля подменяется волюнтаризмом. И это — не просто «ошибка планирования». Это — урок: даже в революции нельзя пренебрегать объективными законами развития производства.

А потом — 60-е, Культурная революция. Это уже попытка исправить то, что пошло не так. Мао увидел, как внутри партии растёт бюрократия, как появляются «капиталистические элементы в руководстве», как социалистическая мысль сдаёт позиции. Он бросил молодёжь — Красные гвардии — в борьбу с «четырьмя старыми»: старыми привычками, культурой, обычаями, идеями. Это был революционный порыв, попытка остановить реставрацию. Но и здесь — снова зигзаг.

Но самое спорное — это политический поворот в конце жизни Мао. 1972 год. Визит Никсона в Пекин. Рукопожатие с президентом империалистической державы, которая десятилетиями бомбила Азию. Соглашение о сближении с США — под лозунгом «противостояния Советскому ревизионизму».

Это уже не просто там какая-то тактика. Это — "переход" на новую стратегию, где классовые интересы уступают место геополитическому расчёту. А ведь именно СССР после смерти Сталина считался социалистической страной, пусть уже и с ревизионистскими тенденциями. А Китай вдруг объявляет его главной угрозой? Собственно правый уклон.

И вот тут вспоминается оценка Энвера Ходжи — резкая, но честная.

Албанский вождь говорил: «Мао — не марксист, а революционный демократ». Почему? Потому что настоящий марксист не идёт на поклон к империалисту, даже если тот враг твоего врага. Настоящий марксист не строит альянсы с капиталистами против социалистов. Он видит главный антагонизм — между пролетариатом и буржуазией, между социализмом и империализмом. А Мао в 1972-м пошёл по пути национального прагматизма, а не классовой логики.

И что вышло? После смерти Мао — Дэн Сяопин. И он уже открыто, без масок, провозглашает «реформы и открытость». То есть — капиталистические отношения под социалистической обёрткой. Создание зон экономического роста с участием иностранных капиталов, расширение частной собственности, интеграция в мировой рынок потому что Китай якобы не прошел этап НЭПа. Сегодня Китай — это сверхдержава с капиталистической экономикой и партийной надстройкой. Это не социализм. Это — каппутизм (капиталистический путь).

И корни этого — не только в Дэне, но и в тех зигзагах, которые допустил сам Мао: в отказе от международной солидарности, в приоритете государственной мощи над классовой борьбой, в постепенном отходе от марксистской чистоты.

Это не значит, что Мао — предатель. Нет.

Он был гигантом. Он поднял Китай с колен. Он дал миру новую модель революции. Он первым после Сталина серьёзно задумался о возможности реставрации капитализма внутри социалистического государства и лично видел процесс. Это его великий вклад. Но всё ли он сделал правильно? Нет. И достаточно ли его теории для звания пятого классика? Тоже вопрос.

Потому что классик — это не тот, кто иногда был прав. Это тот, чья линия целостна, непрерывна, непримирима с компромиссами. Тот, кто не идёт на поклон к Никсону. Тот, кто не допускает реставрации. Тот, кто до конца остаётся на позициях диктатуры пролетариата.

А может, такой человек был… но в другой стране? В маленькой, но упрямой Албании? Об этом — в следующей главе.

Глава 4. Энвер Ходжа — Албанский Сталин

Если говорить о Энвере Ходже — это скала марксизма. Он правил страной размером с нашу среднестатистическую область в России, но его воля, его теоретическая чёткость и политическая стойкость сделали Албанию одним из самых интересных, а главное — самых последовательных экспериментов в истории социалистического строительства.

И начнём с главного: Ходжа действительно построил социализм. Не на словах. Не лишь в лозунгах, а прям в реальности. После Второй мировой Албания была одной из беднейших стран Европы — разрушенная, отсталая, без промышленности. А к 1980-м она не просто вышла на уровень развитых балканских государств — её экономический рост поражал даже самих албанцев. Темпы промышленного развития — 11–14% в год. Полная ликвидация безработицы. Бесплатное образование и здравоохранение. 100% образованности. Индустриализация из ничего: металлургия, химия, энергетика — всё строилось с нуля. И кульминация — Албания стала экономически сильнее Греции, своей богатой соседки, при всём при этом оставаясь полностью независимой от Востока и Запада.

Но Ходжа — это не просто строитель. Это теоретик. И его главный вклад — в антиревизионистской борьбе. Когда после смерти Сталина Хрущёв начал разоблачать культы личности, Ходжа не просто не присоединился — он разоблачил разоблачение. В своих знаменитых брошюрах — «Хрущёв — глава современного ревизионизма», «Империализм и революция», «Брежневцы» — он показал, что речь идёт не о «изъянах», а о повороте всей линии партии. От диктатуры пролетариата — к ревизионизму. От классовой борьбы — к «мирному сосуществованию». От революции — к компромиссам с империализмом. Это была не «оттепель», а был самый настоящий откат. Ходжа один из первых сказал: ревизионизм — это не ошибка, это контрреволюция в социалистической форме.

