О КРАСНОМ ФАШИЗМЕ

Глава 1. Красный фашизм

Понятие «фашизм» в политической теории долгое время оставалось предметом острых дискуссий. Однако среди наиболее точных и научно обоснованных определений — формулировка, предложенная Георгием Димитровым на VII Конгрессе Коминтерна в 1935 году. По его словам, фашизм — это «открыто террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических и наиболее империалистических элементов финансового капитала». Это определение подчеркивает не столько внешние атрибуты власти — парады, символику, культивирование культа личности — сколько её классовую сущность: фашизм как политическая форма, призванная защитить интересы монополистического капитала в условиях глубокого кризиса буржуазного общества, подавляя рабочее движение, уничтожая демократические завоевания и разжигая национальную и расовую ненависть.

Но что происходит, когда термин «фашизм» начинают сочетать с цветом, символизирующим социализм, революцию, борьбу за освобождение трудящихся? Что означает выражение «красный фашизм»? На первый взгляд — оксюморон. Красный — цвет пролетарской революции, флага Советской власти, международного коммунистического движения. Фашизм — его исторический антагонист, тот, против кого шли в бой интербригады, коммунисты всех стран, антифашистское сопротивление. Но термин существует. Он употребляется. И его появление — не случайность, а отражение глубоких идеологических искажений, происходящих в современном политическом дискурсе.

Отсутствие единого понимания

Прежде всего, необходимо констатировать: единообразного и общепринятого определения «красного фашизма» не существует. Термин используется разными политическими силами в совершенно противоположных смыслах, часто в целях идеологической дискредитации оппонентов.

Так, троцкисты и их последователи, начиная с 1930-х годов, активно использовали выражение «красный фашизм» для обозначения сталинизма. По их версии, СССР при Сталине будто бы превратился в тоталитарное государство, где уничтожена демократия советов, подавлена революционная инициатива масс, а партия превратилась в бюрократический аппарат, подавляющий любое инакомыслие. В этом понимании «красный фашизм» — это извращение социализма, его предательство, переход к диктатуре партийной номенклатуры, якобы аналогичной диктатуре фашистских режимов.

Однако в современной политической лексике, особенно в русскоязычном интернет-пространстве, термин «красный фашизм» всё чаще применяется к национал-большевикам, к движениям вроде НБ-88, к фигурам вроде Эдуарда Лимонова, Александра Дугина и их последователям. Здесь «красный фашизм» — это синтез левой риторики и правого содержания: использование символики пролетариата, призывов к социальной справедливости, но на фоне шовинизма, культурного мистицизма, имперской идеологии и поддержки авторитарных режимов. В этом случае «красный фашизм» — не столько обвинение в сталинизме, сколько обвинение в идеологической гибридизации, в слиянии левой лексики с фашистской сущностью.

Таким образом, перед нами два полярных употребления одного термина:

У троцкистов — «красный фашизм» = Сталин и СССР.
У левых и либералов — «красный фашизм» = нацболы и имперские мистики.

Возникает вопрос: возможно ли выйти за рамки этих идеологических клише и попытаться научно определить феномен «красного фашизма», не впадая ни в троцкистскую пропаганду, ни в либеральную демагогию?

Коммунисты, славящие своих врагов

Один из самых тревожных признаков идеологического разложения в среде тех, кто называет себя «коммунистами», — это реабилитация и прославление исторических врагов пролетариата.

Возьмём, к примеру, Коммунистическую партию Тайваня. Эта организация, несмотря на своё название, публично выражает симпатии к Чан Кайши — военному диктатору, руководившему контрреволюционной кампанией против китайских коммунистов в 1927 году, устроившему бойню в Шанхае, уничтожившему рабочие советы и подавившему революцию. Чан Кайши был опорой империализма, врагом крестьян и рабочих, агентом буржуазной контрреволюции. Тем не менее, сегодняшние «коммунисты» на Тайване восхваляют его как «национального героя», призывая к «единству» с его наследием. Это не просто ревизионизм — это отказ от классовой позиции, подмена марксистской теории националистической мифологией.

Или возьмём Геннадия Зюганова — лидера КПРФ. На протяжении многих лет он неоднократно выражал симпатии к Ивану Ильину — философу, который был изгнан из Советской России за антисоветскую деятельность, писал оды белогвардейскому движению, проповедовал «духовное возрождение» через реставрацию монархии, а в 1930-е сотрудничал с нацистской Германией, читал лекции для офицеров СС. Ильин — не просто консерватор, он — идеолог реакционного террора, враг марксизма, сторонник расовой иерархии, культурного шовинизма. Тем не менее, Зюганов не только цитирует его, но и ставил ему памятник в [redacted]. Это — не марксизм. Это — синкретизм, идеологическое смешение, при котором красная символика используется для прикрытия правых, реакционных, антиреволюционных идей.

Такие примеры заставляют задуматься: можно ли называть коммунистами тех, кто прославляет врагов революции? Кто ставит памятники тем, кто призывал к уничтожению Советской власти? Кто объединяет «красное» с «чёрным» (в прямом и переносном смысле)? Очевидно, нет. Такие люди — не коммунисты. Они — псевдокоммунисты, использующие левую риторику для продвижения правого содержания. И именно в этом контексте можно начать говорить о красном фашизме как о феномене идеологической маскировки.

