Почему социализм невозможен в текущих условиях?

Социалистическая идея сегодня находится в состоянии глубокого кризиса — не столько теоретического, сколько практического и организационного. По всему миру, от Латинской Америки до Европы и Азии, левые силы либо вовсе исчезли из политического поля, либо превратились в декоративные образования, ведущие бесконечные споры в интернете, но не способные ни на массовое движение, ни на революционную инициативу. В России эта трагедия приобрела особенно острые формы: то, что раньше называлось коммунистическим движением, сегодня расколото на десятки групп, каждая из которых претендует на истину в последней инстанции, но при этом не способна даже сформировать единый фронт против буржуазного государства, не говоря уже о свержении капиталистического строя. Карл Маркс в «Манифесте Коммунистической партии» писал, что пролетариат «ничего не теряет, кроме своих цепей», но сегодняшний пролетариат, особенно в России, не только не готов разорвать эти цепи — он зачастую не осознаёт, что они вообще существуют. Буржуазная идеология, проникшая в каждую щель общественного сознания, сумела убедить широкие массы в том, что альтернативы капитализму нет, а социализм — это либо утопия, либо кошмар тоталитаризма. Эта победа идеологии достигнута не столько силой оружия, сколько эрозией классового сознания, и именно в этом — главная трагедия современного социализма.

Фридрих Энгельс ещё в XIX веке предупреждал, что победа пролетариата невозможна без его организованной политической партии. «Где нет партии пролетариата, — писал он, — там пролетариат остаётся безоружной массой, раздробленной, бессильной перед лицом организованного буржуазного государства». Сегодня эта мысль звучит как горькая ирония: коммунистические и левые организации в России не просто раздроблены — они враждебны друг к другу, тратя энергию не на борьбу с капитализмом, а на взаимные обвинения в ревизионизме, троцкизме, национал-предательстве и прочих грехах, часто вымышленных. Вместо того чтобы действовать как «авангард рабочего класса», как учил Ленин, эти группы превратились в секты, каждая из которых строит свой собственный «чистый» марксизм, оторванный от реального движения масс. В «Что делать?» Ленин указывал, что без революционной теории нет и революционного движения, но сегодняшние «теоретеги» забыли вторую часть этой формулы: революционная теория бессильна без связи с живой практикой классовой борьбы. А практики этой — нет. Забастовки подавляются без малейшего отклика со стороны «левых», протесты разгоняются, а те, кто называют себя коммунистами, либо сидят в своих салонах, споря о том, кто правее, либо примыкают к правобуржуазным силам, надеясь на «патриотический союз» с теми, чьи интересы объективно противоположны интересам рабочего класса.

Иосиф Сталин в своём труде «Основные вопросы ленинизма» верно подчёркивал, что решающим условием революции является не только объективная обстановка — кризис всякой власти, обострение классовых противоречий — но и субъективный фактор: наличие партии, способной возглавить массы. Сегодня ни одного из этих условий нет. Объективно, конечно, кризис капитализма набирает обороты: инфляция, разрушение социальной инфраструктуры, милитаризация экономики, эксплуатация труда до предела — всё это создаёт питательную среду для возрождения классового гнева. Но субъективный фактор — партия, сознательное революционное меньшинство — отсутствует как класс. И не потому, что «народ не готов», как любят повторять пессимисты, а потому что левые сами отказались от своей миссии: они больше не стремятся к тому, чтобы быть «организацией боевых революционеров», как писал-да и считал Ленин, а довольствуются скромной ролью морализаторов и историков, вспоминающих о Великой Октябрьской, но не способных предложить хоть какой-то путь вперёд.

Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» верно указывали, что «не сознание определяет бытие, а, наоборот, общественное бытие определяет сознание». Сегодняшнее общественное бытие в России — это бытие человека, раздавленного гиперэксплуатацией, страхом, информационной помойкой и полным отсутствием перспектив. В таких условиях сознание массово не революционно, а пассивное-выживательское. Оно ориентировано не на коллективное действие, а на индивидуальное спасение — миграцию, уход в частную жизнь, поиск иллюзорной стабильности в рамках системы. Социализм же, как учили нас классики, не может быть делом отдельных энтузиастов, не может быть «подарком» сверху — он возможен только и только как результат массового, сознательного и организованного выступления трудящихся в любой форме. Но где взять это сознание, если школа, университет, СМИ, культура — всё это работает на воспроизводство капиталистических ценностей? Где взять организацию, если каждая левая группа боится «запачкаться» сотрудничеством с другими, даже если они разделяют общую цель?

Именно поэтому сегодня социализм, как реальная общественно-политическая перспектива, объективно невозможен. Не потому, что его идеи опровергнуты (напротив — капитализм каждый день подтверждает их актуальность), а потому, что отсутствуют необходимые условия для его реализации: единая партия пролетариата, революционное сознание масс, международная солидарность трудящихся. Маркс когда-то говорил, что человечество ставит перед собой только те задачи, которые может решить. Сегодня задача построения социализма остаётся исторически необходимой, но её решение отложено — не на века, но на годы, возможно, десятилетия. И задача настоящих марксистов сейчас — не строить воздушные замки, не выкрикивать лозунги в пустоту, а заниматься той самой «черновой» работой, о которой писал Ленин: разъяснять, объединять, организовывать — даже если это кажется бессмысленным. Потому что без этой работы никакой социализм невозможен — не в силу враждебности истории, а в силу собственной неорганизованности и разобщённости тех, кто считает себя его носителями.

Глава 1. Ревизия марксизма

Марксизм — не музейный экспонат и не священный текст, высеченный на камне. Он есть живое учение, рожденное в борьбе и предназначенное для борьбы. Его сила — не в застывших формулах, а в способности отвечать на вызовы времени, не теряя своей революционной сущности. Однако сегодня марксистская мысль оказалась зажатой между двумя крайностями: с одной стороны — догматизм, утверждающий, что всё уже сказано, и любое новое слово есть предательство; с другой — ревизионизм, под видом «обновления» выхолащивающий революционное ядро теории, оставляя лишь оболочку, удобную для буржуазного порядка. Ни то, ни другое не ведёт к победе. Победа возможна лишь там, где марксизм осмысляется не как догма, а как метод — гибкий, прагматичный, но не уступающий в принципах. Именно такой подход — прагматический пересмотр марксистской тактики и, при необходимости, отдельных идеологических конструкций — может стать мостом между разрозненными левыми силами и путём к реальному влиянию на исторический процесс.

Прежде всего необходимо чётко развести понятия «ревизия прагматиков» и «ревизионизм». Ревизия — это критическое переосмысление, адаптация, корректировка на основе новых условий. Ревизионизм же — это предательство, замаскированное под модернизацию. Эдуард Бернштейн, провозгласивший в конце XIX века, что «конечная цель ничто, движение всё», не просто предложил новую тактику — он отказался от самой идеи социалистической революции, заменив её эволюционным реформизмом. Его «ревизия» была не адаптацией марксизма к новым условиям, а его заменой: вместо классовой борьбы — сотрудничество с буржуазией; вместо диктатуры пролетариата — парламентская демократия как конечная цель; вместо отмены частной собственности — регулирование капитализма. Это был не прагматизм, а капитуляция. Поэтому, когда сегодня предлагается «пересмотреть марксизм», первое, что необходимо уточнить: кто и зачем это делает? Если цель — сохранить ядро революционной теории, но облечь его в формы, способные действовать в реальном мире, — это не ревизионизм. Если цель — смягчить марксизм до степени его неузнаваемости, сделать его «приемлемым» для буржуазного общества, — это не прагматизм, а предательство.

Прагматизм, о котором здесь идёт речь, — не философия американских утилитаристов, для которых истина — то, что «работает». Это скорее метод, заимствованный у самой практики революционных марксистов, от Маркса до Сталина. Маркс и Энгельс сами постоянно пересматривали свои взгляды. В «Манифесте» они писали о централизованной фабричной системе как основе будущего общества, но позже, особенно Энгельс в письмах к Каутскому и Бебелю, признавали, что кооперативы, местное самоуправление и децентрализованные формы могут играть важную роль в переходный период. Ленин, будучи убеждённым интернационалистом, принял Брест-Литовск — шаг, который казался тогда предательством, но который спас молодую Советскую республику от уничтожения. Сталин, вопреки всем догматическим установкам, развивал концепцию «социализма в одной стране», исходя не из книги, а из реального соотношения сил. Всё это — примеры прагматизма, основанного на диалектическом материализме, а не на конъюнктуре.

Сегодняшний прагматизм должен начинаться с признания одного простого, но горького факта: марксистское движение в России (и не только в ней) находится в состоянии глубокого кризиса организационного и тактического характера. Коммунистические силы раздроблены, изолированы от масс, лишены единого стратегического видения. При этом буржуазное государство, даже в его авторитарных формах, предоставляет определённое «легальное поле» — выборы, профсоюзы, общественные советы, цифровые площадки. Отказываться от этого поля полностью — значит добровольно уйти в маргинальность, оставить массы под полным влиянием буржуазной идеологии. Но использовать его не так, как это делают социал-демократы — с надеждой на «реформирование изнутри», а как тактическую позицию, с которой можно вести агитацию, организовывать людей, расширять влияние и, в конечном счёте, ставить под сомнение легитимность самой постсоветской системы.