Он не остановился на Хрущёве. Он разоблачил Брежнева за «разрядку» и сближение с Западом. Он разоблачил Тито как национального мелкобуржуазного лидера, маскирующегося под социализм.

Он разоблачил Мао — да, и Мао тоже. В 1972 году, после сближения Китая с США, Ходжа официально объявил: «Китай стал ревизионистским государством».

Это был смелый, почти дикий шаг. Вся левая общественность мира тогда смотрела на Китай как на оплот антиимпериализма. А Ходжа сказал: нет. Если вы идёте в союзники к Никсону, если вы отвергаете интернационализм, если вы строите «социализм с китайской спецификой» — вы не марксисты. Вы — ревизионисты в красной форме.

И да, Мао ответил. Назвал Ходжу «албанским националистом». Но это — не аргумент. Потому что Ходжа никогда не ставил интересы Албании выше интересов революции. Он помогал освободительным движениям — палестинцам(ООП), африканцам, латиноамериканцам. Но он никогда не жертвовал принципами ради выгоды. Он не искал союзов с империалистами. Он не шёл на компромиссы с буржуазией. Он остался верен Сталину — и, что важнее, верен марксизму.

И политически он был непробиваем. В 1949 году, когда Тито, поддерживаемый Югославией, хотел втянуть Албанию в свою сферу влияния, Ходжа не сдался. Он обратился к Сталину. И Сталин, понимавший угрозу югославского ревизионизма, осадил Тито, предотвратив вторжение. Это был не просто дипломатический успех — это был триумф принципиальной линии. Ходжа выбрал не путь наименьшего сопротивления, не «балканское согласие», а борьбу до конца.

Вот в чём разница между Мао и Ходжей: первый зигзаговал, второй — держал курс. Первый искал союзы с империализмом против «советского социализма», второй — стоял на страже чистоты учения. Первый допустил ревизионистское наследие в лице Дэна Сяопина. Второй до самой смерти боролся с любой попыткой отступления.

Так кто из них — пятый классик? Кто совершил прорыв, не пожертвовав сутью? Кто продолжил линию Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина — без оговорок, без компромиссов, без зигзагов?

Глава 5. Почему многие считают Зюганова и Тито классиками?

Вот вы скажете: «Пятый классик? Ну, может, Зюганов!» А кто-то — «Тито был гигант!» И начинаешь слушать — а там не аргументы, а ностальгия, сентиментальность, иногда — просто непонимание, что вообще значит «классик марксизма».

Так давайте разберёмся: почему некоторые люди, не сделавшие ничего прорывного, вдруг оказываются в одном ряду с Марксом и Сталиным? Почему вокруг них — ореол славы, которого они не заслужили?

Начнём с Геннадия Андреевича Зюганова. Человек, безусловно, известный каждому. Долгие годы — лидер КПРФ.

Говорит громко, носит пиджак с красным галстуком, цитирует Ленина… и всё. Вот и всё. Потому что если вы посмотрите на его программу, на его действия, на его политику — вы не найдёте ни одной марксистской мысли, которая бы развивала учение. Ни одной! Он не анализирует современный империализм. Не даёт теории классовой борьбы в условиях цифровой экономики. Не говорит о диктатуре пролетариата — ему не до этого. Вместо этого — «социальная справедливость», «возвращение к достижениям СССР», «патриотический социализм». То есть — он является демсоцев в советской форме.

А его речи? Это не теория — это подборка цитат. Брежнев, Андропов, Черненко — всё, что было в 70–80-х, он повторяет как мантру. «Сильное государство», «плановая экономика», «духовность народа» — звучит красиво, но где анализ ситуации и где диалектика? Где новые мысли-они есть, но их ЯВНО НЕДОСТАЁТ. Зюганов — не классик. Он — хранитель памяти. И это уважительно. Но хранитель памяти — не тот, кто ведёт вперёд. Он тот, кто стоит у пьедестала и говорит: «Было хорошо, надо вернуть». А марксизм — это не про «вернуть». Это про построить новое, даже если старое было велико.

А теперь — Тито. Тут сложнее. Потому что Тито — фигура многогранная. Да, он возглавил антифашистское сопротивление в Югославии. Да, он не подчинился Сталину в 1948-м. Да, он стал символом неприсоединения, говорил о братстве народов, поддерживал освободительные движения. И многие до сих пор называют его «интернационалистом», «борцом за независимость». И в этом есть доля правды.

Но давайте посмотрим глубже. Когда Тито отделился от СССР, он не просто заявил о независимости. Он начал демонизировать Сталина, разрушать сталинскую линию внутри своей партии, уничтожать сторонников единства с СССР. А потом — ввёл «самоуправление». То есть: вместо централизованного плана — децентрализованное управление предприятиями. Вместо диктатуры пролетариата — «рабочий контроль». На деле — это была обёртка для постепенного введения рыночных механизмов. Предприятия стали работать «по прибыли», появились элементы частной инициативы, бюрократия превратилась в новую управляющую элиту. Это был ревизионизм, замаскированный под «югославскую модель».