Ревизионизм как предпосылка «красного фашизма»

Чтобы понять природу «красного фашизма», необходимо обратиться к рассмотрению форм ревизионизма — искажения марксизма, его приспособления к условиям капитализма, отказа от революционной перспективы.

Марксизм не терпит компромиссов с буржуазной идеологией. Любое отступление от его основ ведёт к вырождению. Основные формы ревизионизма:

Реформизм — вера в возможность постепенного, мирного преобразования капитализма в социализм через парламентские выборы, без революции. Это путь II Интернационала, путь социал-демократии, который ведёт к интеграции рабочего движения в капиталистическую систему.
Национализм — замена международной солидарности пролетариата на «национальное единство», призыв к «величию нации», «русскому миру», «духовным скрепам». Это прямой путь к шовинизму, к поддержке имперской политики, к подмене классовой борьбы национальной мифологией.
Отрицание классовой борьбы — утверждение, что «все мы вместе», что интересы рабочих и капиталистов могут быть согласованы, что государство «над классами». Это — отказ от основ марксистской теории, отрицание диалектики истории.
Идеализм — замена материалистического анализа на мистику, «духовность», «ценностную матрицу», «судьбу народов». Это — возврат к религиозному мышлению, к отказу от научного подхода к обществу.

Когда эти формы ревизионизма суммируются, возникает идеологическая структура, напоминающая фашизм — тот же культ сильной личности, та же пропаганда национального величия, та же враждебность к международному пролетариату, тот же террор в отношении инакомыслящих, только замаскированный под «социализм».

Именно здесь и проявляется феномен «красного фашизма» — как ревизионистская идеология, использующая внешние атрибуты левого движения для продвижения реакционного, антипролетарского, шовинистического и авторитарного содержания.

Необходимо чётко обозначить позицию: мы не троцкисты. Мы не признаём троцкизм как марксистское течение. Мы считаем, что Троцкий, особенно в его поздних работах, стал идеологом буржуазного ревизионизма, отрицавшего возможность построения социализма в одной стране, отрицавшего значение национального вопроса, проповедовавшего «перманентную революцию» в отрыве от конкретных условий.

Мы признаём Сталина как одного из величайших марксистов XX века, как руководителя, сумевшего сохранить и развить социалистическое государство в условиях невероятного давления, как теоретика, глубоко разработавшего вопросы диалектического и исторического материализма, как организатора победы над фашизмом.

Но признание Сталина не означает слепого поклонения. Марксизм — это не культ, а научная теория, требующая критического осмысления. И в этом контексте мы должны различать сталинизм как историческое явление и подмену сталинизма — его мифологизацию, идеологическое использование в целях оправдания авторитаризма, национализма, шовинизма.

Именно такую подмену мы и видим в некоторых «красных» движениях, которые, ссылаясь на Сталина, на деле отрицают его международизм, его борьбу с национализмом, его приверженность интернациональной солидарности. Они говорят о «социализме в одной стране», но на деле строят идеологию «русского мира», «великой державности», «духовного превосходства». Это — не сталинизм. Это — его извращение.

Бывшие марксисты — агенты капитала

Ещё один важный аспект: многие, когда-то называвшие себя марксистами, со временем становятся агентами капитала. Они переходят на службу к государству, к олигархам, к пропагандистским структурам, используя остатки левой лексики для оправдания реакционной политики.

Этот феномен хорошо описан ещё в марксистской традиции: интеллигенция может быть как революционной, так и контрреволюционной силой, в зависимости от того, на чьей стороне она встает. Когда бывший «левый» начинает проповедовать «национальную идею», «сильную власть», «необходимость жестких мер», отказываясь при этом от анализа классовых противоречий, он становится идеологическим наёмником.

Такие люди создают ложную форму сознания — иллюзию, будто бы авторитаризм, шовинизм, милитаризм могут быть «красными», «социалистическими», «прогрессивными». Они формируют идеологию подавления, маскируя её под защиту «народа», «традиции», «суверенитета».

Именно эта ложная форма сознания и является ядром «красного фашизма» — не как политического режима, а как идеологического феномена, в котором левая терминология используется для обоснования правого содержания.

«Красный фашизм» — это не режим, не государство, не историческая эпоха. Это — идеологическая патология, возникающая на пересечении ревизионизма, национализма и авторитаризма. Это — попытка сохранить власть и влияние за счёт подмены марксистской теории, за счёт отказа от классовой борьбы, за счёт апелляции к мифам, к культам, к шовинистическим стереотипам.

Это — не Сталин. Это — его карикатура, используемая теми, кто боится настоящей революции, настоящего социализма, настоящего международного пролетариата.

Изучение феномена «красного фашизма» — это не просто анализ маргинальных движений. Это — попытка защитить марксизм от его врагов, маскирующихся под друзей. Это — призыв к теоретической чистоте, к классовой честности, к отказу от компромиссов с реакционной идеологией — даже если она окрашена в красный цвет.