Ленин писал, что революционеры должны использовать любые легальные возможности для развития революционного движения. Он не призывал бойкотировать Государственную думу — он призывал использовать её как трибуну. Сегодняшние марксисты, особенно как я, молодые, часто отвергают участие в выборах как «иллюзию», но при этом не предлагают ничего взамен. В результате — вакуум, который заполняется либо апатией, либо правыми популистами. Прагматизм здесь означает: участвовать, чтобы разоблачать; использовать, чтобы организовывать; легализоваться, чтобы расти. Но при одном условии — не терять стратегического горизонта. Легальное поле — не цель, а средство. И если завтра оно будет закрыто, мы должны быть готовы к нелегальной борьбе. Но пока оно открыто — глупо не использовать его.

Особое внимание в рамках прагматического пересмотра заслуживает вопрос о методах борьбы. Марксизм исторически и теоретически был против индивидуального террора. Это — не моральный запрет, а стратегическое соображение. Как писал Ленин, террор «ослабляет движение, отрывает лучших борцов от масс, создает иллюзию, что проблему можно решить одним ударом». Энгельс в письме к Каутскому прямо указывал, что «атентаты — это оружие отчаяния, а не оружие победы». Сегодня, в эпоху глобальных информационных войн, последствия террора ещё более разрушительны. Любая акция насилия, совершённая от имени «левых», мгновенно приравнивается к ИГИЛ, к «террористам», к «фашистам» — в зависимости от того, кому выгодно. Это не просто риторика — это реальный механизм дискредитации. В глазах масс левые уже и так под подозрением: их считают маргиналами, врагами порядка, носителями хаоса. Террор укрепляет этот образ, делая невозможным массовую поддержку. Поэтому прагматизм здесь означает: отказ от любых форм насилия, не подконтрольных массовому движению и не одобренных его сознательной волей. Такой подход не означает пацифизма. Он означает понимание того, что в текущих условиях (и это ключевое слово — текущих) применение насилия вне массового движения ведёт не к революции, а к репрессиям, изоляции и поражению. Прагматизм требует честно признать:Мы на этапе пропаганды, организации, накопления сил. И любой шаг, который ускоряет репрессии, не ускоряя при этом рост сознания и организованности масс, — это шаг назад.

И здесь возникает следующий важный момент: пересмотр не может ограничиваться тактикой. Он должен затронуть и идеологию — не в смысле отказа от основ (материализм, классовая борьба, необходимость ликвидации частной собственности на средства производства), но в смысле переосмысления второстепенных, но влиятельных установок. Например, необходимо пересмотреть отношения с национальным вопросом. Ленин и Сталин писали о самоопределении наций, но их контекст был иным — эпоха колониальных империй и национально-освободительных движений. Сегодня, в условиях глобализированного капитала, «нация» часто становится инструментом буржуазной мобилизации против международного пролетариата. Но и слепой интернационализм, игнорирующий культурные и идентификационные особенности, приводит к изоляции. Прагматизм требует найти баланс: не растворять класс в нации, но и не отвергать нацию как таковую. Нужен интернационализм, который говорит на языке конкретных людей, а не абстрактных схем.

То же самое касается гендерного вопроса, экологии, культуры. Марксизм не может игнорировать их, как это часто делают «классовые фундаменталисты», утверждающие, что всё сводится к экономике. Но и нельзя принимать либеральные рамки этих дискуссий, как это делают «новые левые». Прагматизм здесь — это возвращение к методу Маркса: анализировать гендерное угнетение как продукт частной собственности и патриархального уклада; экологический кризис — как следствие безудержного стремления капитала к прибыли; культурную деградацию — как результат товарного фетишизма. И на этой основе предлагать не отдельные лозунги, а целостную альтернативу.

Всё это возможно лишь при условии преодоления сектантства. Сегодняшнее марксистское поле — это поле ярлыков: «ревизионист», «троцкист», «сталинист», «меньшевик», «фашист». Эти слова используются не для анализа, а для отлучения. Такая практика убивает любую возможность объединения. Прагматизм требует иного подхода: не спрашивать, «чист ли ты в теории», а спрашивать, «готов ли ты бороться вместе». Это не означает отказа от критики — критика необходима. Но она должна быть конструктивной, а не анафемой. Как писал Ленин, «разногласия по тактике не должны мешать единству в действии». Сегодня это прозвучало бы как революционный призыв.

Объединение марксистов — не цель сама по себе. Но без него нет и перспективы. Одна группа, даже самая «правильная», не свернет капитализм. Для этого нужно массовое движение, и его можно создать только через широкий фронт, в который войдут разные течения, разные поколения, разные подходы — при условии, что они признают общую цель и готовы подчинить тактические разногласия стратегическому единству. Прагматизм — это язык такого единства. Он говорит: «Давайте не спорить, кто цитирует точнее, а действовать там, где это возможно, и учиться друг у друга».

В заключение: пересмотр марксизма — не предательство, а долг. Не отступление, а подготовка к наступлению. Прагматизм, основанный на диалектическом материализме, — это не уступка, а оружие. И если марксисты не научатся им пользоваться, они обречены на вечную маргинальность, на бесконечные споры в своих кругах, на превращение великой теории в музейный экспонат.

Глава 2. О подходе «Общерусской газеты», предложенном максималистами

Появление инициативы «Максималистов» по созданию «Общерусской газеты», которую метафорически называют «мега-Искрой», стало одним из самых значимых событий на ландшафте современного российского левого движения за последние годы. Не потому, что эта идея абсолютно нова — напротив, она отсылает нас к одному из самых проверенных и успешных инструментов революционной организации: к печатному органу как центру притяжения, объединяющему рассеянные силы, вырабатывающему общую линию и формирующему политическое сознание. Но новизна состоит в том, что этот замысел выдвигается не в вакууме, а как ответ на конкретную историческую ситуацию — на раздробленность, сектантство и тактическую парализованность левых сил. И в этом — его главное достоинство.

Я уже в своей более ранней работе, «Четвёртая Тактика Марксизма», пытался сформулировать стратегию, выходящую за рамки трёх традиционных подходов: сектантского уединения, реформистской интеграции и авантюристического революционизма. Четвёртая тактика — это тактика целенаправленного, сознательного объединения марксистских сил на основе прагматичного подхода к действию: не ради единства как самоцели, но ради создания реального инструмента классовой борьбы. И вот теперь, когда «Максималисты» предлагают не просто абстрактные призывы к «единству левых», а конкретный, организационно оформленный проект — газету, способную стать ядром будущего объединения, — они, сами того, возможно, не осознавая, подтверждают жизнеспособность этой тактики. Это достойно похвалы. Не потому, что «мега-Искра» — идеальная форма, но потому, что она конкретна. Она предлагает не болтовню в чатах, а работу: сбор материалов, редакционные совещания, распространение, обсуждение, критику. Это уже не идеология как мировоззрение — это идеология как практика.

Стоит отметить, что проект «Максималистов» не возник в изоляции. Он органично сочетается с другими потугами на восстановление организационного тела левого движения — прежде всего с Союзом кружков «Заря». Это крайне важный момент: если бы «Общерусская газета» оставалась инициативой одной группы, она быстро превратилась бы в очередной фракционный орган. Но в возможной связке с «Зарёй» или другими аналогичными объединениями — то есть с сетью реальных кружков, проводящих обучение, дискуссии, агитацию — газета получает социальную базу, а кружки — общий ориентир, общую риторику, общий ритм. Это синергия. И именно так, через сращивание образовательной и пропагандистской функций, может рождаться новая политическая субъектность.

Однако у этого подхода есть и серьёзный недостаток — или, точнее, опасность. Речь идёт о том, что Союз кружков «Заря» (и аналогичные структуры) может застрять на этапе «сети марксистских кружков», превратившись в нечто вроде левого аналога кружков любителей философии или истории: место, где учатся, спорят, цитируют, но не действуют как политическая сила. Это — соблазн, особенно в условиях репрессивного давления и низкого уровня классового сознания. Легко убедить себя, что «пока пролетариат не созрел, нам нужно только учиться». Но такой подход внутренне противоречив: если марксизм — не схоластика, а руководство к действию, то обучение без перспективы действия теряет смысл. Образование должно быть не целью, а средством подготовки к борьбе. И потому Союз кружков, как и «мега-Искра», обязан иметь чёткую траекторию развития — от сетевой структуры к централизованной партии.

Подчеркну: речь идёт именно о партии, а не о «движении», не о «сообществе», не о «платформе». Партия — это организация, обладающая дисциплиной, программой, стратегией и способная возглавить массовое действие. Как писал Ленин, «без революционной партии нет революции». Сегодня, в 2025 году, создание такой партии, конечно, преждевременно. Пролетариат не только не восстал — он в массе своей не хочет восстания. Он хочет стабильности, пусть даже иллюзорной. И потому создавать партию сейчас — значит создавать фикцию, декорацию без содержания. Но это не означает, что мы должны отказаться от самой идеи партии. Напротив: все текущие инициативы — газета, кружки, совместные акции — должны рассматриваться как этапы подготовки к её созданию. От двух до пяти лет — реалистичный срок, за который можно не только укрепить связи между группами, но и проверить их на прочность в реальных условиях (в том числе репрессивных), выработать общую программу и сформировать кадровое ядро. Но для этого необходимо чётко осознавать: конечная цель — не «сеть», а партия.

Это осознание должно повлиять и на наше отношение к уже существующим левым партиям. У нас в стране есть КПРФ, есть «Маоисты России», есть «Другая Россия», есть и другие формирования, которые, с разной степенью последовательности и чистоты, позиционируют себя как левые. И здесь возникает важный вопрос: почему бы не работать внутри них? Почему мы тратим силы на создание новых структур, когда можно использовать уже существующие, в том числе легальные, каналы?

