Идеография. Путь Блэка к марксизму или как я попал в марксистскую движуху.

Введение: как воспринимать этот текст Эта статья уж никак не катит на манифест, не программное заявление и уж точно не призыв к действию. Это есть личный, автобиографический рассказ о том, как я стал марксистом, как жил в этом убеждении, как пытался его воплотить в практике, и как, пройдя через внутренние и внешние кризисы, пришёл к скептическому взгляду на то, что раньше считал «своим» - а именно, на публичное марксистское движение, в котором участвовал под знаменем организации «Сопротивление». Это повествование о моём идеологическом становлении, о том, как идеи рождаются, растут, созревают, вступают в конфликт с реальностью и иногда — умирают или трансформируются. И да, это история про то, как марксизм стал для меня «венцом идей» не в смысле окончательной истины, а в смысле вершины, с которой если подумать, можно начать видеть дальше, глубже и критичнее. Но прежде чем вы начнёте читать эту историю как ещё один пример «отпадения от веры» или, наоборот, как триумфальное «возвращение к разуму», позвольте обозначить, как именно следует воспринимать этот текст. Он не является ни апологией, ни обвинением. Данный текст лишь попытка диалектического осмысления собственной идеографии. Да, вы не ослышались: идеографии. Это понятие, которое я предлагаю ввести в оборот, чтобы описать процесс, который до сих пор оставался в тени научного марксистского анализа, а именно биографию идеологических предпочтений человека.

Что такое идеография?

Слово «идеография» происходит от греческих корней: idea - идея, образ, форма, и graphein — писать, рисовать. Буквально означает «рисование идей». В XIX веке, по некоторым сведениям, термин использовался в лингвистике для обозначения письменности, основанной на символах, обозначающих понятия, а не звуки. Но в нашем контексте я предлагаю перенести этот термин в поле социальной философии и политической психологии.

Идеография по идеологически это биография идеологического сознания индивида. Это не просто хроника того, «во что верил человек в 15, 20, 25 лет», а систематическое исследование того, как формируются, развиваются, конфликтуют и преодолеваются идеологические установки под воздействием объективных условий (социального положения, образования, классового опыта) и субъективных факторов (личных переживаний, чтения, дружбы, травм, успехов).

Идеография ни в коем случае не исповедь. Это материалистическая реконструкция пути мысли, в которой каждая идея рассматривается не как произвольный выбор, а как продукт конкретных исторических и социальных обстоятельств. Именно поэтому методом написания этой статьи выступает диалектический материализм — не как догма, а как инструмент анализа.

Метод: диалектический материализм как способ самоанализа

Многие считают, что марксизм — это только теория общества, экономики, истории. Но мало кто вспоминает, что марксизм — это также метод познания. Диалектический материализм позволяет не просто описывать явления, но раскрывать их внутренние противоречия, движущие силы, условия возникновения и гибели. Применяя его к собственной жизни, я не пытаюсь «марксизировать» себя, а использую его как лупу для изучения собственного идеологического развития.

Вот как это работает:

• Я не спрашиваю: «Почему я стал марксистом?» как будто это был акт свободной воли.
• Я спрашиваю: «Какие объективные условия, классовые интересы, социальные отношения и культурные практики способствовали тому, что марксизм стал для меня не просто теорией, а жизненной необходимостью?»
• Затем: «Какие внутренние противоречия возникли между моими убеждениями и реальностью, в которой я оказался?»
• И наконец: «Какие новые формы сознания возникают на обломках старых убеждений — и что они говорят о состоянии самого марксизма как живой теории?»

Такой подход позволяет избежать двух крайностей:

1. Идеализма, когда идеи рассматриваются как «парящие в воздухе», независимо от материальных условий.
2. Механистического детерминизма, когда человек превращается в пассивную марионетку обстоятельств, лишенную способности к рефлексии и выбору.

Диалектика же говорит: сознание определяется бытием, но не сводится к нему. И потому идеография это всегда диалог между структурой и субъектом, между историей и личностью.

Здесь важно ввести ещё одно ключевое понятие — «идеологическое становление». Это не момент «прозрения» или «обращения», как в религиозной традиции. Это длительный, противоречивый, часто болезненный процесс, в ходе которого человек постепенно переходит от пассивного восприятия мира к активному, критическому, классово осознанному отношению к нему.

Моё собственное идеологическое становление началось не с чтения «Капитала» (хотя это стало важным этапом), а с ощущения несправедливости, которое не имело тогда ни имени, ни формы. Я рос в аполитичной среде, где политика считалась «грязным делом», а идеологии — пережитком прошлого. Школа, семья, телевидение как источники формировали такое вот мировоззрение, в котором главным было не лезть в это, «жить своей жизнью», в котором за нас решат сверху.

Но жизнь, особенно студенческая, не позволила остаться в этом уютном нигилизме. Уже на первом курсе радиотехникума (где я обучаюсь по специальности, системным администрированием которую все называют) я столкнулся с тем, что называется классовым опытом: несправедливость в распределении ресурсов между колледжами, эксплуатация студентов в рамках практики, безработица выпускников, которые не могут найти работу по специальности.

Именно в этом контексте марксизм стал для меня не абстрактной теорией, а инструментом понимания. Он дал мне язык, чтобы назвать то, что я чувствовал, но не мог выразить. Он показал, что мои личные проблемы не исключение, а правило, порождённое системой.

Взросление идей: когда теория встречается с практикой

Однако идеи, как и люди, должны взрослеть. Понятие «взросления идей» — центральное в этой статье. Оно означает переход от наивного, книжного, героического марксизма к сложному, критическому, исторически вписанному пониманию.

На раннем этапе моего пути марксизм казался мне почти магическим: он всё объяснял, всё предсказывал, всё решал. Я верил, что достаточно «просветить массы» — и революция придёт сама собой. Я верил в «чистоту» движения, в бескорыстность товарищей, в то, что организация — это всегда авангард класса, а не бюрократический аппарат.

Но участие в реальной политической практике, в частности, в деятельности организации «Сопротивление» мало скажем, быстро разрушило эти иллюзии. Не потому, что марксизм оказался «неправ», а потому, что реальные люди, даже самые искренние, несут в себе противоречия капиталистического общества. Авторитаризм, карьеризм, сектантство, культ личности, отрыв от масс: всё это не «извращения» марксизма, а продукты объективных условий, в которых существует любое радикальное движение в условиях контрреволюции и культурной гегемонии буржуазии.

Именно здесь началось взросление моих идей. Я перестал видеть марксизм как готовый ответ. Я начал видеть его как метод, который требует постоянной проверки практикой, постоянного переосмысления, постоянной борьбы с собственными предрассудками. И в этом процессе я понял,что критика марксизма это не отказ от него, а его развитие.

Почему эта статья нужна?

Может возникнуть вопрос: зачем публиковать личную историю? Разве это не эгоцентризм? Не попытка отмыть своё имя после ухода из движения СПР?

Нет. Эта статья вообще не о мне. Она именно о марксизме как живой, развивающейся, противоречивой традиции.

Сегодня марксизм переживает одновременно и возрождение, и кризис. С одной стороны, молодёжь вновь обращается к нему в условиях кризиса капитализма, климатической катастрофы, войны, роста неравенства. С другой же марксистские организации часто застревают в ритуалах, догмах, сектантских спорах, теряя связь с реальностью.

Моя история — это зеркало, в котором можно увидеть, как марксизм становится венцом идей — не потому, что он «последний», а потому, что он синтезирует лучшее из предшествующих философий, поднимает их на новый уровень, но при этом требует постоянного обновления.

Если марксизм — это наука, то она должна включать в себя самокритику. А самокритика начинается с анализа собственного опыта. Поэтому эта статья — не про «отпадение», а про углубление. Про то, как, пройдя через иллюзии, можно прийти к более зрелому, более трезвому, более диалектическому пониманию того, что значит быть марксистом в XXI веке.

Структура статьи

В последующих главах/блоках я подробно расскажу:

1. Как я жил без идеологии — о периоде аполитичности, о том, как формировалось моё «естественное» мировоззрение в условиях постсоветского нигилизма.
2. Первое прикосновение к марксизму — о том, какие книги, события, люди стали «триггерами» моего превращения.
3. Вхождение в сообщество — о радости, надежде, энтузиазме, с которыми я влился в организацию «Сопротивление».
4. Противоречия внутри движения — о том, как идеалы столкнулись с реальностью: бюрократизм, культ лидера, отрыв от масс, внутренние конфликты.
5. Кризис и краткий уход — о моменте, когда стало ясно: я больше не могу участвовать в том, что считаю лицемерием.
6. После краткого марксизма? — о том, как марксизм остаётся во мне, даже когда я ухожу из публичного движения. О том, что «после марксизма» может быть только более глубокий марксизм.
7. Выводы: марксизм как венец идей — о том, почему, несмотря на всё, я считаю марксизм высшей формой социальной мысли, и почему он нуждается в постоянном обновлении.

Я пишу это, будучи студентом третьего курса радиотехникума. По специальности системный администратор и программист. Это не просто биографическая деталь. Это социальное положение, которое формирует мой взгляд на мир. Я принадлежу к поколению, выросшему в цифровую эпоху, но лишённому стабильности. Мы "технические пролетарии будущего" : умеем кодить, но не имеем гарантий завтрашнего дня. Мы, как бы я выразился, часть нового, нестабильного, глобального рабочего класса, который пока не обрёл своего сознания.

Именно это положение заставляет меня искать не просто «справедливость», а системное объяснение. И именно поэтому марксизм остаётся для меня не модой, а необходимостью.

Этот текст не про то, как я разочаровался в марксизме. Это про то, как я перестал быть наивным марксистом. И, возможно, только теперь, пройдя через разочарование, я начал по-настоящему понимать, что такое марксизм.

Воспринимайте эту статью как идеографический эксперимент. Как попытку применить диалектический материализм не только к истории общества, но и к истории собственной мысли.

Часть 1: Мои начала — от этатизма к монархизму и обратно в сомнение

Если честно признаться, а в идеографии честность не просто добродетель, а методологическая необходимость — мой путь в «околополитический мир» начался не с марксизма, не с анархизма, даже не с сраного либерализма. Он начался с государственничества. Точнее, с того, что в политической теории называют этатизмом. Не помню точно, когда это произошло. Время до пандемии, до 2020 года, для меня сейчас — как туманная полоса, размытая школьной рутиной, детскими играми и смутным ощущением, что «в мире что-то происходит», но «это не про меня». Где-то в 7–8 классе (примерно 2018–2019 годы) я уже понимал, что существует нечто под названием «политика», что есть «левые» и «правые», что президент — это не просто «главный дядя», а фигура, вокруг которой строится целая система взглядов. И главное — я уже тогда интуитивно чувствовал: быть аполитичным невозможно.

Это, пожалуй, был мой первый, пусть и неосознанный, шаг к идеологическому становлению. Не потому, что я стал активистом или читал «Политическую экономию», да нет же! Просто я перестал верить в миф о «нейтральности». Я понял: если ты молчишь, ты уже занял позицию. Если ты говоришь «меня это не касается», ты уже выбрал сторону, а именно сторону существующего порядка.

То, что я тогда воспринимал как «здравый смысл», на самом деле было этатизмом, идеологической установкой, при которой государство рассматривается как высший, почти священный институт, способный решать все проблемы общества, обеспечивать порядок, справедливость и национальное единство.

Этатизм не обязательно авторитаризм. Это может быть и «либеральный этатизм» (государство как гарант прав), и «социальный этатизм» (государство как защитник слабых), и «националистический этатизм» (государство как воплощение нации). Но во всех своих формах он исходит из одного: государство для этатиста есть центр вселенной, а всё остальное не касается.

В моём случае это был неосознанный, бытовой этатизм, питаемый школьной пропагандой, новостями по телевизору и общим культурным фоном постсоветского общества. Мы жили и живем в годы, когда после хаоса 90-х государство снова стало сильным, а «слабое государство» стало уже ругательством. Государство для этатистов это стабильность. Государство для них это порядок. Государство для бытовых этатистов это «мы против них» (Запада, предателей, либералов и т.д, подставьте любое слово).

Я не критиковал эту систему. Я её воспринимал как данность, как воздух. И, как большинство подростков в такой среде, я начал искать внутри этой системы «более правильные» формы. Так я пришёл к идее монархии.

Монархизм: романтика власти без ответственности

Сначала это были смутные мысли: «А может, нам нужен царь?», как реакция на раздражение от политических игрищ, коррупции депутатов, мнимой беспомощности демократии. Монархия казалась мне чем-то чистым, естественным, исторически укоренённым.

Я даже не знал претендентов на престол. Мне было всё равно, кто именно станет царём, тогда была важна была сама форма. В монархии, как я тогда думал, нет выборов, нет партийных споров, нет продажных СМИ. Есть один человек, который «думает о стране», а не о рейтингах. Была в этом наивная романтика: образ отца народа, который правит мудро, справедливо, без оглядки на лобби и пиарщиков.

Конечно, я не читал ни Бурбонов, ни Карамзина, ни даже современных монархистов. Мои взгляды формировались по остаточному принципу: всё, что не либеральная демократия уже априори лучше. Это был типичный подростковый протест, облачённый в псевдоисторическую форму.

Но уже тогда, в глубине, шевелилось сомнение. Если монархия так хороша, почему она исчезла? Почему даже в самых консервативных странах (кроме, может, Саудовской Аравии) монархи это лишь символы? Почему ни один серьёзный политик не предлагает вернуть абсолютную монархию?