И мы разберем это.

Глава 2. Рассуждения

Понятие «красный фашизм», сформулированное нами в предыдущей главе, не является догмой. Оно — результат анализа, попытка теоретического осмысления реальных политических процессов, происходящих в среде тех, кто называет себя левыми, коммунистами, революционерами, но при этом систематически отступает от основ марксистско-ленинской теории. Теперь пришло время углубиться в логику формирования идеологических позиций, в движение сознания, в процесс, который мы назовём «левение и правение» — не как в биологическом смысле, а как метафору идеологического смещения.

Марксист, оправдывающий правых, сам становится правым

Один из ключевых тезисов, который мы выдвигаем: если марксист начинает оправдывать правые, реакционные, шовинистические силы, он уже не просто ошибается — он меняет свою классовую позицию. И рано или поздно это проявится не только в словах, но и в действиях, в выборе союзников, в определении врагов.

Марксизм — это не просто набор идей. Это классовая позиция, опирающаяся на материалистическое понимание истории, на признание борьбы классов как двигателя развития общества, на стремление к уничтожению эксплуатации человека человеком. Как только человек начинает смягчать оценку буржуазии, идеализировать государственный аппарат, оправдывать имперскую политику, возводить в герои контрреволюционеров — он выходит за рамки марксизма.

И здесь важно понимать: не имеет значения, как он себя называет. Можно называть себя коммунистом, ставить портрет Ленина, цитировать «Капитал» — но если на деле ты выступаешь за «единство нации» с олигархами, за «сильную власть» любой ценой, за подавление инакомыслия «ради стабильности» — ты уже не марксист. Ты — реформист, социал-патриот, или, в крайнем случае, идеолог «красного фашизма».

Именно поэтому мы утверждаем: оправдание правых ведёт к правению. Это не морализаторство. Это закономерность. Когда ты перестаешь видеть в буржуазии классового врага, когда ты начинаешь говорить о «национальных интересах» вместо «интересов пролетариата», когда ты выбираешь «суверенитет» над «интернационалом» — ты уже не на той стороне. Ты уже в стане тех, кто защищает существующий порядок — пусть даже под красным флагом.

Левение и правение — неизбежность политической динамики

В политике, как и в жизни, нет статичных позиций. Человек не может вечно оставаться на одном и том же месте. Он либо движется вперёд, либо отступает. Либо углубляется в понимание классовой борьбы, либо от неё отдаляется. В этом смысле «левение» и «правение» — не ругательства, а описательные категории идеологического движения.

«Левение» — это движение к более последовательной, революционной, интернационалистской позиции. Это отказ от компромиссов с буржуазией, углубление критики государства, развитие солидарности с угнетёнными народами, признание необходимости революции.

«Правение» — это движение в сторону национализма, реформизма, патриотизма, поддержки «сильной власти», оправдания репрессий, отказа от международной солидарности. Это не всегда происходит мгновенно. Часто — постепенно. Сначала — «тактическая поддержка», потом — «понимание», потом — «оправдание», и в итоге — полная идентификация с правыми позициями.

И это — не абстракция. Это происходит каждый день. Мы видим, как бывшие левые становятся «патриотами», как марксисты превращаются в националистов, как критики капитализма начинают защищать олигархические режимы «ради борьбы с Западом». При этом они продолжают говорить о «социализме», о «революции», о «Ленине» — но их практика всё дальше от марксизма.

Личный пример: нейтралитет, патриотизм и классовая позиция

Позвольте привести личный пример, чтобы прояснить, о чём идёт речь.

Меня не считают марксистом-ленинцем некоторые товарищи по окололевому пространству — не потому, что я отрицаю теорию, не потому, что я не читаю труды основоположников, не потому, что я отошёл от классовой борьбы. А потому, что я отношусь к так называемой Специальной Военной Операции (СВО) строго нейтрально и с пониманием.

Я не кидаюсь слюнями в «злую Россию», не ору о «фашистском режиме Путина», не называю президента оскорбительными именами. Я критикую — да, и считаю, что критика необходима. Критика — это не оскорбление. Критика — это анализ, указание на ошибки, требование отчетности. Оскорбление — это демагогия, хамство, отказ от диалога. Марксист должен критиковать — в том числе и свою страну, если она совершает ошибки. Но он не должен становиться инструментом в руках враждебной пропаганды.

При этом я — патриот России. Не в смысле шовиниста, не в смысле «Россия — сверхдержава, подчини всех», а в смысле человека, который любит свою страну, её народ, её культуру, её историю, и не хочет, чтобы её разрушали изнутри и снаружи. Я не считаю, что любовь к своей стране исключает солидарность с другими народами. Напротив — только на основе уважения к своей истории можно строить честные отношения с другими.

Но за эту позицию меня обвиняют в «правых взглядах», в «поддержке режима», в «отходе от левизны». Почему?

Потому что в определённых кругах любая попытка сохранить нейтральность, взвешенность, отказ от истерик — автоматически считается правым отклонением. Потому что в этих кругах сформировалась новая догма: «если ты не ненавидишь Путина — ты не левый». Эта догма — не марксистская. Это — политическая сектантская этика, оторванная от классового анализа.