Ответ не так прост, как кажется. С одной стороны, да — идти в эти партии не только можно, но и необходимо. Особенно это касается КПРФ. Не стоит идеализировать эту партию как целое — её руководство давно отошло от революционных позиций, превратившись в часть «системной оппозиции». Но на уровне первичных ячеек, особенно в регионах, ситуация куда сложнее и интереснее. Там можно встретить и настоящих коммунистов, и людей, разочаровавшихся в капитализме, и молодых активистов, ищущих выход. В зависимости от города, от района, от конкретного секретаря ячейки — взгляды, настроения и степень открытости к радикальной критике могут сильно варьироваться. И это создаёт уникальные возможности для агитации, для «заражения» левыми идеями изнутри, для превращения мёртвых ячеек в очаги реальной активности.

То же самое, в меньшей степени, касается и других партий. «Маоисты России» — хоть и маргинальны численно, но идеологически последовательны; работа с ними может быть полезна для обмена опытом, особенно в вопросах тактики массовой работы. «Другая Россия» — более аморфная структура, но и там есть ячейки, где возможен диалог. Главное — не сливаться с ними без критики, не терять собственной идентичности, но использовать легальные и полу-легальные структуры как плацдарм.

Здесь снова вступает в силу прагматизм. Отказ от работы в существующих партиях — это проявление того же сектантства, против которого мы боремся. Это иллюзия «чистоты», за которой стоит страх перед реальной политической работой. Ленин не боялся участвовать в Думе, хотя она была органом буржуазного государства. Почему мы должны бояться участвовать в КПРФ, если в ней есть хоть один человек, готовый слушать?

В то же время важно понимать: работа внутри существующих партий — это тактический шаг, а не стратегическая цель. Цель — не «реформировать КПРФ», а использовать её как инструмент для роста сознания и организации. И если завтра эта структура будет полностью парализована, или если условия изменятся, мы должны быть готовы выйти из неё и создать новую, более боеспособную организацию. Но пока есть возможности — их надо использовать.

Таким образом, подход «Максималистов» — создание «Общерусской газеты» как ядра объединения — заслуживает поддержки. Но только при условии, что он не превратится в самоцель. Газета — не конечный продукт, а средство. Как и кружки «Зари», как и работа в КПРФ. Все эти элементы должны быть подчинены одной цели: подготовке условий для создания революционной партии пролетариата. Без этой перспективы любая инициатива, сколь бы благородной она ни казалась, обречена на вырождение.

Мы живём в эпоху, когда левые теряют веру не в идеалы, а в собственные силы. Потому так важен каждый шаг, каждая инициатива, которая восстанавливает связь между теорией и практикой. «Общерусская газета» — один из таких шагов. Но он будет иметь значение только в том случае, если мы будем видеть за ним не просто печатный лист, а будущую партию — не мечту, а задачу, над которой мы работаем сегодня, здесь и сейчас.

Глава 3. Моя позиция по вопросам патриотизма и российской специфики

Марксизм никогда не был доктриной, пригодной «для всех времён и народов» в своём чистом, абстрактном виде. Карл Маркс и Фридрих Энгельс, а позже Владимир Ленин и Иосиф Сталин, неоднократно подчёркивали: социалистическая революция возможна лишь тогда, когда она опирается на реальные исторические, экономические и национальные условия конкретной страны. «Нельзя — это не Франция, Франция — не Германия», — писал Энгельс, и эта простая мысль должна быть ориентиром для любого марксиста, работающего на российской почве. Социализм не есть универсальная панацея, ниспосланная свыше в виде готового рецепта. Он — продукт борьбы конкретного пролетариата в конкретных условиях. И потому марксисты в России обязаны серьёзно, без демагогии и без ложного стыда, заняться вопросом российской национальной специфики — в том числе и через призму патриотизма.

Здесь возникает немедленное возражение со стороны классических интернационалистов: «Патриотизм — это буржуазная идеология! Рабочему нет Родины!» Это, конечно, цитата из «Манифеста», но её часто вырывают из контекста. Маркс и Энгельс писали это в эпоху, когда национальные движения ещё только формировались, когда пролетариат был международным по самой своей позиции, и когда главная задача — противостоять шовинизму великих держав. Но уже Ленин в своём труде «О праве наций на самоопределение» ввёл важное уточнение: интернационализм пролетариата не отрицает национальной культуры, не отрицает права народа на Родину — он отрицает шовинизм, то есть превознесение своей нации за счёт других. А в условиях многонациональной империи, каковой была и остаётся Россия, интернационализм должен проявляться не в отрицании русской нации, а в справедливом, диалектическом отношении ко всем нациям — и к титульной, и к малым.

Сегодняшняя ситуация в России — это не интернационализм, а его карикатура: многонационалочность, искусственно навязанная сверху и снизу, но всегда в ущерб русскому народу как государствообразующему. Это когда в рекламе на федеральных каналах показывают «многообразие культур», где русские — лишь один из «этносов», причём часто последний по значимости. Это когда депутаты из числа нацменьшинств позволяют себе заявлять, что узбеки — «одна из государствообразующих наций России», а русские молчат, потому что «патриотизм — это нацизм». Это когда полиция закрывает глаза на хулиганские выходки отдельных группировок мигрантов, объясняя это «культурными особенностями», в то время как русский подросток за аналогичное поведение получает реальный срок. Это не интернационализм — это национальная дискриминация в обратную сторону, и марксисты обязаны её разоблачать с той же решимостью, с которой они разоблачают эксплуатацию труда.

Но критика «многонационалочки» — лишь одна сторона медали. Другая — критика праворадикальных националистов, выступающих от имени русского народа, но не имеющих ничего общего ни с социальной справедливостью, ни с интересами трудящихся. Возьмём, к примеру, так называемую «Русскую Общину» и подобные ей структуры. Их намерения могут быть искренними — защита русских, борьба с беспределом, восстановление справедливости. Но их подход опасен: он апеллирует не к классу, а к крови; не к солидарности трудящихся всех национальностей, а к этнической исключительности. Такой подход, даже при благих намерениях, объективно ведёт к расколу пролетариата, к созданию новых линий фронта внутри самого угнетённого класса. Марксизм не может примириться с этим. Мы защищаем русский народ не как «высшую расу», а как трудящийся народ, который веками строил государство, платил налоги, воевал, работал — и сегодня страдает от той же несправедливости, что и все остальные. Но мы защищаем его вместе с башкирами, чеченцами, татарами, евреями — если они тоже трудятся, если они тоже страдают от капитализма, если они не участвуют в этническом бандитизме.

И здесь мы подходим к самому болезненному вопросу: в современной России действительно появляются этнобанды, действующие по национальному признаку, чинящие беспредел против граждан русской национальности — особенно в крупных городах, в общежитиях, на рынках, в пригородных посёлках. Это не миф, не «русский шовинизм» — это реальность, которую подтверждают как СМИ, так и повседневный опыт тысяч людей. И если марксисты молчат об этом, если они считают, что «русский — сам виноват», они теряют доверие не только русского пролетариата, но и всех тех, кто искренне верит в справедливость. Интернационализм, который защищает только «угнетённые национальности», но игнорирует угнетение русских, — это фальшивка. Настоящий интернационализм защищает всех угнетённых, независимо от паспорта и внешности.

Именно поэтому я утверждаю: для российских марксистов вопрос СВО (специальной военной операции) должен быть вторичен. Это не значит, что его нельзя обсуждать — напротив, его нужно анализировать с классовой точки зрения. Но первичен вопрос национальный — у себя дома. Пока внутри страны не будет восстановлено минимальное чувство справедливости, пока русский пролетариат будет чувствовать себя «вторым сортом» в собственной стране, пока полиция будет бояться назвать вещи своими именами, — никакая внешняя политика, никакая «борьба с фашизмом за рубежом» не принесёт плодов. Потому что народ, который не верит, что его защищают дома, не пойдёт защищать интересы государства на чужбине. И марксисты, если они хотят быть силой, а не сектой, обязаны говорить об этом открыто.

Это не отход от марксизма — это возвращение к его русской специфике. Сталин, будучи грузином, одним из первых понял: без учёта русского фактора социализм в СССР невозможен. Он восстановил русскую историю, поддержал русскую культуру, опирался на русский народ как на опору государства — не из шовинизма, а из расчёта. И это сработало. Сегодня нам нужен не «интернационализм в вакууме», а патриотизм трудящихся, основанный на защите интересов всех наций, но без лицемерного отрицания особой роли русского народа как государствообразующего. Такой патриотизм — не враг марксизма. Напротив, он — его необходимое условие в российских условиях.

Марксисты России должны быть патриотами — не в смысле слепой любви к власти, но в смысле любви к своей земле, своему народу, своей истории, своей справедливости. Они должны критиковать многонационалочку, но не скатываться в нацизм. Они должны осуждать этнобандитизм, но не превращать борьбу с ним в расовую войну. Они должны видеть в русском народе не «белого мужчину-угнетателя», а трудящийся класс, страдающий наравне со всеми — и имеющий право на защиту. Только так марксизм в России перестанет быть импортной идеологией для интеллектуалов и станет живой силой для миллионов.

Глава 4. По вопросу прав женщин и решение вопроса с РПЦ

Вопрос освобождения женщин — не периферийный, а центральный для любого подлинно революционного движения. Маркс и Энгельс уже в XIX веке понимали: невозможно построить справедливое общество, если половина человечества остаётся в состоянии экономической, социальной и идеологической зависимости. В «Происхождении семьи, частной собственности и государства» Энгельс прямо писал: «первый классовый антагонизм... совпадает с развитием противоположности между мужчиной и женщиной». Это означает, что патриархат — не «естественный порядок», а исторически сложившаяся форма классового угнетения, органически связанная с частной собственностью и государством. И потому борьба за полное равноправие полов — не «женский вопрос», а классовый вопрос.