Перелом в сознании будущего "Блэка" наступил где-то в конце 8-го, начале 9-го класса. Я начал читать больше, ну не только новости, но и историю, философию, даже немного экономики. И постепенно до меня дошло, что монархия не всесильная модель управления, а исторический этап, который был преодолён не случайно, а в результате объективных процессов.

Марксизм ещё не вошёл в мою жизнь, но уже работали его базовые принципы, а именно материалистическое понимание истории. Я понял, что монархия была формой господства феодального класса. Она соответствовала уровню развития производительных сил, когда земля была главным богатством, а общество было жёстко иерархизировано.

С приходом капитализма, городов, промышленности, массовой грамотности монархия стала тормозом. Не потому, что цари плохие, а потому, что новые классы(буржуазия и пролетариат) требовали новых форм власти. Буржуазия не могла развивать своё хозяйство под гнётом королевских указов и сословных привилегий. Отсюда же и революции, конституции, парламенты.

Я осознал в тот момент, что монархия архаична не морально, а исторически. Её нельзя вернуть, как нельзя вернуть ремесленную мастерскую вместо завода. Даже если сегодняшний монарх будет «самым мудрым», он будет править в обществе, которое абсолютно не нуждается в нём. Современное государство это аппарат управления сложной экономикой, глобальными цепочками поставок, цифровыми инфраструктурами. Оно требует бюрократии, экспертизы, компромиссов, ну никак не воли одного человека.

Это было моё первое идеологическое разочарование. И, как ни странно, оно дало мне больше, чем увлечение монархией. Потому что в нём впервые проявилось критическое мышление: я начал задавать вопрос не «что красиво?», а «что возможно?», «что соответствует реальности?».

От монархизма к поиску системного объяснения.

Уход от монархизма не оставил меня в вакууме. Напротив же, он открыл дверь к более серьёзному вопросу: если ни демократия, ни монархия, ни сильное государство сами по себе не гарантируют справедливости, то в чём же корень проблем?

Именно этот вопрос позже привёл меня к марксизму. Но на тот момент я ещё блуждал в потёмках. Я читал все что попало(сначала смотрел околополит ютуб), потом читал какие то статьи правачков, потом какие-то иные статьи о «российской цивилизации». Я искал целостную картину мира, которая объясняла бы не только «как устроена власть», но и почему мир так несправедлив, а именно: почему одни едят и путешествуют, а другие люди работают по 12 часов и не могут позволить себе врача.

Интересно, что даже в эти годы я не склонялся к либерализму. Возможно, потому, что либеральные идеи в российском контексте ассоциировались либо с дикими 90-ми, либо с предательством национальных интересов. Либерализм казался мне идеологией победителей, а не угнетённых. И я, интуитивно чувствуя свою принадлежность к последним, искал что-то другое.

Школа как поле идеологического формирования

Важно сказать несколько слов о социальной среде, в которой всё это происходило. Школа не нейтральное пространство, это поле идеологической борьбы, хотя и замаскированное под воспитание и патриотизм.

У нас проводились «уроки мужества», классные часы, «встречи с ветеранами». Всё это формировало устойчивый образ: государство это защитник, внешний мир во главе с пендосней враг, перемены опасны. В таких условиях даже критическое мышление выглядело как предательство.

Но именно в этом давлении и зарождалось сопротивление. Чем больше мне внушали, что «всё хорошо», тем больше я замечал, что всё плохо для учителей, которые получают 20 тысяч, для родителей, которые боятся потерять работу, для товарищей, которые мечтают уехать, потому что здесь нет будущего.

Именно в этом противоречии между официальной картиной мира и жизненным опытом и начинается подлинное идеологическое становление.

Путинизм, культ личности и монархокоммунизм как эклектическая фантазия

Если в начале своего идеографического пути я описал, как из аполитичного подростка превратился в сторонника сильного государства и монархии, то теперь настало время признать нечто более болезненное, но не менее важное для честного анализа: я прошёл через путинизм. Не просто как пассивный потребитель государственной пропаганды (это было бы слишком мягко для тогдашнего меня), а как активный, эмоционально вовлечённый носитель его ключевых установок, включая культ личности Владимира Владимировича Путина. Это признание не даётся легко. В марксистской среде, особенно после 2022 года, путинизм стал почти ругательством, и справедливо, ибо он не удовлетворяет чаяниям народа. Но если мы хотим понять, как формируются идеологии в условиях постсоветской контрреволюции, нельзя прятать свои собственные этапы заблуждений. Напротив, именно в них кроется ключ к пониманию того, почему марксизм сегодня так трудно приживается в массовом сознании: потому что он конкурирует не с абы чем, а с мощной, многогранной, эмоционально насыщенной идеологической системой, сиречь, путинизмом.

Что такое путинизм? Три измерения одной идеологии.

Прежде чем говорить о своём личном опыте, необходимо теоретически зафиксировать данный тезис, что путинизм это не просто политика одного человека. Это целостная идеологическая, экономическая и культурная система, сложившаяся в России с начала 2000-х годов и достигшая зрелости к середине 2010-х. Чтобы понять её природу, выделим три взаимосвязанных уровня:

1. Путинизм как культ личности

Культ личности это не просто восхищение лидером. Это идеологический механизм, при котором личность правителя становится символом нации, гарантами стабильности, воплощением исторической миссии. В рамках культа личности критика лидера автоматически приравнивается к предательству, а его решения — к безошибочным, почти божественным.

В моём случае культ Путина формировался исподволь. Сначала это были фразы вроде: "Хоть кто-то держит страну!", "Без него всё развалится", "Он один против всего Запада". Потом идет эмоциональная идентификация.

Я помню, как в 8–9 классе смотрел интервью Путина и чувствовал облегчение, будто кто-то «всё держит под контролем». Это было особенно важно в условиях неопределённости: родители говорили о финансовых трудностях народа, школа давила, а будущее страны мягко казалось туманным. В этом контексте фигура Путина становилась антихаосом, т.е точкой опоры в мире, где всё остальное шаталось.

Но культ личности это всегда замена анализа эмоцией. Вместо вопроса «Почему так происходит?» — возникает ответ: «Потому что он решил». И это убивает критическое мышление. Именно поэтому марксизм, как метод, не может сосуществовать с культом личности: диалектика требует анализа противоречий, а культ требует веры в гармонию.

2. Путинизм как экономическая модель

Здесь путинизм часто ошибочно называют «госкапитализмом». Но это неточно. Госкапитализм предполагает активную роль государства в развитии производительных сил как в СССР при НЭПе или современном Китае. Путинская модель же это корпоративно-олигархический неолиберализм под покровом государственного патернализма.

Суть в следующем:

• Экономика остаётся капиталистической, ориентированной на экспорт сырья и обслуживание глобального рынка.
• Государство не развивает промышленность, а распределяет ренту между лояльными элитами.
• Социальная сфера (здравоохранение, образование, ЖКХ) систематически деградирует, но компенсируется символическими жестами (материнский капитал, пенсии чуть выше прожиточного минимума).
• При этом создаётся иллюзия «социального государства» через пропаганду: «У нас бесплатная медицина!», «У нас сильная армия!», «Мы не как Украина!».

Я не видел этой структуры. Я видел только поверхность: «Государство помогает», «У нас порядок», «Другие страны завидуют». Только позже, уже в студенческие годы, я понял: данная стабильность строится на эксплуатации не только рабочих, но и целых регионов, поколений, будущего.

3. Путинизм как идеология

Наконец, путинизм это синкретическая идеология, сочетающая элементы:

• Имперского национализма («Россия — особая цивилизация»),
• Православного консерватизма («традиционные ценности» против «деградации Запада»),
• Советского ностальгизма («мы победили в войне, мы космос освоили»),
• Антимодернизма («глобализм — зло», «ЛГБТ — угроза»),
• Геополитического мессианизма («Россия спасает мир от американской гегемонии»).

Эта смесь кажется хаотичной, но она функциональна: она объединяет разные слои общества под одним знаменем оборонительной идентичности. Не «мы строим будущее», а «мы защищаем прошлое». Не «мы меняем мир», а «мы не даём ему изменить нас».

Именно в этой идеологии я и существовал как типичный представитель путинизма

Здесь необходимо ввести ключевое понятие: эклектика.

Эклектика (от греч. eklektikos, переводится «выбирающий») — это метод мышления, при котором человек составляет своё мировоззрение из отдельных, не связанных между собой фрагментов разных учений, не заботясь об их внутренней согласованности, исторических корнях или логических противоречиях.

Пример: взять «коммунизм» как идею равенства, «монархию» как идею порядка, «православие» как мораль, «геополитику» как стратегию — и склеить это в одну «философию». Так рождается монархокоммунизм, идеологическая химера, которая кажется «гениальной» подростку, но рассыпается при первом же серьёзном анализе.

Эклектика явная противоположность диалектике.

• Диалектика ищет противоречия, чтобы понять движение.
• Эклектика избегает противоречий, чтобы сохранить комфорт.
• Диалектика требует исторического контекста.
• Эклектика работает с вечными идеями, оторванными от времени.
• Диалектика это метод борьбы и преодоления.
• Эклектика это метод примирения и ухода.

В марксизме эклектика считается врагом теории. Ленин писал что-то про нее: «Эклектика есть примирение противоположностей, а диалектика — признание борьбы противоположностей как движущей силы развития». Именно поэтому эклектическое мышление, даже если оно использует «левые» термины, не может быть революционным, оно стремится не к изменению мира, а к созданию уютной картины внутри него.

Монархокоммунизм: моя эклектическая фантазия

Где-то в конце 9 класса, даже в начале 10-го, когда путинизм начал вызывать у меня первые сомнения ( с вопросиками типа «Почему учителя бедные, если страна богатая?», «Почему все говорят о стабильности, но никто не живёт хорошо?»), я попытался найти «третий путь».

И тогда в голову пришла идея: а что, если соединить монархию и коммунизм?

На первый взгляд абсурд. Монархия есть форма господства одного над всеми. Коммунизм по Марксу это общество без классов, без государства, без угнетения. Но в моём тогдашним сознании это казалось гениальным синтезом:

• Монарх как отец народа, который не гонится за прибылью, а заботится о благе всех.
• Коммунизм как древняя идея справедливости как в первобытном обществе, всё общее, никто не голодает.
• Государство как инструмент реализации этой справедливости, но без «демократического балагана».

Я даже придумал термин, тогда спиздив его, «монархокоммунизм». Мне казалось, что это есть истинно русский путь к социализму, очищенный от «интернационального утопизма» и «бюрократии Совнаркома».

Конечно, я не знал, что подобные идеи уже высказывались разными лицами от славянофилов XIX века до современных «левых монархистов» вроде некоторых маргинальных групп в Telegram. Но суть была не в оригинальности, а в психологической функции: монархокоммунизм позволял мне сохранить веру в сильную власть, но при этом осудить неравенство. Это был способ не порывать с путинизмом полностью, но «исправить» его изнутри.

Почему монархокоммунизм невозможен? Материалистический разбор.

Сегодня я вижу эту идею как классический пример идеалистической эклектики. Давайте разберём, почему она обречена:

1. Монархия есть продукт частной собственности на землю. Она возникает, когда один класс (феодалы) монополизирует главное средство производства, а именно землю, и передаёт власть по наследству. Коммунизм же предполагает общественную собственность на средства производства и ликвидацию наследственной власти. Эти две формы несовместимы не по этике, а по материальной основе.
2. Коммунизм не древняя идея. Это продукт развитого капитализма, его внутреннего противоречия. Первобытное общество не было «коммунистическим» в марксистском смысле, оно просто не знало частной собственности из-за низкого уровня производительных сил. Коммунизм же возможен только при избытке, при высоком уровне автоматизации, при глобальном разделении труда. Мечтать о возврате к корням значит отрицать саму историю.
3. Фигура «благого монарха» это пропагандистский миф. Власть не делает человека лучше, она концентрирует в нём интересы класса, который она представляет. Даже если монарх искренне хочет «справедливости», он привязан к аппарату, который служит интересам землевладельцев, чиновников, военных. Без разрушения этого аппарата не будет никакой справедливости.
4. Государство при коммунизме отмирает. Это не метафора. Маркс и Энгельс чётко писали: государство это аппарат угнетения одного класса другим. При отсутствии классов нет нужды в государстве. Поэтому «государственный коммунизм» это буквально оксюморон. А уж «монархический коммунизм» тем более.

Таким образом, монархокоммунизм не равноправный синтез, а смешение несоединимого. Он возникает не из анализа, а из желания уйти от выбора: не быть ни «либералом», ни «сталинистом», ни «анархистом» — а быть «своим». Но в классовом обществе «своего» пути нет. Есть только позиции, определяемые отношением к собственности, труду, эксплуатации.

Как я вышел из эклектики?

Перелом наступил не сразу. Сначала я просто перестал говорить о монархокоммунизме, то есть стеснялся, чувствовал его нелепость. Потом начал читать больше: сначала популярные статьи о неравенстве, потом статейки марксистского кружка, потом уже самого Маркса.

Именно тогда я начал понимать: мир делится не на «сильных лидеров» и «послушных граждан», а на тех, кто владеет средствами производства, и тех, кто продаёт свою рабочую силу.

Это было первое диалектическое озарение: не «как сделать власть добрее?», а «почему власть вообще существует в форме угнетения?»

Сегодня я понимаю: путинизм это не просто «плохая идеология». Это идеологическая ловушка, специально сконструированная для того, чтобы поглотить протест, канализировать недовольство, превратить критику в лояльность.

Он предлагает:

• Иллюзию суверенитета вместо реальной независимости,
• Иллюзию справедливости вместо перераспределения,
• Иллюзию истории вместо будущего.