Марксист должен смотреть не на флаг, не на имя, не на риторику, а на сущность явлений. Он должен спрашивать:

Кто является классовым врагом?
Какие силы эксплуатируют трудящихся?
Кто стоит за войной — капитал или народ?
Кто реально выигрывает от раскола, от ненависти, от дестабилизации?

Если ты, будучи «левым», становишься союзником западной пропаганды, если ты радуешься провалам своей страны, если ты видишь врага только внутри, а не в империалистических структурах — ты уже не левый. Ты — объективный агент внешнего давления, даже если искренне считаешь себя борцом за справедливость.

Кто ты есть — покажут не слова, а дела

И здесь мы подходим к главному: человек определяется не тем, что он говорит, а тем, что он делает.

Если человек на словах — коммунист, а на деле — социал-демократ, голосует за реформистов, поддерживает «умную власть», осуждает революции, боится массового движения — он не коммунист. Он — социал-демократ, пусть даже сам себя так не называет.

Если человек говорит о «пролетарской диктатуре», но на деле боится любых проявлений неповиновения, требует «порядка», поддерживает репрессии против протестующих — он не революционер. Он — идеолог буржуазного государства.

Если человек кричит о «борьбе с капитализмом», но при этом прославляет националистов, поддерживает милитаризм, оправдывает агрессию под лозунгом «великой державности» — он не марксист. Он — носитель «красного фашизма».

Мало быть коммунистом на словах. Нужно стремиться быть им на деле. Нужно учиться, бороться, ошибаться, критиковать, исправляться. Нужно быть готовым к изоляции, к непониманию, к нападкам — ради сохранения классовой честности.

Критика как основа самокритики

И в заключение — о критике. Мы уже сказали: критика — не оскорбление. Более того — критика необходима. Без критики нет развития. Без критики — догматизм, застой, вырождение.

Но критика должна быть конструктивной, обоснованной, классовой. Она должна исходить из интересов пролетариата, а не из личной неприязни, не из желания угодить западным СМИ, не из сектантской позиции «мы — единственные истинные левые».

И самое важное — критика должна включать самокритику. Марксист не тот, кто умеет обличать других. Марксист — тот, кто способен в первую очередь критиковать себя, свои ошибки, свои идеологические зыбкие места.

Именно самокритика — основа роста. Именно она позволяет не застыть, не превратиться в идеологическую мумию, не скатиться в «красный фашизм» под видом «жёсткой линии».

ТАКИМ ОБРАЗОМ:

«Левение» и «правение» — это не приговор. Это процесс. И каждый человек в нём участвует. Важно не избежать движения — это невозможно. Важно осознавать своё направление.

Если ты видишь, что твои позиции смещаются в сторону национализма, патриотизма, оправдания власти — думай. Проанализируй. Спроси себя:

Кто мой классовый враг?
Кто мои союзники?
Кто выигрывает от моей позиции?

Потому что в конечном счёте — не слова определяют, кто ты есть. Определяют твои действия, твой выбор, твоя позиция в классовой борьбе.

Глава 3. Антироссийская истерия тов. Хебранга

В современном левом дискурсе, особенно в русскоязычном интернет-пространстве, существует множество фигур, претендующих на революционность, марксистскую чёткость и «чистоту» линии. Одной из таких — и, пожалуй, одной из самых показательных — является администратор канала «Рабочий Коммунист» под ником Андрия Хебранг. Его публикации, комментарии, реакции на события, особенно про СВО, демонстрируют не столько революционный анализ, сколько глубокую идеологическую деградацию, переход от марксистских лозунгов к буржуазному пораженчеству, маскирующемуся под «интернационализм».

Рассмотрим его позицию не с точки зрения личных симпатий или антипатий, а с точки зрения классового анализа, логики марксизма-ленинизма и конечно же реальной политической ситуации. В ходе дискуссии с тов. Хебрангом выявились три ключевых пункта его ошибочной позиции:

Революционное пораженчество в условиях СВО
Идеологическая демагогия: «рашизм», «Путлер» и прочие клише
Отказ от реальной политической борьбы и обвинение оппонентов в «фашизме»

Разберём каждое из этих проявлений подробно.

Революционное пораженчество

Тов. Хебранг открыто выступает за поражение России в СВО. Он формулирует это как «революционное пораженчество» — термин, восходящий к Ленину, который в условиях Первой мировой войны призывал пролетариатам всех стран желать поражения своей буржуазии, чтобы ускорить революцию.

Однако здесь мы сталкиваемся с грубейшим подменой контекста. Ленин говорил о пораженчестве в империалистической войне между равными капиталистическими державами, где ни одна из сторон не имела прогрессивного содержания. Современный конфликт — это не равновесная борьба двух империалистических блоков. Это — сопротивление одного суверенного государства (России) давлению НАТО, который на протяжении десятилетий расширялся к востоку, включал в себя страны-сателлиты, поддерживал режимы, прямо враждебные интересам России, и в 2014 году способствовал антиконституционному перевороту на Украине.