Однако сегодня эта борьба в России оказалась зажатой между двумя деструктивными крайностями, каждая из которых, по-своему, вредит как женщинам, так и обществу в целом. Первая — либеральный феминизм, выродившийся в откровенное мужененавистничество, в идеологию обвинения всех мужчин как угнетателей, в культ индивидуального успеха за счёт разрушения солидарности. Такой «феминизм» не освобождает женщин — он ставит их в противоположность к трудящимся мужчинам, разделяя пролетариат по половому признаку, превращая борьбу за права в культурную войну, выгодную только буржуазии. Вторая крайность — псевдорелигиозный патриархат, проповедуемый отдельными кругами РПЦ и консервативными активистами, для которых женщина — прежде всего «мать, хранительница очага», а её социальная роль сводится к рождению детей и подчинению мужу. Эта модель не просто отбрасывает женщину в XIX век — она лишает её права на развитие, на труд, на политическую субъектность, превращая в биологическую функцию.

Марксист не может примкнуть ни к одной из этих крайностей. Он обязан выступать за полное равноправие полов — не как абстрактный моральный императив, а как необходимое условие социалистического строительства. Равноправие — это не «особые права для женщин», не «квоты», не «гендерные языки». Это — устранение всех форм материальной и идеологической зависимости: от экономической (низкая оплата труда, двойная нагрузка, отсутствие доступа к руководящим позициям) до культурной (патриархальные стереотипы, насаждаемые СМИ, образованием, религией). Только при социализме, когда частная собственность упразднена, а производство и воспитание коллективизированы, женщина сможет быть по-настоящему свободной. Но пока мы идём к этому, марксисты должны бороться здесь и сейчас — против дискриминации на работе, против домашнего насилия, против идеологий, которые либо превозносят женщину в «жертву», либо принижают до «родильного аппарата».

И в этой борьбе особое внимание заслуживает роль Русской Православной Церкви (РПЦ). Нет смысла отрицать: сегодня РПЦ — один из главных институтов, воспроизводящих патриархальный уклад в массовом сознании. Каждую неделю из уст то одного, то другого священника звучат измышления, достойные средневековья: женщина не должна работать, женщина обязана терпеть мужа, даже если он её избивает, «феминизм — это сатана», «аборт — хуже убийства», «рожать надо не меньше пяти». Эти заявления — не частное мнение. Они озвучиваются с амвонов, репостятся в приходских группах, цитируются в СМИ — и всё это происходит при полном безмолвии центрального руководства церкви.

Это не случайность. Это — системное бездействие. Патриархия и Синод прекрасно знают, что такие высказывания дискредитируют саму церковь в глазах миллионов верующих, особенно молодёжи. Но они предпочитают молчать, потому что любой шаг по ограничению радикальных священников означал бы признание внутреннего раскола, признание того, что церковь не едина, а состоит из враждующих лагерей: прогрессистов и фундаменталистов, патриотов и мракобесов. И потому РПЦ выбирает путь пассивной легитимации мракобесия: не одобряет прямо, но и не осуждает — значит, допускает.

Для марксистов это недопустимо. Мы не обязаны уважать религию как таковую — мы обязаны уважать верующих, но не институты, которые используют веру для подавления сознания. И потому критика РПЦ — не проявление «богохульства» или «антидуховности», а политическая необходимость. Мы можем и должны разоблачать её лицемерие: с одной стороны — риторика о «духовных скрепах», с другой — полное равнодушие к бедности, к насилию, к разрушению семьи, которое на деле вызвано ни «моральным разложением», а нищетой и отсутствием социальной поддержки. Мы можем и должны напоминать, что Христос выступал против лицемерия фарисеев, а сегодняшние священники, осуждающие женщин за аборт, но молчащие о нищете, которая его вызывает, — прямые наследники тех самых фарисеев.

Более того, марксисты должны предлагать альтернативу. Не «атеистическую мораль» — это пустой звук. А реальные социальные меры: доступное жильё для молодых семей, бесплатные ясли и детсады, достойная зарплата, поддержка одиноких матерей, борьба с домашним насилием через общественный контроль и правовую помощь. Только так можно отнять у церкви её главный козырь — монополию на «мораль». Потому что мораль, которая не обеспечивает хлеб, тепло и безопасность, — это не мораль, а идеологический гнёт.

В заключение: борьба за права женщин — это борьба за социализм. И марксист, который молчит об этом, теряет право называться марксистом. Мы против либерального феминизма, который разъединяет класс. Мы против церковного патриархата, который угнетает женщин и дискредитирует веру. Мы за материальное освобождение, за реальное равноправие, за социальную справедливость — и это наш долг.

Глава 5. Что нам делать?

Мы — марксисты. Мы — ленинцы. Это не просто ярлыки. Это заявление о принадлежности к традиции марксизма-ленинизма, которая всегда ставила во главу угла не только правильность теории, но и способность к действию, к организации, к преодолению разобщённости ради общей цели. И потому, признавая, что наша нынешняя ситуация плачевна — что мы раздроблены, что доверие между группами подорвано, что многие из нас, включая меня самого, ощущают усталость, изоляцию и даже отчуждение от того самого движения, ради которого когда-то отдавали всё, — мы не имеем права сдаваться на милость обстоятельств. Наоборот: именно в такие моменты особенно остро встаёт вопрос — что же нам делать?

Да, я писал о необходимости объединения. Писал в «Четвёртой Тактике Марксизма», писал в других не очень креативных текстах, призывал к созданию общих органов, к совместной работе, к отказу от сектантства. Но сегодня, после ухода из «Сопротивления», я вынужден признать честно: у меня нет уверенности, что это сработает именно в моём случае. Не из-за нехватки собственных идей, не из-за теоретических разногласий — а из-за той самой обособленности, в которую я оказался втянут и которая у меня выработалась. Это констатация факта. И в этой констатации — не повод к отступлению, но призыв к переосмыслению тактики на этом уровне.

Если объединение на широком уровне пока невозможно — давайте строить его на уровне того, что у нас есть и что логичнее было бы укрепить: кружка, группы, локального движения. И здесь ключевое слово — тимбилдинг. Не в том смысле,конечно, в каком его понимают всякие корпоративные тренеры, а в смысле сознательного, целенаправленного построения коллективной субъектности внутри организации. Это означает: не просто собираться, чтобы обсудить Ленина или Капитал, а работать вместе — писать, распространять, агитировать, помогать друг другу в быту, поддерживать в трудные моменты. Это означает создавать внутри группы такую атмосферу, в которой человек не чувствует себя «один против всех», а ощущает, что его усилия — часть общего дела. Иначе неизбежна диссоциация: человек остаётся формально «в организации», но внутренне уже вышел. А это — начало конца любой политической силы,какой бы большой или маленькой она ни была.

Но тимбилдинг невозможен без чёткого подхода к людям(кадрам). И здесь я хочу прямо высказаться по поводу спора, который давно идёт в левых кругах: что делать с теми, кто не вписывается в общий строй — с «отдельными», с «изгоями», с теми, кого некоторые наши собратья называют «непригодными к коллективной работе»? Стандартный ответ у наших многих левых организаций — либо изгнать, либо переучивать. Первое — это буквально капитуляция перед сложностью человеческой природы. Второе — часто переходит в форму идеологического насилия, когда человека «ломают», чтобы он соответствовал образу «идеального коммуниста», что тоже неверно в корне.

Я считаю иначе. Мы должны принимать таких людей и помогать им. Не потому, что они «правы во всех вопросах», потому что марксизм — далеко не клуб избранных, а он есть учение об освобождении всех угнетённых. А угнетение — оно не только экономическое. Оно — психологическое, социальное, экзистенциальное. Многие из тех, кто сегодня стоит в стороне, кто кажется «странноватым», «неорганизованным», «конфликтным», — на самом деле просто изранены предыдущим опытом: предательствами, срачами, идеологическими чистками, личными кризисами, либо просто имеют такой характер. Они не враги движения. Они — его потенциальные участники, которые просто не знают, как влиться.

Ленин писал, что партия должна быть сплоченной организацией, но он никогда не говорил, что туда должны входить только «идеальные» люди. Наоборот — большевики всегда работали с людьми разного уровня подготовки, разного происхождения, с разными слабостями. Главное — чтобы человек был готов работать, готов учиться, готов подчинять личные амбиции общему делу. И даже если он пока не готов — не значит, что он никогда не будет готов. Наша задача — не отсекать желающих, а вовлекать их в партработу.

Конечно, есть пределы. Если человек сознательно саботирует работу, распространяет провокации, ведёт себя деструктивно — с ним надо разговаривать, а при необходимости и принимать меры дисциплины. Но даже в таких случаях важно сохранять человеческое отношение. Потому что марксизм — это не только теория классовой борьбы, но и этика солидарности. Мы боремся ради людей. И если мы сами не способны проявлять солидарность внутри своего круга, как мы можем требовать её от всего пролетариата и человечества?

Таким образом, ответ на вопрос «что делать?» звучит так:

Не ждать чуда объединения сверху. Начинать с того, что есть — с кружка, с группы, с двоих-троих товарищей, которые готовы работать вместе.

Строить внутри коллектива тимбилдинг на основе реальной практики, а не только идеологических дискуссий. Действовать вместе — значит сближаться.

Отказаться от логики «чистки» и «переучивания» в отношении маргинализированных товарищей. Принимать их, помогать им, создавать условия, в которых они смогут включиться в общее дело.

Не уходить в отчаяние от собственной изоляции. Признать её — да. Но использовать как стимул к поиску новых форм связи, новых путей влияния, новых союзников.