Именно поэтому так много людей, включая меня, проходят через него. Потому что он отвечает на настоящие травмы: унижение 90-х, культурное одиночество, страх перед будущим. Но он даёт ложные ответы.

Марксизм же говорит: не ищи защитника, стань силой защитником. Не жди «царя-освободителя», организуйся с такими же, как ты. Не мечтай о «золотом веке», строй будущее.

Мой путь через путинизм и монархокоммунизм это путь от эклектики к диалектике. От смешения идей к их критическому разграничению. От поиска «идеального правителя» к пониманию, что историю делают массы, а не герои.

Часть вторая: «Я как соцдем» — реформизм, уважение к врагам и социализм без теории

Если предыдущие этапы моего идеографического пути будь там этатизм, монархизм, путинизм, монархокоммунизм, были своего рода поиском формы, то период, о котором пойдёт речь сейчас, стал попыткой найти хоть какое то содержание. Это был момент, когда я перестал просто мечтать о «справедливом царе» или «сильной России» и впервые подумал: «А что, если всё можно изменить — здесь и сейчас?». Это случилось где-то в 9–10 классе. Было такое время, когда подросток уже не ребёнок, но ещё не взрослый; когда мир перестаёт быть плоским, а мышление перестает быть однозначным и черно-белым. Именно тогда я начал погружаться в политические дебри не системно, не по учебникам, а хаотично, страстно, с жаждой ответов. И первым, что пришло на мой тогдашний ум был социал-демократизм.

Социал-демократизм как первый шаг к левизне

Важно сразу уточнить детали: я не читал Каутского, не знал различий между Бернштейном и Розой Люксембург, не понимал, что такое «ревизионизм». Мой соцдем это был бытовой реформизм, рождённый из наблюдения за жизнью вокруг.

Я видел проблемы общества России.

И я подумал: «Почему бы не сделать так, чтобы всем было нормально?»

Это звучит наивно, логично, и оно было наивным. Но в этой наивности была здоровая интуиция: мир несправедлив не потому, что «люди плохие», а потому, что система устроена так, что выгоды достаются немногим. А раз система такова, то значит, её можно исправить.

Так родился мой соцдем. Он заключался в простой идее: капитализм можно оставить, но обуздать. Пусть бизнес существует, но платит справедливые налоги. Пусть есть частная собственность, но государство гарантирует бесплатное образование, медицину, жильё. Пусть рынок работает, но не на уничтожение людей, а на их благо.

Я тогда искренне верил, что реформы работают. Что достаточно «проголосовать за правильных людей» и всё изменится. Что парламент, законы, выборы это реальные рычаги(да, они и так реальные рычаги, но не в нашей стране).

Это был социализм без теории. Я чувствовал несправедливость, но не понимал её корней. Я хотел равенства, но не знал, что частная собственность на средства производства делает его невозможным в рамках капитализма. Я мечтал о «человеческом капитализме», не осознавая, что эксплуатация не ошибка системы, а её условие в принципе.

Почему соцдем не социализм?

Сегодня, с позиций марксизма, я вижу, что социал-демократизм это идеология рабочего аристократизма, а не пролетариата. Он возможен только в условиях империалистической сверхприбыли, когда метрополия может «поделиться» с частью своего населения за счёт колоний, дешёвого сырья, глобальной эксплуатации.

В России же соцдем всегда был фикцией. У нас нет империалистической ренты, способной финансировать скандинавскую модель. У нас экономика полностью сырьевая, зависимая, деиндустриализированная. Поэтому любые «социальные реформы» здесь либо косметика, либо долговая ловушка.

Но тогда я этого не понимал. Для меня соцдем был практичным, зрелым, взрослым подходом в отличие от «радикальных фантазий» про революцию. Я считал, что настоящие левые это не те, кто кричит про диктатуру пролетариата, а те, кто добивается конкретных улучшений: повышения зарплат, сокращения рабочего дня, защиты прав студентов, хотя тут есть и рациональное зерно.

Ирония в том, что эта позиция не была ложной, она была неполной. Реформы действительно важны. Но они не заменяют социализма. Они поле битвы, а не конец войны.

Одновременно с этим в моём сознании происходило нечто странное: я начал уважать политических фигур, даже тех, чьи взгляды мне не очень нравились. Это было не согласие, а признание их силы, харизмы, исторической значимости.

Два имени особенно выделялись: Владимир Жириновский и Бенито Муссолини.

Жириновский для меня был не клоуном, как его часто называли. Он был человеком, который говорил то, что другие боялись. Говорили: "Что у Путина на уме, у Жирика на языке!". Он кричал о том, что Россия унижена, что Запад нас не уважает, что надо «вернуть Крым, Аляску, Восточную Европу».

Конечно, я не верил в его геополитические фантазии. Но я чувствовал ту боль, которую он выражал, то была боль национального унижения, культурного одиночества, исторического бессилия.

Жириновский был голосом обиженного имперского субъекта. И даже если его решения были абсурдны, его эмоциональная правда была реальной.

Сегодня, после его смерти, я могу сказать: царствие ему небесное. Не потому, что я разделяю его идеи (они, честно говоря, часто были бредом), а потому что о мёртвых либо хорошо, либо никак. И в его случае лучше уж хорошо: он был ярким, смелым, непредсказуемым. Он не боялся быть нелепым ради величия. И в этом была своя трагическая красота.

Муссолини привлекал меня совсем по другой причине. Я узнал, что он начинал как социалист, редактор газеты «Avanti!», активист, сторонник классовой борьбы. Только потом он «предал» идеалы и создал фашизм.

Это меня потрясло. Не потому, что я восхищался фашизмом (я его ненавидел, и ненавижу до сих пор), а потому, что я задумался, что человек может так измениться.

Муссолини стал для меня предупреждением. Он показал, что левые идеи без чёткой теории и классовой дисциплины легко превращаются в их противоположность. Что национализм, даже в «социальной» обёртке, ведёт к реакции. Что личная амбиция разрушает коллективное дело.

Именно через Муссолини я впервые понял что вся эта выгребная яма с именем политика это не только идеи, но и выбор лагеря. Ты либо с угнетёнными, либо с угнетателями. Промежуточных позиций нет. Даже если ты начинаешь как революционер.

Этот период сформировал во мне важное качество: уважение к политическим противникам как к людям. Я перестал видеть в них монстров или дураков. Я начал понимать, что за каждой идеей стоят три всадника: биография, опыт, контекст.

Это не означало согласия. Но оно означало готовность слушать, пытаться понять, не дегуманизировать любого несогласного априори.

Сегодня, в эпоху тотального поляризованного дискурса, это кажется почти контрреволюционным. Но марксизм никогда не был культурой ненависти. Ленин ненавидел буржуазию как класс, но не как людей. Маркс критиковал Гегеля, но называл его «великим мыслителем».

Несмотря на растущую политическую сознательность, я ещё не агитировал. Не потому, что боялся, а потому, что вообще не знал, как и где это делать.

Социальные сети тогда для меня были площадкой для мемов, музыки, общения, но не для политики. Telegram как инструмент массовой агитации, дискуссий, организации я открыл для себя позже.

Поэтому все мои «политические бои» велись в узком кругу, преимущественно с одним или двумя челами. (Не буду называть, они меня прибьют.)

Эти споры были важны. Они заставляли меня формулировать мысли вслух, защищать позицию, слушать возражения. Иногда я проигрывал и это было полезно. Потому что проигрыш в споре это победа в развитии.

А в соцсетях я впервые услышал слово «марксизм». Не как ругательство, а как теорию. Мне сказали: «Ты хочешь справедливости? Тогда читай Маркса. Он объясняет, почему реформы не спасут».

Сегодня я не стыжусь своего соцдемского периода, я считаю его необходимым этапом идеологического становления.

Почему?

1. Он связывает эмоции с политикой. Без сочувствия к бедным, без гнева на несправедливость нет левого движения. Соцдем дал мне эту эмоциональную основу.
2. Он учит практическому мышлению. «Хорошо, давайте революцию, а что делать завтра? - этот вопрос важен. Соцдем заставляет думать о конкретных мерах, а не только о великих идеалах.
3. Он показывает пределы реформизма. Только пройдя через веру в реформы, можно понять, почему они недостаточны. Только столкнувшись с тем, что «хорошие законы не работают», можно прийти к выводу: нужна смена всей системы.

Марксизм не отрицает реформы. Он говорит: реформы это не цель, а средство. Средство организовать, просветить, сплотить класс. Но если остановиться на реформах — ты станешь частью системы, а не её разрушителем.

Переход к марксизму.

Мой соцдемский период длился недолго — меньше года. Но он был решающим мостом между эклектическими фантазиями и научным социализмом.

Когда я впервые прочитал «Манифест Коммунистической партии», я не понял половины терминов. Но я почувствовал, что это то, что я искал. Не «как улучшить капитализм», а «почему он должен умереть».

Маркс не предлагал «справедливого распределения». Он показал, что распределение вторично, всегда первично производство. Что проблема не в «жадных олигархах», а в самой форме товарного производства. Что свобода без контроля над средствами производства есть иллюзия.

Это был социализм без теории, но именно поэтому он нуждался в теории. И именно поэтому он привёл меня к марксизму. И в следующих главах наконец будет цирк с конями, который некоторые из вас замечательно помнят.

Часть третья: Что дало мне СВО? — между патриотическим энтузиазмом и первым прикосновением к марксизму.

24 февраля 2022 года. Дата, которая разделила мою жизнь на «до» и «после». В идеологическом измерении это был настоящий перелом. Всё, что я думал о мире, о России, о левой политике, о справедливости, все вот эти мысли встали на ребро(или на другой продолговатый объект). И в этот момент я радовался. Да, именно радовался. Когда по телевизору объявили о начале «специальной военной операции», я почувствовал облегчение. Не злорадство, не ненависть — а ощущение исторической справедливости. Мне казалось: наконец-то! Наконец-то «хохлы» (так я тогда называл украинское государство и его элиты) получили по заслугам. Наконец-то прекратится издевательство над русскоязычным населением Донбасса. Наконец-то Россия перестанет быть «терпилой» перед лицом западной гегемонии. Это был патриотический энтузиазм, окрашенный левыми интонациями. Я не просто поддерживал СВО, видев в ней освободительную миссию, почти интернационалистскую. Ведь, как мне тогда казалось, мы шли не против Украины, а против нацистского режима, который притесняет рабочих, коммунистов, русских, левых. Я верил, что СВО это не имперская авантюра, а защита угнетённых. Именно в этот период я активно завёл Telegram-аккаунт и начал читать каналы всех направлений: от КПРФовцев до либералов, от «охранителей» до анархистов. Это было время идеологического хаоса и одновременно какого-то прозрения. Потому что именно в этом водовороте пиздеца я впервые столкнулся с настоящим марксизмом.

Telegram как поле идеологической битвы

До февраля 2022 года Telegram для меня был просто обычным мессенджером. Но после начала СВО он превратился в главную арену политического сознания. Там разворачивались споры, публиковались аналитики, циркулировали манифесты.

Я читал КПРФовские каналы, где СВО преподносилась как «борьба против фашизма» и «восстановление союзного пространства», «Охранительские» ресурсы, где воспевалась «русская цивилизация» и «духовные скрепы». Либеральные каналы также были в списке, ну те самые, которые кричали о «фашистской агрессии» и «конце света», ну и разного рода левые паблики, где СВО называли имперской войной буржуазии.

Именно в этом конфликте мнений я начал формулировать собственную позицию. Я не принимал либеральную истерику ибо она казалась мне лицемерной, особенно на фоне молчания тех же либералов о бомбардировках Югославии, Ирака, Ливии. Но и охранительный патриотизм мне был чужд ибл он не предлагал никакого будущего, кроме «возвращения к традициям».

Меня тянуло к левому патриотизму: идея, что Россия может быть одновременно социалистической, суверенной и интернационалистской. И в этом поиске я наткнулся на марксизм.

Первое чтение Маркса: «Манифест» и «Принципы коммунизма»

Где-то в марте 2022 года я скачал «Манифест Коммунистической партии» и «Принципы коммунизма» Энгельса.

До этого я понимал социализм как набор благих пожеланий: равенство, справедливость, братство. Но Маркс и Энгельс показали: социализм это не мораль, а наука. Он основан на анализе способа производства, классовой борьбы, исторического развития.

Я впервые понял, что буржуазия не просто абстрактные плохие богачи, а исторически прогрессивный класс, который разрушил феодализм и создал мировой рынок, что пролетариат не бедные люди, как нам говорили, а класс, который своим трудом создаёт стоимость, но лишён контроля над ней, что коммунизм не утопия, а необходимый результат внутренних противоречий капитализма.

Это было освобождение мыслей. Я перестал думать категориями «хороший/плохой» и начал думать категориями «прогрессивный/реакционный», «исторически необходимый/устаревший» и слава тебе господи что начал.

Особенно поразила меня мысль, которую я вычитал в одной из статей Ленина (точно не помню, мб вырывка из «Государство и революция»): Маркс поддерживал Бисмарка в его борьбе за объединение Германии.

Почему? Потому что объединённая Германия это более развитый капитализм, а значит, что и более зрелый пролетариат, более острые классовые противоречия, более близкая перспектива революции.

Это перевернуло моё представление о политике. Я всегда думал до этого, что левые должны быть против всего, что связано с государством, нацией, войной. Но марксизм говорит, что политика это искусство возможного. Иногда нужно поддерживать даже враждебные силы, если они объективно продвигают историю вперёд.

Именно через эту призму я стал смотреть на СВО.