Более того, Россия воюет в полсилы. Нет тотальной мобилизации, нет военного коммунизма, нет полного переключения экономики на военные рельсы. В то время как Украина до зубов накачана оружием, финансами, разведданными и инструкторами со стороны США, Великобритании, ЕС и других стран НАТО. Это — не «война равных», это — война на истощение, в которой Россия — не агрессор, а сторона, вынужденная защищать свои стратегические интересы.

Но даже если отвлечься от этого — пораженчество в современных условиях не ведёт к революции, а ведёт к катастрофе. Британские и американские стратеги уже не скрывают своих планов: в случае поражения России — деколонизация, расчленение, установление прозападных режимов в бывших регионах РФ. Документы, утечки, заявления — всё это указывает на то, что «победа Украины» означает не демократию, а передел территории, экономики, ресурсов в пользу западного капитала.

В таких условиях призыв к поражению России — это не революционная позиция, а объективная поддержка империалистической агрессии. Поражение России не ускорит революцию — оно уничтожит саму основу для будущей борьбы пролетариата. Разделённая, оккупированная, разоружённая страна — это не почва для социализма. Это — поле для новых репрессий, новых олигархов, новых колониальных эксплуататоров.

Таким образом, "революционное" пораженчество в 2020-х — это анахронизм, превратившийся в контрреволюционную утопию. Тот, кто призывает к поражению своей страны в условиях агрессии со стороны империалистического блока, выходит за рамки марксистской тактики и становится объективным союзником врага.

«Рашизм», «Путлер» — кликушество вместо анализа

Ещё один признак идеологического разложения у тов. Хебранга — использование клише вроде «рашизм» и «Путлер».

«Рашизм» — искусственный термин, созданный западной пропагандой для демонизации России как этноса и государства. Он подразумевает, что вся русская нация — фашистская по своей природе, что русский национализм — это нечто врождённое, патологическое. Это — расистская идеология, маскирующаяся под антитоталитаризм.

Но где в России фашистский режим?

У нас нет запрета на левые партии.
КПРФ участвует в выборах, имеет депутатов в Госдуме, выступает с критикой правительства.
Коммунистические символы не запрещены.
Нет массовых репрессий против левых, как при Пиночете, Франко или в Польше 1980-х.
Нет закона против коммунистов.

Единая Россия — не ультраправая партия. Это партия буржуазного консерватизма, правящая элита, охраняющая существующий строй. Но это не нацистская партия. Она не преследует левых за их убеждения. Она не уничтожает профсоюзы. Она не строит концлагеря.

То, что тов. Хебранг называет «рашизмом», — на деле политическая истерия, в которой любая защита России автоматически становится «фашизмом», а любая критика Запада — «пропагандой Кремля».

Использование термина «Путлер» — это не критика. Это — хамство, политическое кликушество, отказ от анализа. Да, можно критиковать Путина за реформизм, за недостаточную решительность, за компромиссы с олигархами. Но оскорбления — это не марксизм. Это — сектантская демагогия, приближающаяся к уровню западных СМИ.

Кстати, упомяну и юридический аспект: оскорбление президента в России — уголовное преступление (ст. 319 УК РФ). И если тов. Хебранг призывает к этому, то он либо вызывает репрессии против своих же сторонников, либо не понимает, что делает. В любом случае — это вредительство.

Марксист борется через агитацию, через организацию, через критику, через массовое движение. Он не полагается на оскорбления, не ждёт «освобождения» от НАТО, не превращает политику в хамство. Он использует все легальные и вообще возможные методы борьбы, чтобы усилить позиции пролетариата. И если сегодня нельзя вот прям вот открыто призывать к революции — значит, надо работать в рамках, которые есть, чтобы сохранить и укрепить рабочее движение, а не разрушать его призывами к самоубийственному пораженчеству.

КПРФ — правая партия? Анализ программы

Тов. Хебранг утверждал, что КПРФ — чуть ли не правая партия. Это — грубейшая ошибка. Да, КПРФ — реформистская партия. Она не ставит задачу свержения капитализма, не призывает к диктатуре пролетариата, не строит революционную организацию. Но реформизм — не эквивалент правизны.

Сравним: Хавьер Милей в Аргентине — это ультраправый либертарианец, сторонник тотального разгосударствления, приватизации, уничтожения профсоюзов, атеизма, неолиберальной экономики. Его программа — это прямое нападение на рабочий класс.

КПРФ же, напротив, выступает за национализацию ключевых отраслей, за восстановление социальных гарантий, за поддержку труда, за защиту советского наследия. Её программа — это левый реформизм, близкий к социал-демократии середины XX века, но никак не к ультраправому неолиберализму.

Назвать КПРФ «правой» — значит полностью отказаться от классификации по классовому признаку.

КПРФ имеет серьёзные изъяны по типу руководства. Но она — пока что единственная массовая левая сила в России. И её ослабление, её демонизация со стороны «мраксистов» вроде тов. Хебранга — работает на руку реальной правице, на руку тем, кто хочет уничтожить любые левые институты.