Мы знаем, что исторически победа левых сил всегда начиналась не с многотысячных демонстраций, а с малых групп, которые умели держаться вместе даже в самые тёмные времена. Так было в подполье 1905 года, так было в годы реакции после поражения революции 1905-07 гг, так было в эмиграции. Сегодня мы тоже переживаем период реакции — не столько политической, сколько идеологической и организационной. И задача настоящих ленинцев — не сетовать на это, а работать в этих условиях, укрепляя связи, восстанавливая доверие, не теряя веры в то, что объединение возможно.

Даже если я сам пока не нашёл своего места — я верю, что оно есть. И верю, что другие, кто чувствует то же самое, найдут его тоже. Главное — не останавливаться. Потому что марксизм жив не тогда, когда мы спорим в чатах, а тогда, когда мы действуем вместе — даже если это действие пока ограничено стенами одного кружка. Именно из таких кружков, из таких групп, из таких человеческих связей и рождается будущая партия. А без неё — никакой социализм невозможен.

Глава 6. По вопросу экономическому

Экономическая программа марксистского движения — не набор догм, начертанных однажды и навсегда. Это живой организм, вырастающий из исторического опыта, классовой борьбы и материальных условий эпохи. Поэтому, когда мы говорим о ревизии марксизма — о его прагматичном, но принципиальном переосмыслении — экономический вопрос встаёт перед нами с особой остротой. Нужно ли менять экономическую программу? Ответ не может быть однозначным «да» или «нет». Он должен быть диалектическим: мы сохраняем суть, но пересматриваем формы; мы не отрекаемся от цели, но корректируем путь к ней. Именно в этом — суть подлинно революционного подхода, а не ревизионистского предательства.

Сегодня перед марксистами в России (и не только в ней) вырисовываются три возможные траектории пересмотра экономической программы:

1. Полный возврат к классической модели плановой экономики, но с существенным дополнением — введением автоматизации, цифровых технологий и кибернетического управления на основе современных возможностей (так называемый «социализм 2.0» или «кибер-план»).
2. Признание НЭПа (новой экономической политики) Ленина как наиболее разумного и гибкого варианта переходного периода, применимого и сегодня — с элементами рынка, но под жёстким контролем.
3. Принятие выводов Бад-Годесбергской программы (1959 г.), где социал-демократы официально отказались от цели упразднения капитализма и признали рыночную экономику «основой благосостояния» — то есть переход к социал-демократии.

Каждый из этих вариантов заслуживает анализа. Но только один из них отвечает подлинным задачам марксистского движения. Итак, разберём их по порядку.

Бад-Годесбергская программа — это не просто документ германской социал-демократии. Это точка невозврата для всего реформистского левого движения XX века. В ней был совершён окончательный разрыв с марксизмом: частная собственность на средства производства перестала считаться источником эксплуатации, а рыночная экономика — врагом пролетариата. Вместо этого рынок был признан «нейтральным инструментом», способным при грамотном регулировании служить «общему благу».

Сегодня эту логику часто пытаются привнести и в марксистскую среду под видом «реализма»: «Капитализм никуда не денется, так давайте хотя бы сделать его человечным». Это — иллюзия, и опасная иллюзия. Рыночная экономика не нейтральна. Она по своей природе — система, основанная на конкуренции, прибыли, эксплуатации труда и бесконечном росте. Она не может быть «гуманизирована» без уничтожения её сущности. Как писал Маркс, «капитал — это не вещь, а общественное отношение». И пока это отношение сохраняется, сохраняется и эксплуатация.

Более того, история показала: социал-демократия, приняв Бад-Годесбергскую программу, потеряла не только революционный потенциал, но и способность даже сдерживать капитализм. В 1990-е годы бывшие «рабочие партии» стали главными проводниками неолиберализма — приватизации, сокращения соцрасходов, гибкости рынка труда. Почему? Потому что, признав легитимность рынка, они утратили моральное и теоретическое основание для его критики. Оставалось лишь «управлять» им — а управлять рынком можно только в интересах тех, кто его контролирует: буржуазии.

Поэтому для марксистов принятие Бад-Годесбергской логики — это не «адаптация», а отказ от марксизма. Это путь в никуда — в лучшем случае к роли левой критики капитализма, в худежшем — к соучастничеству в его воспроизводстве. Мы этого не допустим.

Гораздо серьёзнее звучит аргумент в пользу НЭПа. Ведь именно Ленин, один из величайших стратегов пролетарской революции, ввёл элементы рынка, частной торговли и даже аренды мелких предприятий. И сделал он это не из слабости, а из силы: чтобы сохранить революцию, чтобы дать стране передохнуть, чтобы укрепить союз рабочих и крестьян. «НЭП — это отступление, чтобы прыгнуть дальше», — говорил он. И это была тактическая гениальность, а не отход от принципов.

Сегодняшние условия в России во многом напоминают условия начала 1920-х: экономика разрушена, пролетариат разобщён, сельское хозяйство — в кризисе, доверие к государству — минимально. В таких условиях жёсткая централизованная плановая модель, как в 1918–1920 гг., вызвала бы голод, бунты, коллапс. Поэтому НЭП сегодня — не уступка, а необходимость.

Но важно понимать: НЭП — это переходный период, а не конечная цель. Ленин никогда не считал его «идеальной моделью». Он чётко разделял:

• Командные высоты (тяжёлая промышленность, транспорт, банки, внешняя торговля) — только в руках государства.
• Мелкое производство и торговля — временно в частных руках, но под контролем.
• Кооперация — как мост от мелкотоварного производства к социализму.

Таким образом, НЭП — это не «рынок», а государственно регулируемая смешанная экономика, где рынок допускается лишь как «вспомогательное средство» в тех сферах, где прямое планирование пока неэффективно. И главное — он существует под диктатурой пролетариата, то есть при наличии революционного государства, которое может в любой момент свернуть его, если условия изменятся.

Сегодня у нас нет такого государства. Но это не значит, что идея НЭПа неактуальна. Напротив — она указывает нам на то, что в первый период после победы революции мы не должны стремиться к немедленной национализации всего. Мы должны национализировать ключевые отрасли, обеспечить продовольственную безопасность, восстановить транспорт и энергетику, а в остальном — допустить ограниченную рыночную активность, но под жёстким общественным контролем (через профсоюзы, советы, народные комиссии).

Таким образом, НЭП — это не программа на вечность, а стратегическая пауза, необходимая для укрепления социалистического ядра. И мы должны признать его разумность — но только как этап, ведущий к плановой экономике.

И вот мы подходим к третьему варианту — плановой экономике, но уже не в форме сталинской командно-административной системы, а в её обновлённом, технологически оснащённом виде. Именно он — наша конечная цель, и именно он — единственно возможная альтернатива капитализму.

Многие левые сегодня боятся слова «план». И не без оснований: опыт СССР показал, что план без демократии, без обратной связи, без учёта реальных потребностей — превращается в бюрократическую машину, производящую не товары, а отчёты. Но проблема была не в идее плана, а в форме его реализации.

Современные технологии — цифровые сети, искусственный интеллект, блокчейн, большие данные — открывают возможности, о которых в 1930-х могли только мечтать. Представим: система, где каждый гражданин может указывать свои потребности (продукты, одежда, жильё, услуги), где предприятия получают реальные данные о спросе в режиме реального времени, где ресурсы распределяются не по приказу сверху, а по алгоритму, учитывающему и производственные мощности, и экологические ограничения, и социальную справедливость. Это — не утопия. Это — кибернетический социализм, идея которого ещё в 1960-х разрабатывалась в СССР (проект «Оптимизация народного хозяйства»), в Чили (проект «Киберсин» Альенде), но была похоронена либо бюрократией, либо контрреволюцией.

Маркс писал в «К критике Готской программы», что при коммунизме «труд перестаёт быть средством к жизни и становится первой жизненной потребностью». Но чтобы труд стал такой потребностью, он должен быть освобождён от рутины, от принуждения, от эксплуатации. А это возможно только при полной автоматизации производства — то есть при таком уровне развития производительных сил, когда человеку не нужно работать по 8 часов в день, чтобы выжить. И именно плановая экономика — единственный способ направить развитие технологий не на прибыль, а на освобождение человека.

Рынок не может этого сделать. Рынок автоматизирует только то, что прибыльно. Поэтому в мире, где есть рынок, автоматизация ведёт не к сокращению рабочего дня, а к безработице, нищете и социальному взрыву. Только социалистическое планирование может направить роботов, ИИ и автоматические линии на сокращение тяжёлого труда, на повышение качества жизни, на экологическое восстановление.

Таким образом, план — не пережиток, а будущее. Но путь к нему лежит через НЭП — через переходный период, где мы укрепляем социалистический сектор, обучаем кадры, развиваем кооперацию, подавляем спекуляцию и накапливаем опыт управления. Мы не можем ввести полный план завтра — но мы можем начать строить его ядро уже сегодня.

Не третий сам по себе. Не второй сам по себе. А их диалектическое единство: НЭП как тактика, план как стратегия, автоматизация как материальная основа.

Давайте признаем НЭП разумным — но только как временную меру, необходимую для перехода. Мы отвергаем Бад-Годесберг — как предательство. И мы утверждаем план — как единственную подлинно социалистическую модель, но обновлённую технологически и демократически.

Эта позиция не противоречит классикам. Наоборот — она вытекает из них. Маркс говорил о «фазах» коммунизма. Ленин — о «переходном периоде». Сталин — о «социализме как первой фазе коммунизма». Все они понимали: нельзя перепрыгнуть ступени развития. Но и нельзя застыть на одной из них.