Я начал рассуждать так: Украинское государство после 2014 года стало ультраправым, антикоммунистическим, русофобским. Оно подавляло левые движения, запрещало КПУ, преследовало русскоязычных. Следовательно, российская буржуазия, несмотря на свою реакционность, вынуждена была вступить в конфликт с западной гегемонией. Значит, этот конфликт разрушает неолиберальный порядок, ослабляет ЕС и США, создаёт условия для новых геополитических блоков в том числе потенциально антикапиталистических.

А значит из этого,что СВО, пусть и возглавляемая буржуазией, объективно создаёт условия для будущего социалистического прорыва.

Это была марксистская интерпретация патриотизма. Я не просто «радовался победам», я верил, что каждый шаг российской армии приближает крах глобального капитализма.

Конечно, это было наивно. Но наивность здесь не синоним слову глупость, а стадия становления теоретического мышления. Я пытался применить марксизм к реальности, даже если делал это коряво.

Особенно важным был мой взгляд на российскую буржуазию. Я тогда думал: «Даже наша буржуазия устала от того, что на Украине русскоязычный народ ни во что не ставят».

Это предложение кажется странным сегодня, но тогда оно выражало иллюзию национального единства. Я верил, что все слои российского общества от рабочих до олигархов искренне заинтересованы в защите русскоязычных. Что СВО это не война интересов супердержав, а война цивилизаций, где внутри России временно заморожены классовые противоречия.

Такая позиция была близка к революционному оборончеству времён Первой мировой войны когда большевики ещё не пришли к лозунгу «превратить империалистическую войну в гражданскую».

Я не понимал тогда, что буржуазия никогда не «устаёт» от эксплуатации. Она может менять внешнеполитических союзников, но её интерес всегда один и тот же: максимизация прибыли и сохранение власти. А «защита русскоязычных» лишь идеологическая ширма дабы доить Украину.

Но именно эта иллюзия позволила мне сделать следующий шаг: начать видеть пролетариат как субъект истории.

Парадоксально, но именно поддержка СВО подтолкнула меня к левизне. Почему?

Потому что, оправдывая войну с левых позиций, я вынужден был углубляться в теорию. Чтобы сказать: «Это не империализм, а освобождение», нужно было сначала понять, что такое империализм. Чтобы утверждать: «Россия борется с фашизмом», то нужно было понять, что такое фашизм с марксистской точки зрения. И чем глубже я читал, тем больше понимал, что настоящая борьба не между странами, а между классами.

Я начал замечать, как российские олигархи выводят капиталы в ОАЭ, пока солдаты гибнут в Донбассе, как «оборонные заказы» обогащают корпорации, но не улучшают жизнь рабочих, как пропаганда использует «антифашизм» для подавления любых форм недовольства включая левые.

И тогда во мне зародилось первое сомнение: а вдруг СВО это не освобождение, а война за перераспределение имперских сфер влияния?

Но я ещё не был готов к такому выводу. Вместо этого я попытался синтезировать патриотизм и марксизм и получил то, что можно назвать «национально-освободительным марксизмом».

Эта позиция опиралась на опыт колониального мира: Вьетнам, Куба, Алжир, там коммунисты часто вели национально-освободительную борьбу против империализма, даже если формально сотрудничали с буржуазными силами.

Я думал и думаю, что Россия тоже жертва западного империализма. После 1991 года нас «оккупировали» через экономику, культуру, политику. СВО по этой т.з это освободительная война против неоколониального порядка.

И в этом контексте даже буржуазия могла играть временно прогрессивную роль как в своё время буржуазия в Англии или Франции.

Это была диалектическая попытка, но с серьёзным изъяном: я не различал сырьевой придаток и колонию. Россия не Вьетнам. Она все-же ядерная держава, постоянный член Совбеза, обладательница огромных ресурсов. Она сама является бывшим центром силы, пусть и ослабленным.

Марксизм требует точного определения классовой и геополитической позиции. А я подменил анализ эмоциональной идентификацией.

В это же время я прочёл несколько статей Сталина и Ленина, опять же не помню точно какие, возможно, «О праве наций на самоопределение» или «Марксизм и национальный вопрос».

Меня особенно поразило, что большевики поддерживали право на отделение, но боролись против буржуазного национализма. Они видели в национальном вопросе классовое ядро: за каждым национальным движением стоит либо буржуазия, либо пролетариат.

Это заставило меня задуматься: а кто стоит за украинским национализмом? Очевидно же что буржуазия, интегрированная в западный капитал. А кто за русским патриотизмом? Тоже буржуазия, но другая, конкурирующая.

И тогда возник вопрос: а где пролетариат?

На Украине подавлен с декоммунизацией. В России пролетариат же деморализован, атомизирован, включён в логику «мы против них».

Именно тогда я впервые осознал: без самостоятельной организации пролетариата любая «освободительная» война превращается в войну буржуазий.

Здесь возникло внутреннее напряжение. С одной стороны, я верил в интернационализм как основу марксизма. С другой я поддерживал национальную войну.

Как это совместить?

Я находил оправдание в том, что сегодняшний день требует защиты русскоязычных, а завтра требует построения социализма на всей территории бывшего СССР. То есть национальная борьба этап на пути к интернационализму.

Но, как следует из текстов, интернационализм начинается здесь и сейчас. Нельзя сначала победить, потом объединиться. Нужно строить солидарность между рабочими уже в условиях войны.

Я этого не понимал. Или не хотел понимать.

Сегодня, оглядываясь назад, я могу сказать: СВО дало мне три вещи:

1. Первый настоящий контакт с марксизмом. Без эмоционального потрясения февраля 2022 года я, возможно, так и остался бы «соцдемом без теории». Война заставила меня искать глубокие объяснения, а не поверхностные лозунги.
2. Осознание классового характера политики. Я начал видеть, что за каждым решением лежат интересы класса. Что «патриотизм» может быть маской для эксплуатации. Что «антифашизм» может служить репрессиям.
3. Первый кризис лояльности. Я всё ещё поддерживал СВО, но уже с оговорками. Уже с сомнениями. Уже с вопросами: «А что, если мы не правы?»

Этот кризис не разрешился сразу. Он рос медленно, как трещина в льду. Но именно он позже привёл меня к полному разрыву с публичным марксизмом — потому что я понял: невозможно быть марксистом и поддерживать войну, возглавляемую буржуазией, без чёткой классовой программы.

Период после 24 февраля 2022 года был для меня временем острого идеологического становления.

Это противоречие не было ошибкой, оно было необходимым этапом. Только пройдя через него, я смог понять: марксизм это не набор позиций, а метод. И этот метод требует беспощадной честности перед реальностью, даже если она разрушает твои иллюзии.

Часть четвёртая: Попытки создать партию в Telegram, или как я искал авангард и нашёл только секты

Если предыдущие этапы моего идеографического пути были связаны с поиском теории, то период 2023–2024 годов стал временем поиска практики. Я уже знал, что такое марксизм. Я уже понимал, что капитализм есть извечная система эксплуатации. Я уже видел, что реформы не спасут. Но оставался главный вопрос: что делать? Именно этот вопрос подтолкнул меня к попыткам создания собственной «партии» в Telegram. Не ради славы, не ради власти, а из глубокого убеждения: если настоящей компартии нет, то её надо создать.

Это решение родилось не на пустом месте. Оно было продуктом целой миниэпохи эпохи кризиса левого движения в России, эпохи онлайн-радикализма, эпохи иллюзий о «цифровом авангарде».

К 2023 году в российском левом поле утвердилась почти догматическая установка: «КПРФ это не коммунисты, а государственные социал-демократы». А все остальные либо маргиналы, либо сектанты, либо «агенты ЦПЭ».

В Telegram-сообществах (особенно среди молодых марксистов) бытовало мнение: "Настоящей компартии в России нет. Есть только имитации. Значит, нам самим надо её строить".

Эта фраза звучала как призыв к действию. И я, как многие другие, поверил в неё.

Но за этой фразой скрывалась глубокая политическая ошибка: путаница между формой организации и классовой основой. Молодые активисты думали: если создать «правильный» канал, написать «правильные» статьи, собрать «правильных» людей — получится партия. Но марксизм учит: партия это не идея, а выражение классового движения. Без связи с рабочим классом, без корней в производстве, без массовой базы — любая «партия» обречена на превращение в кружок, а потом в мем.

Именно это я и прошёл. Трижды.

Первая моя организация родилась в середине 2024 года. Название звучало громко, почти как из 1917 года: Союз Марксистов-Ленинцев Постсоветского Пространства.

Цель была простой: объединить марксистов всех стран бывшего СССР в одну структуру, которая будет публиковать теоретические материалы, координировать онлайн-активность, готовиться к «будущему восстанию».

На деле всё оказалось иначе.

СМЛПП начинался как Telegram-канал с чатом. Мы публиковали: разборы «Капитала», аналитику по текущим событиям, переводы зарубежных марксистов, «призывы к борьбе» (в основном виртуальной).

Подписчиков было около 200 — в основном студенты, школьники, несколько рабочих. Люди были искренние, но увы без опыта, без дисциплины, без связи с реальными движениями.

Проблема возникла уже когда мы начали обсуждать тактику. Один из админов заявил, что надо поддерживать любые антиправительственные выступления, даже либеральные. Другой ответил, что это ревизионизм, предательство классовой чистоты.

Начался идеологический срач и цирк с конями, который быстро перерос в личные оскорбления. В итоге я передал канал товарищу, который переименовал его в архив, а всю активность перенёс на свой личный канал.

СМЛПП стал мемом. В левых чатах шутили "Ты из СМЛПП? Ага, из Союза Мемов Ленинцев Постмодернистского Пространства".

Урок №1: Онлайн-структура без практики не партия, а клуб по интересам

Я понял: публикации не заменяют организацию. Чтобы быть партией, нужно не просто «говорить правильно», а действовать вместе на заводах, в университетах, в районах. А у нас не было ни одного общего действия.

Осенью 2024 года я решил начать заново. На этот раз — с более «широким» названием: Всесоюзная Партия Народных Социалистов.

Она как и СМЛПП вошла в "Сопротивление", да.

Я хотел уйти от «узкого марксизма» и создать левый фронт, куда войдут не только марксисты, но и соцдемы, анархисты, левые националисты. Главное быть против капитализма и войны.

Мы запустили регулярные рубрики: «Даты» — исторические события в этот день, «Мнения админов» — короткие позиции по актуальным вопросам,«Статьи» — аналитика и теория.

Подписчиков стало почти 300. Казалось, движение набирает обороты.

Но тут в игру вступил «Русский Социалист», как вам известно, крупный Telegram-канал, позиционирующий себя как «единственная настоящая левая сила».

По известным мне причинам, но не точно выяснено, возможно, из-за конкуренции за аудиторию, возможно, из-за личной неприязни, админы РС начали активную кампанию по дискредитации ВПНС. Они называли нас ревизионистами, кружковцами без классовой базы.

А потом случилась массовая блокировка подписчиков. Как именно они это сделали знаю, залезли на админку. Но за неделю мы потеряли почти всех подписчиков. Канал оказался пуст.

Я пытался восстановить аудиторию, но доверие было подорвано. Люди боялись подписываться: «А вдруг и вас заблокируют?»

Урок №2: В условиях глобальной пиздиловки левые часто становятся главными врагами друг друга

Это был горький урок. Я понял, что в отсутствие массового движения левые конкурируют не за влияние на класс, а за внимание в онлайне. И эта конкуренция превращается в внутреннюю войну, где каждый обвиняет другого в «предательстве».

Ленин писал, что разделение революционеров величайшая ошибка. Но в цифровую эпоху это разделение стало нормой.

Третья попытка была самой серьёзной. Я решил, что с меня хватит игр в партию. Нужно создавать реальную организацию, ну даже если она маленькая.

Так родилась Народная Организация России (НОР). Цель: не просто публиковать, а вести агитацию, собирать ячейки, участвовать в акциях (пусть и в рамках возможного).

К тому времени уже существовало объединение под названием «Сопротивление», такая вот коалиция левых Telegram-каналов и чатов, которые позиционировали себя как "альтернатива РТ".

Я предложил включить НОР в состав «Сопротивления» как структурную часть. Моё предложение приняли. НОР в каком-то роде стала ядром не формально, а по сути: мы вели основную аналитику, писали манифесты, координировали дискуссии.

На пике у канала было 298 подписчиков. Почти 300 человек — казалось, это уже сила.

Но история повторилась. Те же админы РС, недовольные ростом «Сопротивления», снова запустили кампанию по уничтожению. А потом — снова массовая блокировка подписчиков.

298 человек и все исчезли за час.

После этого внутри «Сопротивления» начался внутренний конфликт. Часть админов решила, что я привлек неприятности. Меня попросили временно отойти.

Я ушёл по собственному желанию, но на деле это было мини-изгнание. Перед уходом я передал пост генерального секретаря товарищу по никнейму Итал, именно человеку, которому доверял.

«Сопротивление» продолжило существовать, но без меня. А я остался один с тремя провалившимися проектами и горьким осознанием: я пытался построить партию в ебаном мессенджере

Почему эти попытки были обречены?

Сегодня я вижу причины своего провала:

1. Отрыв от классовой базы. Ни одна из наших «партий» не имела связи с заводами, профсоюзами, студенческими советами. Мы существовали в цифровом вакууме.
2. Культ онлайн-деятельности. Мы верили, что «агитация в Telegram = политическая работа». Но марксизм говорит: агитация это результат борьбы, а не её замена.
3. Сектантство вместо стратегии. Вместо того чтобы искать союзников, мы искали какую-то мнимую ревизию. Вместо единства искали чистоту. А чистота в политике есть путь к изоляции.
4. Отсутствие дисциплины. У нас не было устава(хотя был, но нифига не официален), не было нормальных выборов, не было контроля. Каждый админ считал себя теоретиком, но никто не хотел работать на земле.
5. Иллюзия «цифрового авангарда». Мы думали, что можно создать партию через мессенджер. Но партия это организация живых людей, а не подписчиков.