Тов. Хебранг — яркий пример того, как формальная ссылка на Ленина, на марксизм, на интернационализм может сочетаться с глубоко реакционной, националистически окрашенной, прозападной позицией.

Его призывы к поражению России, его использование пропагандистских клише, его демонизация КПРФ, его непонимание разницы между реформизмом и правизной — всё это указывает не на революционность, а на идеологическую дезориентацию, на подмену классового анализа эмоциональной истерикой.

Настоящий марксист не может быть союзником империализма, даже косвенно. Он не может желать расчленения своей страны, не может надеяться на «освобождение» от НАТО. Он должен стоять на стороне пролетариата, даже если тот временно обманут, даже если он поддерживает режим. Потому что задача марксиста — не уничтожить народ в войне с внешним врагом, а организовать его для борьбы с внутренним — с буржуазией.

Глава 4. О псевдомарксистах

Мы уже проанализировали крайнюю форму ложной левой позиции — антироссийское пораженчество в исполнении тов. Хебранга, политического активиста, чья риторика, несмотря на ссылки на Ленина и революцию, на деле ведёт к разрушению рабочего движения, к обособлению от народа и к объективному союзу с империалистической коалицией. Однако Хебранг — не единственный, кто маскирует свою идеологическую несостоятельность под лозунгами «марксизма». На противоположной стороне спектра, но с не меньшей опасностью для подлинного коммунистического движения, стоят псевдомарксисты — люди, которые используют термины, символы и лексику марксизма, но полностью отрицают его научный, революционный и классовый дух.

Если Хебранг — интеллектуальный, пусть и ошибочный, экстремист, то псевдомарксисты — это идеологические дилетанты, чьи взгляды часто основаны не на анализе, а на моде, эмоциях, поверхностном восприятии или прямом искажении теории. Они — апологеты «красного фашизма» не потому, что строят сложную идеологию, а потому, что подменяют марксизм чем угодно — лишь бы он выглядел «лево».

В отличие от Хебранга, который, пусть и ошибочно, пытается применять марксистские категории к современности, эти люди тупее его в три или более раз — не в оскорбительном смысле, а как констатация интеллектуальной и теоретической инфантильности. Их понимание марксизма — фрагментарное, мифологизированное, декоративное. Они не читают, не анализируют, не борются — они собирают марксизм как коллекцию стикеров.

Условно можно выделить три основных подвида псевдомарксистов, каждый из которых представляет собой отдельную форму идеологического вырождения:

1. Эстетический марксизм

— «Я люблю красные флаги, советские плакаты и "Интернационал", но не читал ни строчки "Капитала"»

Это — марксизм как стиль, как мода, как часть «готического левого» имиджа. Представители этого типа часто украшают свои профили символикой КПСС, цитируют Ленина в сторис, слушают революционные песни, но при этом не имеют ни малейшего представления о диалектическом материализме, о теории прибавочной стоимости, о классовой борьбе.

Их интерес к социализму — эстетический. Им нравится образ революции, атмосфера СССР 1930-х, визуал военных парадов, поэтика борьбы. Но они не интересуются, кто производит, кто эксплуатирует, кто владеет средствами производства. Для них «пролетариат» — это не класс, а стиль одежды. «Диктатура пролетариата» — не политическая форма, а крутое выражение для аватарки.

Такие люди никогда не вступят в партию, не пойдут на митинг, не прочитают «Государство и революцию» до конца. Они остаются в безопасной зоне — онлайн-революционерами, которые борются с капитализмом, сидя в кресле с капучино.

Именно из этой среды часто вырастают наиболее абсурдные формы «красного фашизма»: когда кумиром становится не Ленин, а Иосиф Сталин как «железный лидер», не потому что он развил теорию, а потому что «он умел управлять страной и пугал врагов». При этом классовая сущность сталинизма им неважна — важен образ силы, порядка, мощи. Это — марксизм без марксизма, левизна без левой практики.

2. Младомарксизм

— «Только Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин! Всё остальное — предательство!»

Этот тип — обратная сторона эстетического марксиста: он, возможно, читал, возможно, даже анализирует, но его марксизм застыл в 1953 году. Он признаёт только «четвёрку»: Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин. Всё, что было после, — «ревизионизм», «отход от чистоты», «предательство».

Он отвергает опыт социализма в Китае, Вьетнаме, Кубе, Корее, Албании — не потому что критически его осмыслил, а потому что не может выйти за рамки культивируемого ими канона. Для него СССР при Сталине — идеал, а любая попытка развить теорию дальше — шаг к капитализму и реакции.

Младомарксисты часто становятся идеологическими союзниками националистических и авторитарных движений, потому что их марксизм — не инструмент анализа, а догма. Они не видят различия между защитой социализма и прославлением государства любой ценой. Они не понимают, что национальная мощь — не эквивалент социальной справедливости.

Именно из этой среды появляются «красные имперцы», которые кричат «долой империализм!», но при этом требуют «вернуть все территории СССР», «сделать Россию великой», «построить сильное государство» — при этом ничего не говоря о классах, эксплуатации, международной солидарности.