И да, Тито не был одиночкой. В 1949 году на него давил генералитет, сторонники идеи Балканской Федерации, которые видели Югославию как центр новой силы, независимой от обеих сверхдержав. И он, возможно, не хотел полностью разрывать с социализмом. Но результат его политики — это не укрепление социализма, а его фрагментация. Югославия стала национальной державой с социалистической риторикой, а после его смерти — рухнула в кровавую гражданскую войну по национальному признаку. Что говорит о «братстве народов»?

Так почему же его до сих пор обожествляют в некоторых левых кругах? Потому что он выглядел независимым. Потому что он не слушал Москву. А независимость — вещь симпатичная. Но независимость ради чего? Если ради построения альтернативного социализма — уважаем. Если ради национального превосходства и выхода из интернационалистского лагеря — это не революция, это раскол.

И вот в чём трагедия: многие путают харизму с теоретическим прорывом, независимость — с революционностью, популярность — с истиной. А марксизм требует не этого. Он требует анализа, классовой чёткости, непримиримости с компромиссами.

Зюганов — догматик. Тито — ревизионист. Один повторяет прошлое. Другой его искажает. Ни один из них не сделал того, что сделали Ленин или Сталин. Ни один не дал теории, способной двигать революцию в новую эпоху.

Пятый классик должен быть сильнее, чем ностальгия. Должен быть чётче, чем полумеры. Должен быть верен — не лозунгам, а делу. И если он есть — он не будет сидеть в Думе и не будет строить «самоуправление». Он будет там, где борьба — настоящая. А может, он уже был?

Глава 6. Ходжа — пятый классик. Шестого пока нет

Итак, подходим к главному. Мы прошли путь от оснований марксизма до его развилок в XX веке. Мы разобрали, что значит быть классиком — не просто править, не просто говорить, а ломать шаблоны, вносить прорыв, развивать учение в условиях новой эпохи. Мы увидели, как Мао, несмотря на грандиозные заслуги, допустил зигзаги, которые в итоге привели к капиталистической реставрации. Мы убедились, что Зюганов — лишь хранитель эха, а Тито — национальный лидер с социалистической маской. И теперь — ответ.

Энвер Ходжа — пятый классик марксизма.

Не потому что он правил маленькой страной. Не потому что он был «жёстким». А потому что он один остался на позициях подлинного марксизма-ленинизма, когда весь мир сворачивал вправо. Когда Хрущёв предавал Сталина, Ходжа написал: «Вы убиваете не только человека — вы убиваете учение». Когда Брежнев говорил о «разрядке», Ходжа сказал: «Империализм не меняется — он маскируется». Когда Мао шёл на рукопожатие с Никсоном, Ходжа объявил: «Это не антиимпериализм — это сделка». Он не сдавался. Он не адаптировался. Он сохранил огонь.

И более того — он развил теорию. Его анализ империализма как высшей и окончательной стадии капитализма, его понимание ревизионизма как внутреннего врага социализма, его концепция непрерывности классовой борьбы при социалистическом строительстве — всё это не повторение Сталина, а логическое продолжение. Он не просто защищал СССР периода 1949-1953 гг — он вывел принципы, которые должны быть руководством для любой страны, идущей по социалистическому пути.

Он построил реальный социализм — без нефтяных миллиардов, без огромной территории, без внешних субсидий. Он сделал Албанию экономически сильнее Греции, полностью ликвидировал безработицу, обеспечил всеобщее образование и здравоохранение. И при этом — никогда не выходил из международной солидарности. Помогал революционерам в Африке, Азии, Латинской Америке. Но при этом — никогда не жертвовал принципами ради помощи. Он не торговал идеями. Он не искал покровителей.

Вот он — настоящий классик: не тот, кто говорит о революции, а тот, кто её воплощает, даже если весь мир считает тебя изгоем.

Но тогда возникает вопрос: а будет ли шестой?

Смотрю вокруг. Смотрю на тех, кого называют «новыми вождями». Маоист Гонсалес — генсек Компартии Перу, автор теории «Маркс–Ленин–Мао». Звучит мощно. Но где анализ современного империализма? Где новая теория диктатуры пролетариата в условиях цифровой тоталитарности, финансового контроля?

Где адекватная практика, а не лозунги и затяжная народная война? Пока — только повторение. Мао уже был. Нужно идти дальше.

Зюганов? Уже разобрали. Догматик. Ностальгик. Не прорыв.

А кто-то другой? Нет. Пока — тишина.

Ни одного крупного теоретического или практического прорыва, способного переопределить марксизм для XXI века. А ведь эпоха — не просто новая. Она взрывная. Глобальный капитал достиг невиданной концентрации. Классовая борьба сместилась в цифровую сферу, в экологический кризис, в борьбу за доступ к знаниям. Нужен новый анализ. Нужен новый стратег. Нужен шестой классик.

Но его пока нет.

И это нормально. Классики не появляются по заказу. Они рождаются в острых кризисах, в революционных взрывах, когда старое рушится, а новое требует не просто слов — новой итерации теории, нового руководства, новой воли.

А пока — у нас есть пять.
Маркс. Энгельс. Ленин. Сталин.
Ходжа.