После третьей неудачи я начал задавать себе новый вопрос: а правы ли мы, что «настоящей компартии нет»?

Я стал изучать историю КПРФ не через призму мемов, а через призму материальных условий.

И увидел, что у КПРФ есть десятки тысяч членов, у неё есть фракция в Госдуме ,у неё есть печатные органы, молодёжное крыло, профсоюзные связи. Она участвует в выборах, акциях, забастовках (пусть и осторожно).

Да, КПРФ — не большевистская партия 1917 года. Но в современных условиях — это единственная организация, которая открыто называет себя коммунистической, имеет массовую поддержку, сохраняет преемственность с советской традицией.

Я понял: критиковать КПРФ легко. Но создать альтернативу невозможно без весомой классовой базы.

И тогда я принял решение: вместо того чтобы строить «чистую» партию в вакууме, лучше войти в существующую и работать изнутри, что я возможно и сделаю в 2027 году, ключевое слово тут возможно.

Часть пятая: Разлад с «Сопротивлением» — или как я стал «неблагонадёжным» за то, что пытался защититься.

Если предыдущие этапы моего идеографического пути были связаны с поиском теории, практики, организации, то 2025 год стал временем кризиса доверия. Не к марксизму, а к людям, которые называли себя его носителями. В частности к тем, кто стоял у руля объединения под названием «Сопротивление» (в дальнейшем буду для простоты именовать их СПР).Этот кризис не возник на пустом месте. Он был результатом длительного накопления обид, недоговорённостей, но главное, это симптом глубокого разрыва между декларируемыми принципами и реальной практикой. И хотя я на момент написания сей плащаницы текста вышел из состава СПР, именно события 2025 года окончательно похоронили во мне иллюзию о том, что «левые всегда правы», а «своих не предают».

Всё началось с конфликта, точнее, с двух конфликтов с одним человеком, которого я условно назову «нацистом», никнейм не скажу. Это не метафора и не оскорбление, ибо он открыто высказывался в поддержку националистических идей, использовал соответствующую символику и вёл себя как типичный интернет-провокатор.

Первый раз мы столкнулись в одном из чатов, связанных с левым полем. Он начал травить одного из наших товарищей, используя гомофобные и антисемитские формулировки. Я вступился. Началась перепалка. Второй раз уже в другом контексте: он опубликовал коммент с ложными обвинениями в адрес одного из админов СПР. Я снова ответил резко.

Но вместо того чтобы просто заблокировать его - как это делают в любой нормальной группе, я, будучи в состоянии сильного эмоционального напряжения, перешёл на личности. Я написал ему в личные сообщения, возможно, насрал стикерами (точно не помню, состояние было близко к паническому). А он, в свою очередь, собрал скриншоты и начал шантажировать.

Он заявил, что я наркодилер(ЕБАТЬ КОПАТЬ!), что у меня есть «дропы» (то есть люди, которые продают свои банковские счета для теневых операций), и что я угрожал ему по телефону. Всё это разумеется ложь. Но он приложил скриншоты наших переписок, вырванные из контекста, и направил их своим доксерам. Более того, данный гиперразум угрожал сдать всё «Сопротивление» полиции, заявив, что наша организация с какого то хуя вдруг экстремистская, а я её ключевой фигурант.

Здесь важно ввести понятие доксинга. Доксинг (от англ. doxxing, от documents) это публичное распространение личной информации о человеке (ФИО, адрес, номер телефона, место работы) с целью запугивания, преследования или передачи в правоохранительные органы. Именно этим и занялся этот человек: он собрал всё, что мог найти обо мне в открытом доступе, и отправил куда то, и возможно, в Центр «Э» (Центр по противодействию экстремизму).

Я знал, что это может закончиться плохо. В условиях, когда даже цитата из Ленина может быть расценена как призыв к экстремистской деятельности, доксинг есть это не просто угроза, а реальный риск уголовного преследования.

Логично было бы ожидать, что мои товарищи по СПР поддержат меня как жертву провокации, помогут избавиться от даунов в чате, ну или хотя бы закроют мне спину в публичном пространстве.

Но этого не произошло.

Вместо этого началась кампания по моей дискредитации. Один из админов, ну нетоварищ по никнейму Релакс заявил такую херь, что «я сам спровоцировал ситуацию», что я не контролирую эмоции, что я ставлю под угрозу всю организацию. Другие молчали. А потом меня забанили.

Да, именно так: человека, которого пытаются сдать в полицию по ложным обвинениям, выгнали из организации под предлогом неблагонадёжности. При этом самого нациста, именно того, кто занимался доксингом и шантажом не тронули. Не забанили. Не осудили. Просто проигнорировали, ибо он съебался из чата своим ходом.

Почему? Потому что, видимо, меня уже считали «латентным антикоммунистом». Потому что я «слишком резко» критиковал внутренние процессы в СПР. Потому что я «не такой, как все». Тогда я захотел сам себя сдать ментам.

Идея была простой и безумной одновременно. Я подумал, что если меня всё равно считают преступником сродни Захаеву, почему бы не пойти в Центр «Э» или в какой-то центр против кибербуллинга, где работают психологи и юристы и подать заявление на самого себя?

Не как преступника, а как клеветника. То есть сказать: «Я обычный гражданин России. На меня распространяется клевета со стороны участников группы „Сопротивление“. Они обвиняют меня в том, чего я не делал. Это повлияло на моё психическое здоровье. Я боюсь за свою безопасность. Прошу проверить их каналы на предмет кибербуллинга и экстремизма».

Технически это было возможно. И да, такой шаг мог привести к блокировке всех каналов СПР. Потому что в условиях российского законодательства любой кибербуллинг есть повод для бана. Достаточно одного заявления.

Но я не сделал этого, потому, что меня остановил товарищ по никнейму Тоталист. Он мне сказал что с таким действом меня упекут в дурку.

Он был прав. Я действительно был в состоянии глубокого эмоционального истощения. Тогда я чувствовал себя затравленным, непонятым, отвергнутым. И эта идея сдать всех была бы не местью, а криком о помощи, замаскированным под агрессию.

В итоге я выбрал другой путь. Я написал публичное заявление, в котором отказался от дальнейшего сотрудничества с СПР, заявил, что у меня серьёзные проблемы с психическим здоровьем, попросил оставить меня в покое.

Это было не признание слабости, а акт самоопределения. Я понял: я не могу участвовать в организации, где солидарность только для лояльных, а критика это признак предательства.

Интересно, что после моего ухода СПР перепаниковал. Они начали удалять старые посты, где я упоминался, закрывать чаты, менять модераторов. Видимо, испугались, что я всё-таки «сдам» их. Но вместо того чтобы признать ошибку, они ещё глубже зарылись в оборону.

Сегодня, спустя время, я могу спокойно проанализировать, что пошло не так. У СПР были три фундаментальные проблемы:

Во-первых, они не смогли встать на сторону своего человека. Вместо защиты юзали изгнание. Вместо солидарности был страх. Это показывает: их интернационализм и товарищество носит характер декларативный. Как только возникает реальная угроза, они жертвуют слабым ради сохранения структуры.

Во-вторых, они крайне подвержены провокациям. Им достаточно одного скриншота, одной ложной жалобы, так они начинают внутреннюю чистку. Это не признак силы, а признак политической импотенции. Настоящая организация умеет отражать атаки, а не коллапсировать под их весом.

В-третьих, они не считали меня настоящим марксистом. Почему? Потому что я не повторял догмы. Потому что я критиковал их тактику. Потому что я не вписывался в их образ «идеального левого», а именно чела спокойного, лояльного, бесконфликтного.

Но марксизм не религия. Он не требует покорности. Он требует критики, борьбы, диалектики. А СПР, по сути, превратился в секту моралфагов.

Здесь нужно ввести важное понятие: моралфаг.

Моралфаг (от англ. moral + fag, где fag — уничижительное, но в русском интернет-сленге утратило оскорбительный оттенок) это человек, чрезмерно озабоченный моралью, часто в ущерб стратегии, анализу и реальной политике.

Моралфаг не спрашивает: «Что эффективно?», он спрашивает: «Что правильно?»
Он не думает, как победить, он думает: «Как остаться чистым?»
Он не строит союзы, он очищает ряды.

В СПР моралфагство стало нормой. Вместо того чтобы анализировать, почему провокатор смог так легко нас атаковать, они начали искать «виноватого внутри». И нашли меня.

После всего этого я действительно пересмотрел многие свои позиции в правую сторону. Не в смысле поддержки капитализма или национализма, а в смысле оценки человеческих качеств.

Я начал замечать: правые - особенно монархисты и консерваторы действительно очень редко предают своих. Для них честь, верность, долг не пустые слова. Если ты один из них, они тебя прикроют, даже если ты ошибся. Потому что для них групповая идентичность важнее индивидуальных ошибок.

А у левых, особенно у современных онлайн-марксистов всё с точностью да наоборот. Достаточно одного «неправильного» высказывания, хоп и ты изгой. Тебя не пытаются переубедить.

Конечно, это упрощение. Но в нём есть доля правды. И эта доля заставила меня задуматься: а не слишком ли мы, левые, увлеклись «чистотой» в ущерб солидарности?

Месяца три назад передо мной встала чёткая дилемма:

Остаться марксистом или сменить идеологию на что-то более умеренное, менее конфликтное, менее «опасное»?

Я рассматривал варианты: социал-демократия, консервативный социализм, даже корпоративизм. Всё, что обещало покой, стабильность, принадлежность.Но в итоге я остался марксистом.

Почему? Потому что марксизм это не выбор, а весомый приговор истории. Пока существует эксплуатация, пока труд превращается в товар, пока люди лишены контроля над своей жизнью, то по самому Марксу марксизм будет необходим.

Я могу разочароваться в людях. Но не в теории. Теория это наука о том, как устроен мир.

Уход из СПР был болезненным, но необходимым. Он научил меня следующему:

• Не путать организацию с идеей. СПР не есть весь марксизм. Это лишь одна из его временных, хрупких форм.
• Не ждать солидарности от тех, кто боится рисковать. Настоящая солидарность рождается в борьбе, а не в чатах.
• Беречь своё психическое здоровье. Политика важна, но не важнее жизни.
• Не бояться быть «неправильным». Лучше быть ошибающимся марксистом, чем «чистым» моралфагом.

И да - слава богу, что меня забанили. Потому что если бы я остался, я бы либо сломался, либо превратился в такого же готового пожертвовать товарищем ради выживания структуры.

Часть шестая: Что дальше?

Вся эта идеографическая чепуха, как я сам теперь с лёгкой иронией называю в сей статье свой путь, зачем она нужна? Не для того, чтобы выставить себя на суд, не для того, чтобы обвинить бывших товарищей, и уж точно не для того, чтобы «реабилитироваться» в глазах кого-то. Она нужна для одного: чтобы понять, к каким идеям этот путь меня привёл. И если раньше я был человеком, для которого марксизм — это почти религия, почти мессианство, почти священный долг, то сегодня я пришёл к позиции, которую можно назвать прагматическим марксизмом-ленинизмом. Это не отказ от революционной теории. Это её взросление. Я больше не верю в «чистые» организации, созданные в Telegram за неделю. Я больше не верю в то, что можно «перепрыгнуть» через исторические этапы и построить коммунизм в чатике. Я больше не верю в то, что радикальность это какое-то достоинство, а умеренность — предательство. Наоборот: умеренность в тактике при сохранении революционной стратегии — это признак зрелости.

Именно поэтому я всё ближе подхожу к позиции КПРФ не как к идеалу, но как к реальной политической силе, которая существует здесь и сейчас, имеет связи с массами, участвует в выборах, защищает трудовые права, сохраняет память о Советском Союзе. Да, КПРФ ни в коем случае не большевистская партия 1917 года. Но и мы далеко не рабочие Путиловского завода. Мы живём в 2026 году, в условиях контрреволюции, цифровой атомизации, идеологического разброда. И в этих условиях КПРФ это действующее поле борьбы, а не место для бегства.

Надо признать: мой путь начался с крайней формы марксистского радикализма. Я состоял в Коммунистической Дружине (КД) - ходжаистском кружке, где мы изучали труды Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и особенно Энвера Ходжи. Там царила атмосфера почти монашеской преданности, каждое слово классиков воспринималось как истина в последней инстанции, любое отклонение как ревизия.

Тогда я был радикалом среди радикалов. Я считал, что только «настоящие марксисты» это те, кто отвергает реформы, презирает либералов, видит в каждом компромиссе предательство. Я верил, что революция возможна «здесь и сейчас», стоит лишь собрать достаточно «сознательных» людей.

Но жизнь показала: догматизм это не верность марксизму, а его искажение.

Маркс никогда не был догматиком. Он писал: «Я не марксист», когда видел, как его учение превращают в схоластику лассальянцы. Энгельс корректировал свои взгляды в зависимости от исторических условий. Ленин переходил от «Что делать?» к НЭПу и это не было предательством, а диалектическим развитием тактики. Сталин, несмотря на все его ошибки, руководствовался не «буквой», а практическими задачами строительства социализма в окружении врагов. Даже Ходжа, столь любимый в наших кружках, не был фанатиком, он искал союзников даже среди буржуазии, когда это требовалось интересам Албании.