Их марксизм — закрытая система, не способная к развитию. А марксизм, по определению, — открытая, критическая, саморазвивающаяся теория. Заморозка её на определённом этапе — не верность, а мумификация.

3. Антимарксисты-соцдемоподобные

— «Марксизм устарел. Нужно возвращать Маркса в социал-демократию»

Это — самый коварный тип. Он не кричит, не использует агрессивную риторику, не прославляет диктаторов. Напротив — он говорит о «гуманизме», «демократии», «новых формах борьбы». Он утверждает, что марксизм «устарел», что «диктатура пролетариата — ошибка», что «нужно строить социализм через реформы, выборы, гражданское общество».

По сути, это — возврат к Эрнесту Бернштейну, к Карлу Каутскому, к II Интернационалу — то есть к тем, кого Ленин называл «социал-шовинистами» и «центристами». Эти люди отрицают революцию, отказываются от классовой борьбы как движущей силы, заменяют материализм идеализмом.

Они заявляют: «Маркс был велик, но его идеи нужно адаптировать». На деле — они отбрасывают всё главное: теорию прибавочной стоимости, учение о государстве, диктатуре пролетариата, революционном перевороте. Остаётся только мораль, этика, «справедливость» — то есть то, что можно втиснуть в рамки капиталистической демократии.

Эти «марксисты» — объективные союзники буржуазии, потому что их программа — не уничтожение капитализма, а его «гуманизация». Они не хотят революции. Они хотят лучшего капитализма.

Именно они сегодня поддерживают «зелёные» реформы, «социальное государство», «экологический социализм» — всё, что не угрожает фундаменту частной собственности. Они — марксисты без революции, коммунисты без коммунизма.

Заключение: псевдомарксизм как питательная среда для красного фашизма

Все три типа, несмотря на различия, имеют общее: они отказываются от научного марксизма как инструмента анализа реальности. Вместо этого они предлагают:

эстетику вместо теории,
догму вместо критики,
реформизм вместо революции.

Именно в этой среде и расцветает феномен «красного фашизма» — потому что когда марксизм становится стилем, культом или моралью, его легко использовать для оправдания любого авторитарного, шовинистического, реакционного проекта.

Фашизм по Димитрову — это политика финансового капитала в условиях кризиса. Красный фашизм — это использование левой символики для прикрытия той же политики, но с другим флагом, другими лозунгами, другой аудиторией.

Поэтому борьба с красным фашизмом — это прежде всего борьба с псевдомарксизмом. Нужно очищать марксизм от мифов, от мистики, от моды, от догматизма, от реформистского вырождения.

Именно поэтому в следующих главах мы подробно разберём каждый из этих трёх типов — чтобы показать, как из благих намерений, из интереса к теме, из уважения к классикам рождается не революция, а её карикатура.

Глава 4. О псевдомарксистах

1. Эстетический марксизм

(«Я люблю атмосферу соцстран, но не читал „Капитал“»)

Это — марксизм как стиль, как визуальная эстетика. Люди этого типа обожают плакаты СССР, трёхцветные флаги, песни Визбора, советские погоны, архитектуру конструктивизма. Они снимают видео с надписями «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на фоне старого завода, но при этом не могут объяснить, что такое прибавочная стоимость, не читали ни строчки у Ленина о государстве и революции, считают, что «диктатура пролетариата» — это просто «сильная власть».

Их интерес к социализму — эмоциональный, ностальгический, культурный. Они скорее вдохновляются фильмом «Гарри Поттер и методы рационального мышления» с упоминанием «советской науки», чем изучают труды Сталина о марксизме и национальном вопросе. Они могут быть против капитализма — потому что он «уродует природу» или «портит душу», но не потому, что он основан на эксплуатации.

Этот тип особенно распространён среди молодёжи, вовлечённой в интернет-субкультуры. Они — не враги, но и не союзники. Они — декоративные левые, которые, в критический момент, скорее выберут «сильного лидера» или «национальное возрождение», чем революционную борьбу.

2. Младомарксизм

(«Только Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин. Всё остальное — предательство»)

Этот тип — обратная сторона эстетического марксизма. Он, вроде бы, серьёзен. Он читал. Он цитирует. Он знает, что такое «материализм», «эксплуатация», «империализм». Но его марксизм — закрытый, догматический, мумифицированный.

Он признаёт только классиков: Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Всё, что было после — «ревизионизм», «отклонение», «предательство». Мао? «Культ личности». Ходжим? «Национализм». Че Гевара? «Тротцкист». Фидель Кастро? «Не по Ленину». Югославия? «Социал-фашизм». Куба сегодня? «Откат».

Такой марксист отрицает развитие теории, отказывается изучать опыт других социалистических стран, не хочет понимать, что условия изменились, что новые вызовы требуют новых ответов. Он живёт в идеализированном прошлом, где всё было «чисто», а все враги — «явные».

Он часто поддерживает любые режимы, которые хоть как-то ассоциируются с «красным» прошлым, лишь бы они были «против Америки». При этом он может не замечать, как эти режимы подавляют рабочие движения, уничтожают левые партии, сотрудничают с олигархами.