Сегодня наша задача — не мечтать о полной автоматизации, но и не застревать в вечном НЭПе. Наша задача — использовать гибкость НЭПа для того, чтобы построить материальные и организационные предпосылки для плана. Это означает:

• Национализацию стратегических отраслей (энергетика, металлургия, транспорт, связь);
• Развитие кооперативного сектора в сельском хозяйстве и лёгкой промышленности;
• Внедрение цифровых систем учёта и распределения уже на уровне муниципалитетов;
• Обучение кадров для управления народным хозяйством не по бумажкам, а по данным;
• Содействие развитию автоматизации в государственном секторе, а не в частном.

Только такой подход позволит избежать как авантюризма («всё национализировать завтра!»), так и реформизма («пусть рынок решает»). Только он соответствует материалистическому пониманию истории: не волей вождей, а уровнем развития производительных сил определяется возможная форма общества.

Экономическая программа марксистского движения в России должна быть реалистичной, но не уступчивой. Мы не отрицаем, что рынок пока существует. Но мы не принимаем его как вечную данность. Мы используем его слабости, чтобы строить альтернативу. И эта альтернатива — плановая экономика, оснащённая всем арсеналом современных технологий, управляемая не бюрократами, а советами трудящихся, направленная не на прибыль, а на человеческое развитие.

НЭП — наш тактический мост.
План — наш стратегический берег.
Автоматизация — наш двигатель.

И только идя по этому пути — не прыгая, но и не стоя на месте — мы сможем доказать, что социализм не только возможен, но и необходим в XXI веке как технологически передовая, демократическая, гуманистическая альтернатива миру, разрушающемуся под гнётом капитала.

Марксизм никогда не был доктриной бедности. Он — учение об изобилии, доступном всем. И только план, обновлённый временем и разумом, может сделать это изобилие реальностью.

Глава 7. О единомыслии марксистов: СВО, фетишизм внешней политики и угроза НАТО

Споры о Специальной военной операции (СВО) стали в российском левом движении своего рода идеологическим водоразделом — не потому, что эта тема сама по себе исчерпывающе определяет революционную позицию, а потому, что вокруг неё вырос своего рода фетишизм внешней политики: иллюзия, будто бы позиция по международному конфликту есть главный, если не единственный критерий «настоящего марксизма». В результате левые силы разделились на три условных лагеря: тех, кто называет СВО «империалистической агрессией» и заявляет солидарность с Украиной; тех, кто объявляет её «освободительной миссией» и выступает за Россию; и тех, кто, устав от бесконечных споров, уходит в молчание. Все три позиции — следствие одного и того же заблуждения: они абсолютизируют внешнюю политику, превращая её в судьбоносный вопрос, хотя на самом деле для российских марксистов он — второстепенный.

Настоящий марксистский подход требует иного: не участвовать в этих спорах как в схватке за «единственно верную» позицию, а перевести дискуссию на классовую и национальную почву. А для этого нужно сначала разобрать, что вообще представляют собой три «мейнстримные» точки зрения, а затем — сформулировать подлинную позицию российского марксиста.

1. «Империалистическая агрессия»
Эта позиция распространена в западных левых кругах и их российских последователях. Её суть: Россия — империалистическая держава, вторгшаяся в суверенное государство, подавляющая национально-освободительное движение украинского народа, ведущая колониальную войну. Такая точка зрения опирается на формальное применение ленинской теории империализма: любое государство, обладающее армией и ведущее войну за пределами своих границ, — империалист. Но здесь совершается грубейшая ошибка: механическое перенесение теории на новую историческую реальность.

Ленин писал о империализме в 1916 году, в эпоху колониального раздела мира, когда империализм был фазой монополистического капитала, стремящегося к экспансии за счёт слабых народов. Россия 2022 года — не Британская империя XIX века. Она — осаждённая держава, втянутая в геополитическую борьбу с блоком, который открыто ставит целью её ослабление и расчленение. Игнорировать этот контекст — значит заниматься схоластикой, а не политикой.

Более того, сторонники этой позиции, как правило, игнорируют внутреннюю классовую динамику Украины: рост национал-радикализма, репрессии против левых, ликвидацию русскоязычной культуры, превращение страны в антироссийский плацдарм НАТО. Они видят «суверенитет» там, где его давно подменили вассальной зависимостью. Их солидарность — не с украинским народом, а с киевским режимом, что делает их объективными союзниками западного империализма.

2. «Освободительная миссия»
Эта точка зрения, доминирующая в патриотических и государственных левых кругах, утверждает: СВО — это война за освобождение Донбасса, за защиту русских, за сопротивление нацизму, за сохранение исторического единства русского мира. В ней есть зерно правды: Донбасс действительно подвергался преследованиям, националистические силы в Украине набрали силу, а НАТО действительно продвигалось к российским границам. Но проблема этой позиции — в её идеологической апологетике.

Она превращает СВО в священную войну, в которую нельзя критиковать ни командование, ни цели, ни методы. Она замалчивает классовый характер конфликта: кто именно воюет? Пролетарии — за интересы олигархов? Она игнорирует тот факт, что настоящая «освободительная» война должна вестись под лозунгами социальной справедливости, а не под флагами «единства народов» или «духовных скреп». Война, не сопровождаемая революционной агитацией в тылу и на фронте, остаётся буржуазной — даже если она направлена против внешнего врага.

3. «Абсолютный нейтралитет» или «война не моё дело»
Эта позиция популярна среди тех, кто устал от идеологических баталий. Они говорят: «Мы марксисты, а не патриоты. Нам нечего делать в этой бойне. Пусть воюют буржуи — наша задача — свергнуть их всех». На первый взгляд, это выглядит как чистый интернационализм. Но на деле — это политический нигилизм. Потому что в условиях войны нейтралитет невозможен. Молчание — это выбор. И чаще всего — выбор в пользу статус-кво.

Если марксист молчит, когда его соотечественники гибнут на фронте, когда в его стране вводится мобилизация, когда СМИ навязывают шовинистическую риторику, — он теряет связь с реальностью. Он становится философом в башне из слоновой кости, а не революционером в массах. Марксизм — не уход от мира, а изменение его. И если в мире есть война, марксист обязан сказать, чья она война и чьи интересы она обслужит.

Итак, что же делать? Какова подлинная позиция российского марксиста?

Ответ прост и парадоксален: никак.

Не «за», не «против», не «нейтралитет» — а отказ от фетишизации вопроса. Потому что СВО — это внешнеполитическая авантюра буржуазного государства, в которую пролетариат втянут против своей воли, без своего сознания, без своей цели. И пока у пролетариата нет своей партии, своей программы, своего руководства — он не может превратить эту войну в свою.

Ленин в 1914–1917 гг. не призывал к «поддержке России» в Первой мировой. Он призывал к поражению своего правительства, потому что знал: только через кризис войны можно ускорить революцию. Но он делал это не из пацифизма, а из расчёта: война обостряет противоречия, и если пролетариат организован — он может использовать этот момент для захвата власти.

Сегодня у нас нет такой организации. У нас нет партии. У нас нет даже единого понимания того, какие задачи стоят перед нами внутри страны. Мы спорим о том, кто прав в Донбассе, но молчим о том, что в наших регионах закрываются заводы, растёт бедность, полиция бьёт рабочих, а полиция закрывает глаза на этнический беспредел. Мы обсуждаем, «фашистская ли Украина», но не обсуждаем, как защитить русский пролетариат от уничтожения в собственной стране.

И потому наша позиция должна быть такой: СВО — не наша война, и не наш главный вопрос. Наш главный вопрос на данный момент — внутренний: как восстановить классовое сознание, как создать адекватную партию, как защитить национальные и социальные права трудящихся у себя дома. Только когда мы решим эти задачи, мы сможем говорить о внешней политике — не как об абстракции, а как о продолжении внутренней борьбы. Это стратегическое переключение фокуса. Потому что никакая победа в Донбассе не спасёт российского рабочего от нищеты. И никакое поражение на фронте не сделает его свободным, если он не организован. Свобода рождается не на полях сражений, а в фабричных цехах, в профсоюзах, в советах.

Но есть один аспект внешней угрозы, который нельзя игнорировать — это возможность прямого военного вторжения НАТО на территорию Российской Федерации. Некоторые левые считают это «паранойей», аргументируя, что у НАТО «нет таких планов». Но история учит: империализм не останавливается перед ничем, если видит слабость. Югославия, Ирак, Ливия — все эти страны «не верили», пока танки не вошли в их города.

Лично у меня сложилась чёткая позиция: в случае прямого вторжения войск НАТО на российскую территорию все возможные силы, включая марксистов, обязаны оказать решительное сопротивление. Почему?

Потому что такая война перестаёт быть империалистической. Она становится национально-освободительной. Ибо цель вторжения — не «защита демократии», а уничтожение России как геополитического субъекта, расчленение её на части, подчинение остатков западному капиталу. А это — прямая угроза не только буржуазии, но и всему народу, включая пролетариат.

Ленин и Сталин всегда поддерживали национально-освободительные войны против колониальных держав. Они понимали: пока народ борется за свою землю, за свой язык, за своё существование — он создаёт предпосылки для будущей социальной революции. Марксист не сможет стоять в стороне, когда чужие армии идут по его улицам, убивают его соотечественников, грабят его ресурсы — даже если его собственное государство коррумпировано и антинародно.

Это не патриотизм в буржуазном смысле. Это интернационализм в его подлинном виде: защита угнетённого народа от внешнего угнетателя. И если завтра НАТО перейдёт границу — наш долг будет не в том, чтобы «поддерживать Путина», а в том, чтобы организовать народное сопротивление, которое одновременно будет бороться и с оккупантами, и с внутренней буржуазией, использующей войну для обогащения, и вообще единомыслие марксистов не означает, что все должны думать одинаково по каждому вопросу. Оно означает, что мы разделяем стратегические приоритеты. И наш главный приоритет сегодня — внутреннее строительство. Не внешняя политика, не военные лозунги, не геополитические фантазии — а организация, агитация, защита трудящихся, критика национальной несправедливости, борьба с патриархатом и религиозным мракобесием — всё то, что обсуждалось в предыдущих главах.