Ни один из великих марксистов не был догматиком. Потому что диалектический и исторический материализм — это метод, а не набор догм. А метод требует гибкости, анализа, готовности менять тактику при сохранении стратегии.

Догматизм же это страх перед реальностью. Это попытка спрятаться в «чистом учении», чтобы не сталкиваться с грязью практики. А марксизм это не учение для кабинета. Это оружие для борьбы.

Интересно, что и Сопротивление (СПР), и Коммунистическая Дружина (КД) проявили одну и ту же черту: они исключили меня из-за провокатора.

В КД потому что я «слишком резко» ответил на травлю.
В СПР потому что я «подставил организацию» своим конфликтом.

Обе структуры предпочли сохранить внешнюю чистоту, пожертвовав человеком. Обе показали: их принципы суть декоративны, а реальная политика это страх, паранойя, сектантство.

Правда, КД позже попыталась загладить вину, нормально от лица генсека извинилась, предложила вернуться. Но я отказался. Не из гордости, а из понимания, что лучше быть без аффилиации, чем быть вечным кружковцем.

Вечный кружковец это есть человек, который всю жизнь проводит в маленьких группах, обсуждая «правильность» формулировок, но так и не выходя к массам. Он знает наизусть «Анти-Дюринг», но не знает, сколько получает зарплату уборщица в его университете. Он цитирует Ленина, но боится поговорить с рабочим на заводе.

Я не хочу быть таким. Я хочу быть марксистом в жизни, а не только в переписке.

Одна из главных истин, к которой я пришёл, — это то, что взгляды меняются, и это нормально. Более того, это необходимо. Если твои взгляды остались такими же, как десять лет назад, значит, ты либо не жил, либо не думал.

Марксизм не вера, которую нужно сохранять нетронутой. Это живая теория, которая развивается вместе с историей. И если история ставит новые задачи, то логично что теория должна отвечать на них, а не прятаться за старыми лозунгами.

Так же меняются и цели.

Раньше моей целью было «построение социализма». Сегодня моя цель в жизни как части истории это получение образования, поиск спутницы жизни, обретение устойчивости в этом мире. Это не отказ от марксизма. Это признание того, что жизнь шире идеологии. Марксизм не в коем случае не замена жизни. Он её инструмент. И если ты строишь свою жизнь только вокруг него, ты рискуешь превратиться в фанатика, оторванного от реальности.

Многие мои бывшие товарищи скажут: «Ты сдался. Ты пошёл в реформистскую партию. Ты предал революцию».

Но я отвечаю на данную критику резко: революция начинается не с объявления себя «радикалом», а с работы среди людей.

КПРФ это далеко не идеал. Но это единственная партия, которая открыто говорит о социализме, единственная, у которой есть ячейки в регионах, единственная, которая защищает советское наследие, единственная, которая имеет доступ к массам через выборы, газеты, митинги.

Если я войду в КПРФ, я не стану реформистом по щелчку пальца. Я стану революционером внутри реформистской оболочки. Я буду работать над тем, чтобы сдвигать партию влево, привлекать молодёжь, внедрять марксистский анализ, бороться с оппортунизмом.

Ленин в своё время сотрудничал с эсерами, соглашался на коалиции, шёл на компромиссы, но никогда не терял стратегической цели. Вот и я не теряю её. Просто понял: нельзя ждать идеальных условий. Надо действовать в тех, что есть.

Итак, куда я пришёл?

Я прагматический марксист-ленинец.
Я критик кружковщины и догматизма.
Я сторонник работы в реальных организациях, а не в виртуальных.
Я человек, который понял: марксизм это не вся жизнь, но без него жизнь это ничего. Я больше не боюсь быть умеренным, потому что понял, что умеренность в тактике это сила, помогающая в лонгране.

Часть седьмая: Нашим кружковцам.

Дорогие товарищи, бывшие и настоящие кружковцы, ходжаисты, леваки-теоретики, админы Telegram-каналов с двумя сотнями подписчиков, вечные спорщики в чатах «Русского Социалиста» и прочие носители священного огня марксистской чистоты, я обращаюсь к вам не как судья, не как отступник, а как бывший такой же, как вы. Я прошёл тот же путь: читал текста, цитировал Ленина в спорах с либералами, верил, что революция начнётся завтра, а если не завтра, то послезавтра, но уж точно-точно-приточно при моей жизни. Я был одним из вас. И потому имею право сказать: хватит жить только марксизмом. Не потому, что марксизм плохо, наоборот, он великолепен. Но жизнь шире любой идеологии, даже самой правильной. И если вы превратите марксизм в единственную ось своего существования, вы не станете революционером — вы станете фанатиком, оторванным от реальности, от людей, от самого себя.

Одна из главных проблем современного левого поля — это фанатизм. Не революционная преданность, не классовая дисциплина, а именно фанатизм: состояние, при котором человек теряет способность видеть мир во всей его сложности и сводит всё к одной формуле — «либо с нами, либо против нас».

Фанатик не анализирует. Он обвиняет.
Фанатик не слушает. Он цитирует.
Фанатик не строит союзы. Он очищает ряды.

Именно фанатизм превращает марксизм из науки в секту. Вместо диалектики — догмы. Вместо анализа — мемы. Вместо борьбы — бесконечные споры о том, «кто настоящий марксист».

Но Маркс никогда не требовал от своих последователей быть святыми. Он требовал, чтобы они понимали движение истории. А движение истории это не только эксплуатация, нищета и угнетение. Это также любовь, искусство, игра, радость, даже удовольствие при капитализме.

Да-да, вы не ослышались, фанатики: удовольствие при капитализме существует. Люди смеются, влюбляются, играют в игры, слушают музыку, гуляют под дождём, заводят детей даже в этом, самом мерзком из всех возможных миров. И это не делает их предателями догмы. Это делает их людьми.

А марксизм это теория освобождения людей, а не их казни за то, что они хотят быть счастливыми здесь и сейчас.

Многие кружковцы живут по принципу: «Раз мир капиталистический - значит, всё в нём плохо». Это удобная позиция. Она даёт иллюзию морального превосходства. Но она ложна — и опасна.

Ложна, потому что капитализм это не только фабрики смерти и войны за нефть. Это также технологии, медицина, связь, образование (пусть и искажённое), культура (пусть и коммерциализированная). Капитализм породил ужасы, но он же дал нам возможность общаться через континенты, лечить болезни, записывать музыку, исследовать космос, как и социализм в СССР.

Опасна эта позиция потому, что она отталкивает людей. Если вы говорите: «Всё, что ты любишь это продукт системы, значит, ты раб», то вы не привлечёте пролетариат к революции, буквально такими словечками превратите его в врага, который будет защищать свой маленький островок счастья, даже если это всего лишь вечерний сериал или игра в Call of Duty.

Марксизм должен объяснять, почему этот островок хрупок, почему он зависит от прихоти босса, почему его могут отнять в любой момент. Но он не должен осуждать за то, что человек цепляется за него.

Я никогда не думал, что всё чрезвычайно плохо. Я видел несправедливость, и злился. Но я также слушаю любимую музыку, радуюсь встрече с товарищами и это не делало меня менее марксистом. Наоборот же это напоминало мне, ради чего стоит бороться.

Самая большая иллюзия кружковцев-фанатиков так это вера в то, что истинная политическая жизнь происходит в их чатах. Там обсуждают «правильную» тактику, там разоблачают ревизионистов, там решают судьбу революции.

Но на самом деле ничего от слова совсем не происходит в этих чатах. Там кипит виртуальная деятельность, но нет реального движения. Настоящая борьба происходит на заводах, в университетах, в районах, в семьях. Там, где люди сталкиваются с нехваткой денег, с произволом начальства, с одиночеством, с усталостью, и туда кружковцу и партийцу и НАДО СТРЕМИТЬСЯ

А горе-кружковец сидит в своей комнате, пишет манифест на 10 тысяч знаков, получает три лайка и чувствует себя героем. Но герой без масс это просто одинокий человек с грандиозными иллюзиями.

Особенно это характерно для так называемых «куликовцев», ну тех самых последователей бывшего лидера «Русского Социалиста» Славы Куликова. Они создали целую мифологию вокруг своей марксистскости, «непримиримости». Непримиримости с чем, со здравым смыслом? Но где их массы? Где их действия? Где их влияние на реальные процессы?

Нигде. Потому что они замкнулись в своём мире, где важнее не изменить мир, а остаться мОрксистом.

Но марксизм не про чистоту. Он про победу. А победа требует контакта с грязью, компромиссов, ошибок, работы с людьми, даже с теми, кто «ещё не созрел».

Вот мой главный совет вам, кружковцам: найди что-то крутое, кроме марксизма.

Да, читай «Государство и революцию». Но также поиграй в Call of Duty.
Да, изучай трудовую теорию стоимости. Но также сходи на концерт.
Да, критикуй империализм. Но также влюбись, дружи, смейся, путешествуй.

Потому что если у тебя есть только марксизм, то ты обеднеешь как личность. Ты станешь одномерным, как и те, кого ты критикуешь. Ты будешь говорить на одном языке, думать в одних категориях, жить в одном измерении.

А настоящий марксист это всегда был и есть целостный человек. Он может цитировать Энгельса и при этом играть в футбол. Он может писать статьи о прибавочной стоимости и при этом плакать от фильма. Он может ненавидеть капитализм и при этом радоваться солнечному дню.

Потому что он знает: социализм это не конец истории, а начало настоящей жизни. А значит, уже сейчас нужно учиться жить по-человечески, даже в этом мире. Простите за банальность, но это правда: жить только марксизмом это скучно.

Вы думаете, рабочие пойдут за вами, потому что вы знаете разницу между формальной и реальной стоимостью труда? Нет. Они пойдут за вами, если вы поймёте их боль, разделите их надежды, станете одним из них.

А для этого нужно жить их жизнью, или хотя бы попытаться. Посмотреть, что они смотрят. Послушать, что они слушают. Понять, во что они играют, о чём мечтают, чего боятся.

Если вы весь день сидите в чате и спорите, «был ли Сталин марксистом», вы не станете ближе к пролетариату. Вы станете дальше от него.

Марксизм это не хобби. Это мировоззрение. А мировоззрение должно помогать жить, а не заменять жизнь.

Часть восьмая: О проблеме доверия у марксистов и почему я против «Сопротивления».

Доверие это не моральная категория. Это материальное условие любой политической организации. Без доверия невозможна дисциплина. Без доверия невозможна солидарность. Без доверия невозможна борьба. И сегодня, в 2026 году, левое движение в России переживает системный кризис доверия. Он не локальный, не ситуативный, не связанный с «отдельными ошибками». Он структурный. Он вырос из самой логики существования радикальных групп в условиях репрессий, цифровой атомизации и идеологического разброда. Я пишу об этом не как сторонний наблюдатель, а как человек, который лично пережил предательство со стороны той самой структуры, которая позиционировала себя как «авангард сопротивления», как «альтернатива КПРФ», как «настоящая левая сила». Речь идёт, как и в одной из прошлых глав, об организации под названием «Сопротивление» (СПР). Да, я снова о них. Не потому, что они так важны в масштабах истории, а потому, что их поведение это типичный симптом болезни, которой больны многие современные марксистские группы.

Кризис доверия возник не на пустом месте. Он — результат трёх взаимосвязанных процессов.

Во-первых, отрыв от классовой базы. Современные левые организации в России почти полностью существуют в онлайн-пространстве. Они не имеют корней в производстве, в профсоюзах, в студенческих советах, в районах. Они состоят из людей, связанных не общим трудом, а общими взглядами, а взгляды легко меняются, особенно под давлением страха. Когда организация не опирается на реальные социальные связи, она становится хрупкой, параноидальной, склонной к внутренним чисткам.

Во-вторых, культ безопасности. В условиях, когда даже цитата из Ленина может привести к уголовному делу, каждая группа начинает жить в режиме постоянной тревоги. Но вместо того чтобы укреплять солидарность, этот страх порождает подозрительность. Любой конфликт, любая критика, любая эмоциональная реакция воспринимаются как угроза. А угрозу надо устранить, даже если она исходит от своего товарища.

В-третьих, онлайн-сектантство. Telegram, Discord, форумы всё это создаёт иллюзию сообщества, но на деле порождает конкурентную среду за внимание, авторитет. В такой среде доверие заменяется лояльностью. Тебя не спрашивают: «Ты прав или нет?», тебя спрашивают: «Ты с нами или против?» А если ты критикуешь то автоматом ты уже против.

Именно в этом контексте произошёл мой разрыв с СПР. Не из-за «личной неприязни» (хотя и она сыграла роль), а из-за глубокого несоответствия между декларируемой этикой и реальной практикой.

Я против СПР не потому, что они «неправы идеологически». Я против них потому, что они предали принцип товарищества, тот самый священный принцип, который должен быть основой любой марксистской организации.

Когда на меня обрушился поток лжи со стороны провокатора, а именно человека, который открыто симпатизировал нацистским идеям, занимался доксингом и шантажом, я ожидал, что мои товарищи по СПР встанут на мою защиту. Не потому, что я такой охуенный теоретик, а потому, что враг напал на одного из нас. Это базовый принцип солидарности: если трогают одного, то трогают всех.

Но вместо защиты меня выгнали. Под предлогом неблагонадёжности. Под предлогом риска для организации, под предлогом латентного антикоммунизма, скажу больше.

Это был не просто административный шаг. Это был акт политического предательства. Потому что в тот момент СПР показал: для них важнее сохранить структуру, чем защитить человека. Важнее избежать конфликта с властью, чем проявить солидарность. Важнее казаться чистыми, чем быть верными.