Мы можем спорить о СВО на досуге. Но не должны позволять этим спорам разъединять нас. Потому что настоящая угроза — не на Донбассе, а внутри нас самих: в нашем сектантстве, в нашем отрыве от масс, в нашем фетишизме внешней политики.

Российский марксист должен быть понят правильно: СВО — не его война. Но защита своей земли от прямого вторжения — его долг. И пока нет вторжения — его задача не воевать, а строить силу, которая сможет одновременно отразить внешнего врага и свергнуть внутреннего.

Именно в этом — подлинное единомыслие по этому вопросу. Не в повторении одних и тех же фраз, а в единстве действия ради общей цели: социалистической России, свободной от капитала, от национального угнетения, от войны ради чужих интересов.

Глава 8. О этическом социализме как о букве времени: стоит ли марксистам признать правоту социал-демократии?

Увы,в левом дискурсе, особенно в его западноевропейском сегменте, усилился тренд, получивший название «этического социализма». Его суть — в отказе от марксистской теории как «научного» понимания истории, классовой борьбы и экономических законов, и в переходе к пониманию социализма как морального императива, основанного на идеях справедливости, равенства, солидарности и человеческого достоинства. Эта позиция стала программной основой для большинства современных социал-демократических партий: от германской SPD до шведских социал-демократов, от британских лейбористов до французских социалистов. Их аргумент прост: «Капитализм победил. Коммунизм мёртв. Осталось лишь смягчить его края — и это и есть предел возможного».

На этом фоне левоцентристы — те, кто стоит между реформизмом и революционностью, но всё чаще склоняется к первому — обращаются к марксистам с призывом: «Пора признать, что вы проиграли. Социал-демократия — это не предательство, а наивысшая доступная форма социальной справедливости в современных условиях. Вы — анахронизм. Ваш язык устарел. Ваш метод не работает. Признайте правоту социал-демократии — и включайтесь в её проект».

Так ли это? Действительно ли марксизм — пережиток? Действительно ли социал-демократия — «самая радикальная» форма левого движения сегодня? И если да, то почему по всему миру, несмотря на крах СССР, на глобальную победу неолиберализма, на распад интернациональных связей — всё ещё существуют сотни компартий, тысячи марксистских кружков, миллионы людей, которые называют себя коммунистами?

Ответ лежит не в ностальгии, не в слепом следовании традиции, не в «наследии Коминтерна» — а в том, что марксизм есть наука, а не моральная доктрина. И именно эта научная природа делает его неуязвимым для исторических поражений — и вечным вызовом капитализму.

Этический социализм — это попытка отделить «социальную справедливость» от материальных условий её осуществления. Его сторонники говорят: «Неважно, как устроена экономика. Главное — чтобы было справедливо». В этом — его фундаментальная ошибка. Потому что справедливость не существует в вакууме. Она всегда определяется способом производства, отношениями собственности, распределением власти.

Маркс и Энгельс уже в XIX веке критиковали подобный подход. В «Святом семействе» они высмеивали французских утопистов, которые мечтали о «царстве любви», но игнорировали классовую борьбу. В «Нищете философии» Маркс писал: «Нельзя судить общество по его идеалам; наоборот, его идеалы должны быть объяснены из его материальных условий». Именно эта мысль — основа исторического материализма.

Этический социализм, напротив, напрочь переворачивает причину и следствие. Он начинает не с анализа эксплуатации, а с призыва к «добру». Он хочет, чтобы капиталисты стали «человечнее», чтобы государство стало «справедливее», чтобы рынок стал «гуманнее». Но рынок не может быть гуманным — его суть есть конкуренция, которая неминуемо ведёт к неравенству. Государство в условиях капитализма не может быть нейтральным — оно всегда служит интересам господствующего класса. А капиталист, даже самый «добрый», вынужден максимизировать прибыль — иначе он вылетит с рынка.

Таким образом, этический социализм — это идеализм в чистом виде. Он верит, что мир можно изменить через мораль, а не через материальные отношения. И потому он обречён на поражение — не потому, что его цели плохи, а потому, что его методы неадекватны реальности.

Социал-демократия XX века — особенно в её скандинавском варианте — действительно добилась впечатляющих результатов: всеобщее здравоохранение, бесплатное образование, сильные профсоюзы, прогрессивное налогообложение. Но эти достижения были возможны не вопреки капитализму, а благодаря ему. Они стали возможны в эпоху послевоенного капиталистического подъёма, когда Запад обладал монополией на мировые рынки, когда колониальные ресурсы текли в метрополии, когда угроза социализма заставляла буржуазию идти на уступки.

Сегодня эта эпоха закончилась. Глобализация, финансовый капитал, автоматизация, кризис прибыли — всё это сделало классический социал-демократический компромисс невозможным. И что сделали социал-демократы? Они предали свои идеалы. Герхард Шрёдер провёл сокращение социалки, а позже и реформы, фактически уничтожившие социальное государство в Германии. Тони Блэр превратил лейбористов чуть ли не в неоконсерваторов. Франсуа Олланд сократил социальные расходы. И это не «предательство отдельных лидеров» — это логика системы. Потому что социал-демократия, отказавшись от борьбы с частной собственностью, стала частью капиталистической системы — а значит, подчинилась её законам.

Сегодня социал-демократия — это не «радикальная справедливость», а управляемая оппозиция. Она даёт буржуазии всякую легитимность, позволяя ей говорить: «Смотрите, у нас есть левые — значит, система демократична». Но при этом она не угрожает самой основе системы — частной собственности на средства производства. И потому, когда кризис приходит, социал-демократы всегда выбирают рынок, а не народ.

Так стоит ли марксистам признавать их «правоту»? Только если мы готовы признать, что справедливость возможна внутри капитализма — а это, как показывает история, иллюзия. Таким образом, я могу сказать, что этический социализм — это не «радикальнейшая трактовка социальной справедливости», как утверждают левоцентристы. Это капитуляция перед капитализмом, замаскированная под гуманизм. Он предлагает не справедливость, а распределение крох с буржуазного стола. Он не борется с причинами неравенства, а лишь смягчает его последствия. И в условиях глобального кризиса капитализма — экологического, социального, демографического — этический социализм оказывается абсолютно бессилен.

Почему компартии до сих пор существуют?

Если бы марксизм был просто идеологией, он бы исчез после 1989-1991 гг. Ведь исчезли монархии после 1917-го, исчезли фашистские партии после 1945-го. Но марксизм не исчез. Почему?

Потому что марксизм — это наука.

Наука не умирает от поражений. Ракетная физика что-то не перестала быть наукой после того, как первые ракеты взрывались на старте. Медицина что-то не утратила смысла после эпидемий, унёсших миллионы жизней. Наука — это метод познания, основанный на наблюдении, анализе, проверке гипотез. И марксизм — это наука об классовом обществе и классовой борьбе, основанная на тех же принципах.

Маркс не «пророк», а исследователь. Он не «предсказал коммунизм», а анализировал внутренние противоречия капитализма. И эти противоречия — перепроизводство, кризисы, эксплуатация, концентрация капитала, рост неравенства — не исчезли. Напротив, они обострились. Сегодня 1% населения владеет более чем 40% мирового богатства. Роботы вытесняют миллионы рабочих. Экологический кризис угрожает самому существованию цивилизации. Всё это — не «несправедливость», а закономерные следствия капиталистического способа производства.

Именно поэтому марксизм остаётся актуальным. Не потому, что он «красив», а потому, что он объясняет. Он даёт ответы на вопросы, которые этический социализм даже не ставит: почему бедность растёт в богатых странах? Почему технологии не освобождают человека, а делают его лишним? Почему войны не прекращаются, а становятся вечными?

Марксизм не основан на моральных умозрениях. Он основан на материальном анализе реальности. Маркс не призывал к справедливости — он показал, что капитализм сам порождает условия для своей гибели. Он не мечтал о будущем — он изучил прошлое и настоящее и вывел законы их развития.

И эти законы — не устарели. Наоборот: они подтверждаются с каждой новой кризисной волной.

— Эксплуатация труда? Сегодня она глобализована, но не отменена.
— Концентрация капитала? Она достигла беспрецедентного уровня: 1% населения владеет 45% мирового богатства.
— Периодические кризисы перепроизводства? 2008, 2020 — все они подтверждают марксову теорию.

Компартии существуют не из ностальгии, а потому, что пролетариат существует. Пока есть эксплуатация — будет и сопротивление. Пока есть класс — будет и классовое сознание. Пока есть капитализм — будет и марксизм.

Что есть социал-демократия сегодня?

Левоцентристы любят говорить: «Социал-демократия дала нам всё, что у нас есть: пенсии, больницы, отпуска». Это правда. Но неполная. Пенсии и больницы были не подарком буржуазии, а завоеванием рабочего движения, которое вынудило капитализм пойти на уступки. И эти уступки были возможны только в определённых исторических условиях: после Второй мировой войны, в эпоху золотого миллиарда, когда Запад мог «купить» свой пролетариат за счёт грабежа периферии.

Но эти условия исчезли. Глобализация, автоматизация, перенос производства в Юг, исчерпание ресурсов — всё это подорвало экономическую основу социал-демократии. Буржуазия больше не может и не хочет делиться прибылью. И тогда социал-демократия, лишённая опоры в массах и идеологического ядра, превратилась в административный аппарат, управляющий нищетой, а не в силу, борющуюся за справедливость.

Сегодня социал-демократия — это не «радикальная трактовка социальной справедливости», а инструмент легитимации капитализма. Она говорит: «Да, система несовершенна, но мы её улучшим изнутри». А на деле — управляет её разрушением. Она не предлагает альтернативы. Она предлагает менеджмент кризиса.

Нет, судя по моим доказательствам, марксизм — не анахронизм.. Потому что только он предлагает целостную альтернативу миру, который разрушает себя. Социал-демократия — это попытка «починить» машину, которая построена так, чтобы ломаться. Марксизм — это предложение построить новый транспорт, в котором люди не будут винтиками, а станут хозяевами своего труда и своей жизни.

Именно поэтому компартии живы. Именно поэтому марксистские кружки множатся. Не из ностальгии, а из понимания: пока существует капитализм — будет существовать и борьба против него. И пока будет борьба — будет нуждаться в науке, а не в морали.

Глава 9. Почему социализм невозможен сегодня — и что делать, чтобы приблизить его возможность

Мы подробно разобрали проблемы: раздробленность левых сил, отсутствие единой партии, кризис классового сознания, национальные противоречия, моральный упадок, технологическое отставание, идеологический вакуум. Мы обозначили задачи: объединение марксистов, критика как правого, так и левого догматизма, работа с национальной спецификой, защита прав женщин, строительство новой экономической программы, отказ от фетишизма внешней политики, укрепление внутренней организационной культуры. Всё это — необходимые условия для возрождения социалистического движения в России. Но даже при полном согласии по этим вопросам остаётся один непреложный факт: социализм невозможен прямо сегодня. И не потому, что его идеи опровергнуты, не потому, что народ «не готов», и даже не потому, что «буржуазия слишком сильна». Социализм невозможен сегодня потому, что у пролетариата нет какой либо своей политической силы — организованной, дисциплинированной, стратегически единой.

А без такой силы любые декларации, любой даже самый правильный анализ — остаются воздухом. Поэтому вопрос не в том, «возможен ли социализм в теории», а в том, как создать условия для его практической возможности. И здесь ключевую роль играет не изоляция, а широкое союзничество — не с кем попало, но с теми, кто, пусть и не полностью разделяя марксистскую теорию, разделяет практическую волю к переменам. Прежде всего речь идёт о демократических социалистах, да и о последователях левых течений, близких к марксизму: о тех, кто, возможно, отвергает диктатуру пролетариата, но не отвергает социалистическую перспективу; кто критикует частную собственность, но не готов к разрыву; кто верит в реформы, но не верит в вечность капитализма.

Почему именно с ними? Потому что на одних коммунистах — не вытащить левое болото из глубокой задницы. Это есть прискорбный факт.
Сегодняшние марксистские группы — это в основном десятки, иногда сотни человек. Даже если каждая из них идеологически чиста, даже если каждый член с его же слов «боевой революционер», влияние на общество таких группочек стремится к нулю или равно ему. Они не представлены в профсоюзах, не имеют голоса в ведущих медиа, не участвуют в реальной политике, не способны мобилизовать массы. А массы не читают «Капитал», не знают разницы между Троцким и Сталиным, не спорят о экономике, а хотят хлеба, жилья, уважения, справедливости. И если марксисты (ну и вообще левые) не говорят с ними на понятном языке, не предлагают реальных решений, не встраиваются в их повседневную борьбу — массы пойдут за другими: за националистами, за либералами, за церковью, за государством.

Именно поэтому изоляция — это самоубийство. А союзничество — это выживание. Но не любой союз допустим. Нам не нужны идеи «единства ради единства», не нужны блоки с анархо-примитивистами, которые отвергают любой тип организации, или с либеральными феминистками, которые видят в капитализме «прогрессивную силу». Нам нужны союзники, разделяющие базовые ценности социальной справедливости, классового подхода и антикапитализма, даже если их тактические методы отличаются от наших. Среди таких союзников — демократические социалисты, левые социал-демократы, прогрессивные профсоюзные активисты, антифашисты с классовым уклоном, даже отдельные члены КПРФ, не заражённые левым консерватизмом. Это — наш широкий фронт действия, не как постоянная структура, а как тактическое объединение для конкретных целей: защита завода от приватизации, борьба с ростом тарифов, организация митинга против полицейского произвола, создание общей газеты.

Но и этого в основном недостаточно. Потому что даже широкий левый фронт, оставаясь вне системы, остаётся маргинальным. А система — это не только аппарат принуждения в виде ментовки. Это и буржуазная политика которой левые боятся как огня, это — партии, это — выборы, это — административные ресурсы. И если мы не научимся хоть как-то мизерно влиять на эту политику, мы обречены на вечное наблюдение со стороны. Здесь возникает необходимость тактики, которую многие марксисты, особенно сталинцы и маоисты, отвергают с порога: энтризм.

Да, энтризм — тактика, разработанная Троцким в 1930-е годы как метод внедрения "революционеров" в массовые социал-демократические партии с целью «переворота изнутри». И да, она имеет сложную историю: часто заканчивалась ассимиляцией энтристов, размыванием их идей, превращением в «левый хвост» буржуазной партии. Но ошибку делает не сам метод, а его применение. И в сегодняшних условиях, когда левые вне системы, когда массовые партии — даже такие антилевые, как «Единая Россия» — включают в себя десятки тысяч людей, среди которых есть недовольные, сомневающиеся, ищущие — энтризм перестаёт быть троцкистской ересью и становится прагматичной необходимостью всего движа.

Представим,что в ячейке «Единой России» в каком-нибудь промышленном городе работает инженер-ветеран, который помнит СССР, видит, как завод разворовывают, как молодёжь уезжает, как власти врут. Он — не «враг», он — потенциально сознательный элемент, но находящийся в неправильной структуре. Если мы будем только ругать его за членство в «партии жуликов», он останется там. Но если мы начнём диалог — не с позиции «ошибаешься, пролетарий», а с позиции «мы видим ту же несправедливость» — возможно, он начнёт сомневаться. Возможно, он начнёт распространять наши идеи внутри ячейки. Возможно, он уйдёт — или, что ещё лучше, увлечёт за собой других. Это — не воровство, это есть полноценное выманивание, это — полевение буржуазной среды изнутри.

Конечно, «Единая Россия» не есть социал-демократическая партия. Но и в КПРФ, и в «Справедливой России», и даже в некоторых других проектах есть огромное пространство для такой работы. И если даже 1% членов этих партий начнёт мыслить классово, это даст нам тысячи новых союзников — не в интернете, а в реальности: в горсоветах, в профкомах, в управлениях, в СМИ.

Скажут: «Но они тебя исключат!». Да, могут и исключить. Но не всех. Не сразу. И пока ты внутри — ты влияешь и ставишь вопросы, на которые нет ответа в рамках буржуазной логики. Ты заставляешь их оправдываться. А оправдываясь, они теряют авторитет. И тогда массы начинают искать альтернативу — и находят её в нас.

«Нет, это предательство!» — скажут догматики. Но предательство — не в тактике, а в результатах. Если через энтризм мы получим доступ к массам, если мы сможем перетянуть даже малую часть буржуазного электората на сторону социалистических идей — это не предательство, а победа.

Марксизм всегда был прагматичен: Ленин участвовал в Думе, Сталин заключал пакт с Гитлером (временно), Мао вёл переговоры с Чан Кайши. Все они понимали: марксисткая наука не терпит чистоты, она требует эффективности.

Именно поэтому сегодня, в условиях глубокого кризиса левого движения, нам нужны всякие методы, которые могут сработать на практике. Не ради эксперимента, а ради того, чтобы перейти Рубикон в виде нижнего интернета и интернета ВООБЩЕ, то есть нам предстоит выйти за пределы чатов, лент и кружков, в которые мы сами себя загнали. Нам нужно быть там, где люди: на заводах, в общежитиях, в поликлиниках, в школах, в партийных залах, в профсоюзных собраниях. И для этого — нужны союзники, нужны тактики, нужны компромиссы.

Но компромисс — не капитуляция. Мы не отказываемся от цели: социалистическое общество. Мы лишь признаём, что путь к нему требует определенных Марксом этапов. И первый этап, оказывается, не свержение буржуазии, а выход в люди из маргинальности. А для этого — нужен единый фронт. Не с всеми подряд левыми, но со всеми, кто готов действовать вместе. Не ради иллюзии единства, ради реального влияния.

В заключение всей статьи: социализм невозможен сегодня не потому, что он нежизнеспособен, наоборот- жизнеспособен ибо доказан путем науки, невозможен именно СЕЙЧАС потому, что мы ещё не создали силу, способную его осуществить. И эта сила не родится из чистоты догмы. Она родится из практического единства, из тактической гибкости, из готовности работать с теми, кто рядом, даже если они пока не разделяют всех наших взглядов. Потому что революция — это не дело избранных. Это дело масс. А массы объединяются не по идеологическим мемам(простите, шкила-околополиты, так мы партию не построим), а по общей борьбе.

И наша задача — не охранять всеми силами, правдами и неправдами чистоту марксизма, а превратить его в оружие масс. Для этого — нужны союзники. Для этого — нужны методы. Для этого — нужен фронт. И если мы этого не сделаем — социализм останется мечтой. А мечты, как известно, не сворачивают горы.

ИСТОЧНИКИ:

Канал "Коммунистический Путь".

Библиотека РПТ.

Канал "Коммунистическая Дружина".

Канал "Русский Социалист".

Канал "Максималист"

Текст написал:

Макс "Блэк"- редакция, текст, теоретические измышления.