А марксизм это не про казаться. Это про быть.

Особую роль в этом процессе сыграл товарищ по никнейму Релакс, который на момент моего ухода был одним из ключевых админов, а сейчас занимает пост генерального секретаря СПР. Между нами произошёл серьёзный конфликт, скажу только что характер не идеологический, а этический. Он считал, что я «нестабилен», что мои действия «ставят под угрозу всех», что «лучше потерять одного, чем всю организацию». Я же считал, что организация без этики это не организация, а банда.

Мы долго спорили. Потом перестали разговаривать. А потом я публично заявил о своём антиСПРовстве. Такие вот пироги: нельзя молчать, когда твою преданность используют против тебя.

Интересно, что после моего ухода СПР начал активно очищать своё прошлое: чуть ли не удалять упоминания обо мне, переписывать историю, представлять меня как провокатора изначально. Это классический приём сект: переписывание реальности, чтобы сохранить миф о собственной непогрешимости.

Но правда остаётся. И правда в том, что СПР не соответствует марксистской этике товарищества. Они могут цитировать Ленина, публиковать разборы «Капитала», использовать красные флаги, но если в решающий момент они бросают своего, они не марксисты. Они тогда политические оппортунисты в революционной обёртке.

Здесь возникает сложный вопрос: а кому тогда доверять? Многие скажут: «Ты же сам критикуешь КПРФ!» и будут правы. Я действительно критикую КПРФ за её оппортунизм, за участие в системе, за недостаточную революционность. Но одновременно я доверяю ей больше, чем СПР.

Почему? Потому что КПРФ хотя бы реальная организация. У неё есть члены, ячейки, печатные органы, электорат. Она существует не в вакууме, а в реальном политическом поле. И главное, она не предаёт своих. Даже если член партии ошибается, его не выгоняют за неблагонадёжность. Его пытаются перевоспитать, направить, включить в работу.

КПРФ как я ранее говорил в данной работе, не идеал. Но она предсказуема. А СПР далеко не предсказуемая фигня. Сегодня ты товарищ, завтра ты уже угроза. Сегодня ты пишешь аналитику, завтра тебя стирают из истории.

Поэтому моя позиция по отношению к КПРФ диалектическая: я не доверяю ей полностью, но доверяю ей как полю борьбы. Я вижу в ней не врага, а площадку, на которой можно работать над сдвигом влево, привлечением молодёжи, развитием марксистского анализа.

Ещё один повод для неприязни со стороны СПР это мои контакты с организациями, которые они считают «врагами». Я поддерживаю диалог с Украинской Социалистической Лигой Олега Верника, нахожусь в теснейших контактах с Марксистским Ленинским Революционным Фронтом Бори Левина и много других организаций.

Для СПР, РС и иже с ними это есть предательство. Для меня это естественная политическая работа.

Марксизм всегда был интернационалистским. Он не признаёт границ, когда речь идёт о классовой солидарности. Если украинские социалисты борются против нацизма и капитализма — они наши товарищи, даже если мы спорим о тактике. Если российские марксисты ищут новые формы организации — мы должны обсуждать, а не отлучать.

Но СПР живёт по логике секты: кто не с нами — тот против нас. А я живу по логике движения: кто борется — тот товарищ, даже если он ошибается.

Выход есть. И он действительно плавает на поверхности, нужно только захотеть его увидеть.

Во-первых, перестать принимать в организации первых попавшихся. Нужно вводить период испытания, проверку на лояльность не к догмам, а к товарищам. Нужно давать новичкам не только читать «Манифест», но и выполнять реальные задачи: агитацию, сбор информации, помощь другим членам. Только через действие рождается доверие.

Во-вторых, перестать бояться сотрудничества с «ревизионистами». Да, есть разница между марксизмом и социал-демократией. Но если от сотрудничества с соцдемами организация может получить ресурсы, доступ к аудитории, юридическую поддержку — почему бы и нет? Ленин сотрудничал с эсерами. Мао разговаривал с крестьянскими лидерами. Сталин работал и с буржуазией в годы НЭПа. Тактика всегда гибка. Стратегия — неизменна.

В-третьих, вернуться к реальной работе. Хватит строить «партии» в Telegram. Нужно идти туда, где живут люди: в общежития, на заводы, в университеты, в районы. Там, где можно помочь конкретному человеку, там и рождается доверие. А без доверия нет движения.

Часть девятая: О неизвестности того, кем мы будем через время

Казалось бы, человек стал марксистом. Он прошёл через путинизм, монархокоммунизм, соцдемовский наив, онлайн-радикализм, кружковщину, предательства и разочарования. Он прочитал «Капитал», спорил до хрипоты, пытался создать партию, участвовал в движении, был изгнан, переосмыслил всё и пришёл к позиции, которую можно назвать зрелой: прагматический марксизм-ленинизм, ориентированный на реальную работу, а не на виртуальные ритуалы чистоты. Кажется, вершина достигнута. Апогей пройден. Больше меняться не нужно. Марксизм это конец пути. Но это иллюзия. Потому что человек по своей сути существо диалектичное. И его сознание не застывает в одной точке, даже если эта точка кажется абсолютной истиной. Более того, сама природа диалектического материализма требует постоянного пересмотра, переоценки, движения. Марксизм не есть догма, а метод. А метод это не набор автоматических ответов, а способ поиска новых вопросов в новых условиях.

И потому да, человек, однажды ставший марксистом, может в будущем стать консерватором, монархистом, либералом или вообще отказаться от всякой идеологии. И это не обязательно будет признаком «падения», «предательства» или «влияния буржуазной пропаганды» — как любят говорить наши вечные стражи чистоты. Это может быть естественным результатом изменений в его материальных условиях, личной жизни, историческом контексте.

Марксизм учит: сознание определяется бытием. Но бытие как всякая материя, не статично. Оно постоянно меняется. Человек сегодня не тот, кем он был вчера, и не тот, кем станет завтра. Его классовое положение может измениться: он может потерять работу или, наоборот, стать менеджером среднего звена. Его социальные связи могут трансформироваться: он может уехать из родного города, попасть в новую среду, влюбиться, жениться, завести детей. Его эмоциональный фон может колебаться под влиянием усталости, болезни, травмы, радости.

Всё это материальные условия, которые формируют сознание. И если условия меняются, меняется и мировоззрение.
Теперь теоретическая задачка.

Представим гипотетического марксиста «А». Он программист, работает в IT-конторе, читает Ленина по ночам, участвует в левых чатах, мечтает о революции. Он убеждён: капитализм зло, частная собственность корень всех бед, а будущее — за коллективным контролем над производством.

Но однажды он встречает девушку «Б». Она — умная, добрая, красивая. Но она либералка. Или консерваторка. Не суть важно кто она. Она верит в личную ответственность, в рыночную экономику, в традиционные ценности. Сначала они спорят. Потом ищут компромиссы. Потом строят совместную жизнь. У них рождаются дети. Они покупают квартиру в ипотеку. Он получает повышение. Она устраивается в стабильную фирму.

И постепенно, почти незаметно, его взгляды начинают смещаться. Он всё ещё считает, что неравенство плохо. Но теперь он думает: «Может, достаточно просто регулировать рынок?» Он всё ещё ненавидит олигархов. Но теперь он говорит: «Главное, чтобы мои дети были в безопасности». Он всё ещё помнит Маркса. Но цитирует его уже не как руководство к действию, а как исторический памятник.

Решение задачи просто: взгляды всегда меняются.

Это предательство? Нет. Это материалистическая логика жизни.

Человек — не абстрактный носитель идеи. Он — плоть, кровь, семья, работа, страх, надежда. И когда эти элементы складываются в новую конфигурацию, его сознание вынуждено адаптироваться. Не потому, что он «слаб», а потому, что он реален.

Наши кружковцы, услышав такую историю, немедленно воскликнут: «Он поддался буржуазной пропаганде! Его развратили потребительством! Он продался!»

Но это идеалистическое мышление. Оно сводит сложные процессы к моральной деградации. Оно игнорирует материальные корни изменений.

Да, пропаганда существует. Да, СМИ формируют сознание. Но пропаганда работает только тогда, когда она находит опору в реальных условиях жизни человека. Если у человека нет стабильности, он не поверит в «успех через труд». Если у него нет семьи, он не примет «традиционные ценности». Если он не видит перспектив, он не поверит в «рынок как двигатель прогресса».

Но если его жизнь меняется, если он обретает стабильность, безопасность, любовь, тогда даже самые «революционные» убеждения начинают трещать. Не потому, что он стал «плохим», а потому, что его интересы изменились.

А марксизм, напомним, исходит из того, что сознание выражает интересы. И если интересы становятся буржуазными (пусть даже мелкобуржуазными), сознание следует за ними.

Это не порок. Это закон.

История полна примеров, когда «твердокаменные» революционеры становились консерваторами. Черчилль шутил, что каждый радикал рано или поздно становится реакционером. Ленин предостерегал от революционного фанатизма без связи с массами. Даже Сталин, несмотря на всю свою жёсткость, понимал: нельзя требовать от людей жертв, если у них нет уверенности в завтрашнем дне.

А сколько было тех, кто в юности горел идеями, а в зрелости занялся бизнесом, политикой, наукой и отошёл от прежних убеждений? Это не значит, что их юность была ошибкой. Это значит, что жизнь есть процесс, а не состояние.

Именно поэтому загадывать наперёд, кем будет человек через пять, десять лет это дело гибельное. Так же гибельно, как и предсказывать судьбу организаций.

Я сам был уверен, что кружок «Рабочее Товарищество», распавшийся в январе 2026 года, проживёт ещё как минимум четыре года. Ведь там были умные люди, серьёзные намерения, общая теория. Но жизнь распорядилась иначе. Конфликт, усталость, внешнее давление, и всё рассыпалось. Не потому, что идея была плоха. А потому, что люди не машины, а организации это не вечные институты.

Это не значит, что не надо строить планы. Нет, цели необходимы. Без цели нет движения. Без стратегии, хаос. Но цель должна быть гибкой, открытой для коррекции, связанной с реальностью.

Марксизм учит: стратегия всегда неизменна (свержение капитализма, построение коммунизма), но тактика меняется в зависимости от условий. То же самое с личной жизнью. Можно ставить себе цель быть марксистом до конца дней. Но если обстоятельства изменятся радикально, нужно будет переосмыслить, что значит быть марксистом в новых условиях.

Возможно, это будет не участие в революции, а воспитание детей в духе солидарности.
Возможно, это будет не создание партии, а работа в профсоюзе.
Возможно, это будет не агитация, а просто честная, трудовая жизнь без эксплуатации других.

И это тоже будет марксизмом не в форме, а в сути.

Поэтому главный навык, который должен развивать любой марксист, это умение держать руку на пульсе своей жизни и жизни общества. Не зацикливаться на «чистоте», а следить за тем, что реально происходит, как меняется твоё положение, какие новые связи ты завёл, какие страхи и надежды у тебя появились, как изменилась страна, в которой ты живёшь?

Потому что только тот, кто честно смотрит на изменения, может сохранить ядро своего убеждения, даже если форма меняется.

Часть десятая: Критика «марксистов», или как радикализм превращается в косплей

Когда я говорю о критике «марксистов», я не имею в виду тех, кто действительно занимается теоретической работой, участвует в классовой борьбе, строит связи с рабочими, анализирует объективные условия и действует в рамках диалектического материализма. Такие люди — редкость, но они есть. Их нельзя назвать «марксистами» в кавычках, потому что они живут марксизмом, а не просто декларируют его. Речь пойдёт о другом типе — о тех, кого я называю «марксистами» в кавычках. Это люди, для которых марксизм — не метод познания и преобразования мира, а стиль, мода, театр, способ самоидентификации. Среди них особенно выделяется фигура Вячеслава Куликова и его окружение, прежде всего, Telegram-канал «Русский Социалист», насчитывающий около 1800 подписчиков и позиционирующий себя как «единственную настоящую левую силу» в стране.

Эта критика не направлена на то, чтобы очернить конкретного человека. Она направлена на то, чтобы вскрыть болезнь целого поколения онлайн-радикалов, для которых марксизм стал не оружием масс, а костюмом для самовыражения

Главная черта этих «марксистов» это избыточный радикализм. Они не просто критикуют капитализм, они требуют немедленной диктатуры пролетариата. Они не просто осуждают реформизм, они объявляют всех, кто не согласен с их тактикой, «агентами охранки». Они не просто поддерживают революцию, они живут в постоянном ожидании её начала, как верующие в ожидании конца света.

Но этот радикализм это пустой звук. Он не подкреплён ни организацией, ни связью с массами, ни даже минимальным пониманием условий, в которых они находятся. Он существует исключительно в текстовом пространстве: в постах, в спорах, в мемах, в цитатах из Ленина, вырванных из контекста.

Такой радикализм это не сила марксизма, а симптом слабости. Это попытка компенсировать отсутствие реального влияния громкостью заявлений. Это бегство от сложности реальной политики в мир чистых формул, где всё чёрно-белое, где враги ясны, а победа неизбежна.

Но марксизм никогда не был учением о чистоте. Он учение о борьбе пролетариата, о компромиссах, о тактике, о терпении. Ленин не призывал к восстанию в 1905 году, потому что знал: пролетариат ещё не готов. Сталин не отказался от НЭПа сразу, потому что понимал: экономика разрушена. А эти «марксисты» требуют революции в условиях, когда даже профсоюзная активность вызывает страх.

Их радикализм ни в коем роде не революционный. Он реакционный: он закрывает глаза на реальность и заменяет её фантазией.

Когда радикализм не встречает сопротивления в реальности (потому что его там нет), он начинает театрализоваться. Появляются ритуалы: обязательное упоминание «товарищ» в каждом сообщении, цитирование «Государства и революции» как священного текста, обвинение любого критика в «ревизионизме».

Постепенно марксизм превращается в косплей. Люди надевают «революционную маску»: пишут гневные посты, используют красные эмодзи, ведут бесконечные споры о том, «кто настоящий марксист». Но за этой маской пустота. Никакой работы среди людей. Никакой агитации. Никакой организации. Только игра в революцию.

Именно это произошло с «Русским Социалистом». Под руководством Куликова канал стал не площадкой для анализа, а что то типа секты с собственной мифологией. Там важнее было «не запятнать себя сотрудничеством с КПРФ», чем реально влиять на что-либо. Там важнее было «остаться чистым», чем помочь хотя бы одному рабочему.

Но история распорядилась иначе. Куликов, как оказалось, оказался не таким уж «чистым». По одним источникам, его обманула возлюбленная, что глубоко повлияло на его психическое состояние. По другим же помимо этого он начал публиковать посты, которые содержали признаки «дискредитации Вооружённых Сил РФ», за что, по слухам, получил административный штраф.

В результате сей драмы его сняли с поста лидера через внутреннее голосование. Те самые товарищи, которые годами восхищались его «непримиримостью», внезапно решили, что он стал неблагонадёжным.

Ирония в том, что это событие полностью демонстрирует всю хрупкость их системы. Вместо того чтобы поддержать своего лидера в трудный момент, они предпочли избавиться от него, чтобы сохранить миф. Это не марксизм. Это политический культизм, который всегда заканчивается крахом.

Но не все «марксисты» фанатики вроде куликовцев. Есть и другой тип, и это модники. Для них марксизм это тренд, как веганство или антирасизм в западных университетах. Они читают «Манифест» не для понимания, а для того, чтобы выглядеть интеллектуально. Они цитируют Ленина не потому, что верят в его идеи, а потому, что это даёт статус в определённой среде.

Такие люди легко переходят от марксизма к анархизму, от анархизма к постколониальной теории, от теории к эзотерике. Их убеждения это буквально сменная одежда, а не внутренний стержень пришвартовки к реальности

Ещё одна категория, как нам известно, это социал-демократы в марксистской обёртке. Они говорят о ликвидации частной собственности, но на деле мечтают о скандинавской модели. Они критикуют КПРФ за реформизм, но сами не готовы к чему-либо, кроме парламентских выборов. Они используют термины вроде «диктатура пролетариата», но на практике выступают за умеренные реформы в рамках капитализма.

Такой «марксизм» не ошибка, а очередная сознательная имитация. Он позволяет человеку чувствовать себя «левым», не рискуя ничем. Он даёт иллюзию радикальности без реальной ответственности.

Мой же марксизм — идейный. Это значит: он не зависит от моды, от окружения, от желания «выделиться». Такой марксизм это результат долгого, болезненного, диалектического пути через ошибки, предательства, разочарования. Он не выбор, а необходимость, продиктованная анализом реальности.

Идейный марксист не боится признать, что КПРФ — не идеал, но поле борьбы, что революция невозможна без масс, а не только «сознательных», что тактика должна меняться, а стратегия оставаться, что человек не абстракция, а плоть, кровь, семья, работа.

Идейный марксист понимает: быть марксистом это не носить красную звезду, а видеть мир через призму классовой борьбы ну даже когда это неудобно, даже когда это больно, даже когда это одиноко.

Особую опасность представляют идеалистические марксисты. Они верят, что достаточно «просветить массы» и революция придёт сама собой. Они игнорируют материальные условия, исторический контекст, уровень сознания пролетариата. Для них марксизм это идея, которая должна победить силой своей правоты.

Но марксизм не идеализм. Он есть материализм. Он говорит: сознание определяется бытием. А значит, чтобы изменить сознание, нужно изменить условия жизни. А для этого нужна не пропаганда, а организация, борьба, практика.

Идеалистические марксисты создают тысячи Telegram-каналов, пишут миллионы слов — но не делают ничего для того, чтобы изменить хоть одну жизнь. Их марксизм — это бессильный крик в пустоту.

Критика «марксистов» в кавычках это не попытка отделить «настоящих» от «ненастоящих». Это попытка напомнить: марксизм это ни в коем случае не стиль, не мода, не косплей. Это есть методика, выбранная теми, кто понял: мир несправедлив, и эту несправедливость можно и нужно устранить.

Глава 11: О разнообразии путей прихода к марксизму и что почерпнуть из других идей Один из самых устойчивых мифов, бытующих даже среди опытных марксистов, гласит: «Настоящий путь к марксизму — прямой». Якобы человек должен с юных лет прочитать «Капитал», осознать эксплуатацию, вступить в комсомол (или его современный аналог), а дальше — только вперёд, без отклонений, без сомнений, без «блужданий в идеологических дебрях».

Но реальность упрямо опровергает этот миф. Путь к марксизму почти никогда не бывает прямым. Он извилист, противоречив, полон тупиков, ошибок, временных увлечений и болезненных разочарований. Кто-то начинает с либерализма, кто-то с анархизма, кто-то вообще этак с национализма, а кто-то, как я, с этатизма и монархизма. И это нормально. Более того это необходимо. Потому что марксизм не религия, в которую «обращаются» после озарения. Марксизм — это научное мировоззрение, которое формируется в процессе столкновения личного опыта с объективной реальностью. А поскольку каждый человек уникален то и уникальны и его пути.

Чтобы понять, почему пути так различны, нужно ввести два ключевых понятия: самоосознанность и классовое самосознание.

Самоосознанность - это способность индивида осознавать себя как субъекта, имеющего собственные интересы, ценности, эмоции, биографию. Это то, что делает человека личностью, а не просто носителем социальной функции. Самоосознанность формируется под влиянием семьи, образования, культуры, личных переживаний. Она отвечает на вопросы: «Кто я?», «Что я хочу?», «Почему мне больно?»

Классовое самосознание - это более высокая ступень. Это осознание себя не просто как индивида, а как члена определённого класса, имеющего общие интересы с миллионами других людей. Это переход от «мне плохо» к «нам плохо». От «я один» к «мы вместе». Классовое самосознание рождается не автоматически, а в процессе борьбы, общения, анализа. Оно отвечает на вопросы: «Почему мы все в такой беде?», «Кто в этом виноват?», «Что мы можем сделать вместе?»

Марксизм возникает именно на стыке этих двух уровней. Человек начинает с самоосознанности: он чувствует несправедливость, видит, что его жизнь устроена плохо. Но чтобы прийти к марксизму, ему нужно возвыситься до классового самосознания: понять, что его проблемы не личные, а системные; что его враг не «плохой начальник», а вся система частной собственности.

Именно поэтому путь к марксизму так индивидуален: каждый проходит через свой собственный опыт самоосознания, прежде чем достичь классового самосознания.

Первую политическую позицию человек выбирает не из теоретических соображений, а из практической потребности. Он задаёт себе вопрос:

«Какая идеология быстрее всего и проще всего отвечает на мои вопросы и подходит мне как личности?»

Этот выбор всегда интуитивен и ситуативен. Подросток, выросший в патриархальной семье, может выбрать консерватизм, потому что он даёт ощущение порядка. Тот, кто пережил унижение в школе, может увлечься анархизмом, потому что он обещает свободу от авторитетов. Тот, кто видит, как его родители работают на износ, может стать соцдемом, потому что тот предлагает «справедливый капитализм».

И только позже, через кризисы и разочарования, человек начинает искать более глубокое объяснение. Он понимает, что ни консерватизм, ни анархизм, ни соцдем не решают коренных проблем. И тогда он приходит к марксизму как к единственно последовательной теории, которая объясняет, почему мир устроен так, как он устроен.

Поэтому не стоит осуждать тех, кто начинал с «неправильных» идей. Наоборот, судя по теории самого марксизма, их опыт богаче, потому что они прошли через сравнение, через критику, через внутреннюю борьбу. Они не приняли марксизм на веру, они пришли к нему через отрицание всего остального.

Здесь возникает важный вопрос: если марксизм «венец идей», значит ли это, что всё остальное это мусор?

Нет.

Марксизм не замкнутая система. Он был синтез лучшего из предшествующих философий. Маркс взял диалектику у Гегеля, материализм у Фейербаха, политэкономию у Рикардо, утопический социализм у Сен-Симона. Он не отверг их, а преодолел их в своём смелом учении.

То же самое должно делать и каждое поколение марксистов. Мы должны уметь брать полезное из других идей, даже если в целом отвергаем их систему.

Например:

• Из либерализма можно почерпнуть уважение к индивиду, к свободе слова, к праву на недовольство.
• Из консерватизма можно взять понимание важности традиций, устойчивости, связи поколений.
• Из национализма подойдет понимание силы коллективной идентичности (хотя и в искажённой форме).

Но брать не для того, чтобы смешать всё в эклектическую кашу, а для того, чтобы возвысить эти элементы до научного уровня. Либеральная свобода становится свободой от эксплуатации. Консервативная традиция заменится преемственностью революционного движения.

Каждый человек, приходящий к марксизму из другой идеологии, принесёт с собой что-то своё. Тот, кто был либералом, будет лучше понимать важность прав. Тот, кто был консерватором будет ценить устойчивость организации. Тот, кто был анархистом будет бороться с бюрократизмом.

И это все богатство, а не слабость.

Поэтому не стоит стремиться к «правильному» пути, товарищ. Не стоит стыдиться того, что ты начинал с монархизма или путинизма. Наоборот, твой путь делает тебя сильнее, потому что ты прошёл через сомнения, через кризисы, через внутренние конфликты. Ты не принял марксизм как данность, ты выстрадал его.

Именно такие люди становятся настоящими марксистами, не догматиками, а диалектиками, способными видеть мир во всём его многообразии.

Марксизм — это не начало пути. Это точка сборки, в которой сходятся все предыдущие искания. Он не отменяет твой прошлый опыт — он осмысливает его, возводит его на новую ступень.

Вывод: Идеография как метод и подтверждение гипотезы

Проведённое мной идеографическое исследование — то есть реконструкция собственного пути через лабиринты идеологий, от этатизма и монархизма до прагматического марксизма-ленинизма, с остановками в путинизме, соцдемовской идее, онлайн-радикализме, кружковщине и болезненном разрыве с «Сопротивлением» не было просто упражнением в автобиографии. Оно имело чёткую научную цель: проверить гипотезу о природе идеологического становления. И эта гипотеза подтвердилась. Да, взгляды человека диалектичны. Они не статичны, не фиксированы, не заданы раз и навсегда. Они находятся в постоянном движении, в противоречии, в борьбе с внешними обстоятельствами и внутренними сомнениями. Они развиваются, регрессируют, трансформируются, но никогда не застывают. Это не слабость, а признак живого сознания, способного реагировать на изменения в мире.

Да, взгляды человека определяются базисом, а именно его классовым положением, материальными условиями жизни, уровнем образования, характером труда, социальными связями. Когда я был школьником без политического опыта, я искал порядок в государстве. Когда стал студентом техникума, столкнулся с эксплуатацией и неопределённостью, начал искать справедливость. Когда потерял доверие к своим товарищам, задумался о ситуации с личной жизнью, образовании, личной стабильности, и мой радикализм сменился прагматизмом. Всё это разумеется, отражение движения базиса, а не капризов «свободной воли». Однако здесь я вношу важную корректировку в классический марксистский подход.

Маркс, формулируя тезис «сознание определяется бытием», делал акцент на социально-экономической структуре как главной детерминанте. И он был прав в историческом масштабе. Но на уровне индивидуального пути этой формулы недостаточно. Потому что человек — не просто носитель классовой функции, а свободно мыслящая личность, наделённая психикой, эмоциями, биографией, способностью к выбору (пусть и в рамках объективных ограничений).Поэтому я утверждаю: наряду с базисом равную роль в формировании взглядов играют три фактора: сам человек, его психология и его политический опыт. Сам человек, это его уникальная способность к рефлексии, к сомнению, к внутреннему диалогу. Два человека в одинаковых условиях могут прийти к разным выводам ибо потому что один склонен к догматизму, а другой склоняется к критике; один боится конфликта, а другой ищет его. Психология это реальная сфера, где формируются реакции на стресс, травму, одиночество, любовь. Мой кризис в СПР был не только политическим, но и психическим: я был в состоянии депрессии, тревоги, эмоционального истощения. И это напрямую повлияло на мои решения — вплоть до желания «сдать всех». Отрицать это — значит отрицать реальность. Политический опыт это ни в коем случае не абстрактное знание, это есть практика взаимодействия с другими, участие в организациях, столкновение с предательством, солидарностью, страхом, надеждой. Именно опыт в КД, СПР, НОР показал мне: теория без человечности была и есть ничто. Идеология без товарищества опасна. Таким образом, моя идеография доказывает: марксистский анализ остаётся вершиной социальной мысли, но он требует дополнения — не идеалистического, а материалистического учёта индивидуального измерения. Человек это не просто продукт базиса.
Он - субъект, который, будучи определённым условиями, всё же способен осознавать эти условия, бороться с ними, менять их и меняться сам. Именно в этом подлинная диалектика.
Не в схемах, а в живой, противоречивой, страдающей, надеющейся, ошибающейся, растущей человеческой личности. Мой путь — не образец для подражания.
Но данный путь есть доказательство: марксизм жив, пока жив человек, способный пройти через него, не потеряв себя.