Младомарксизм — это революционный консерватизм. Он хочет революции, но только той, которая уже была. Он не строит будущее — он пытается воскресить прошлое. И в этом — его трагедия и опасность: он блокирует развитие марксизма, превращает его в религию, в культ, в идеологию «красного фашизма», где догма важнее практики, а вера — важнее анализа.

3. Антимарксисты в левой оболочке

(«Марксизм устарел. Нужно возвращаться к социал-демократии»)

Этот тип — самый коварный. Он говорит на языке левых, использует термины, ссылается на Маркса, но его цель — уничтожить марксизм как революционную теорию.

Он утверждает, что марксизм «устарел», что «время революций прошло», что «капитализм можно реформировать», что «диктатура пролетариата — это ошибка», что «нужно возвращаться к идеалам Второго Интернационала». Он предлагает «новый социализм» — без классовой борьбы, без революции, без диктатуры, без партии.

По сути, он хочет вернуть Маркса в лоно социал-демократии, превратить его в философа «справедливого распределения», в теоретика «зелёной экономики», в защитника «демократических ценностей».

Это — не левые. Это бывшие левые, которые сдались. Они не могут примириться с жёсткостью марксистской диалектики, с необходимостью борьбы, с реальностью классовых антагонизмов. Они хотят «социализма без риска» — чтобы он был красивым, демократичным, безопасным. Но такой социализм — невозможен.

Именно этот тип часто становится агентом буржуазии в левых кругах. Он не призывает к капитализму открыто — он делает это тоньше: размывает понятия, уничтожает революционную перспективу, превращает левизну в благотворительность.

Именно поэтому в следующих главах мы подробно разберём каждый из этих трёх типов — чтобы показать, как из благих намерений, из интереса к левой теме, из уважения к классикам рождается не революция, а её карикатура.

Глава 5. Эстетические марксисты

Если марксизм — это научное учение о классовой борьбе, об устройстве капиталистического общества, о путях освобождения пролетариата, то эстетический марксизм — это его визуальная пародия, политическая косплей-культура, в которой символ важнее содержания, фото в Instagram — значимее анализа, а цитата без контекста — заменяет чтение.

Эстетические марксисты — это люди, для которых марксизм — не система взглядов, а эстетический выбор. Они любят красные флаги, лозунги на кириллице, черно-белые фото революционеров, плакаты с кулаками и колосками, музыку в духе «Рабочей песни» или «Internationale». Но при этом многие из них не читали ни одной книги Маркса, Ленина или Сталина до конца. Некоторые не читали ни строчки.

Их марксизм — это наружность. Это стиль жизни, как «готика», «панк» или «хиппи». Они могут носить футболки с портретом Че Гевары, ставить «Капитал» на полку как элемент интерьера, цитировать «Философские тетради» Ленина в TikTok — но при этом не понимают, что такое прибавочная стоимость, что такое диктатура пролетариата, зачем нужна партия нового типа.

Эстетика вместо теории

Для эстетического марксиста важно выглядеть левым, а не быть им. Его революция — не в умах и на заводах, а в профиле соцсети. Он не организует собрание, не ведёт агитацию, не изучает положение рабочих на местном предприятии — он делает сторис с цитатой из «Государства и революции» поверх чёрно-красного фона.

Он может с восторгом говорить о «СССР», о «плановой экономике», о «дружбе народов» — но при этом не знает, что такое Госплан, как работала система снабжения, чем отличалась колхозная система от совхозной. Он не интересуется, как в СССР решался вопрос национальностей, как организовывалась система образования, как функционировал профсоюз.

Для него СССР — это не историческая реальность, а образ, миф, ностальгическая проекция. Он любит атмосферу, музыку, визуал — но не анализирует а вылизывает экономические основы, классовые отношения, политическую борьбу внутри страны.

Именно поэтому он может с одинаковым восторгом ставить лайк и Ленину, и Сталину, и Мао, и Ким Ир Сену — не потому что понимает различия в их политике, а потому что все они — «крутые революционеры в кителе».

Эстетический марксизм — это результат культурной коммодификации революции. В эпоху, когда даже антисистемные лозунги продаются на футболках, когда «Интернационал» звучит в рекламе, когда образы Че Гевары и Сталина используются в модных коллекциях, революция превращается в декор.

Именно в этом контексте появляется новое поколение «марксистов», которые никогда не открывали «Капитал», но с уверенностью рассуждают о «диктатуре пролетариата». Они не читали ни строчки Ленина, но называют себя «ленинцами». Они не понимают, что такое прибавочная стоимость, но кричат «долой эксплуатацию!» — потому что это звучит круто.

Их марксизм — не инструмент анализа, а способ самовыражения. Он выполняет ту же функцию, что и панк-стиль, готика или хипстерство: отличить себя от «серых масс», показать, что ты «не как все», что ты «протестуешь».

Но протест против чего? Против капитализма? Против эксплуатации? Против империализма?
Нет. Чаще всего — против школы, против родителей, против «скучной реальности».

Их бунт — не классовый, а экзистенциальный. Они не хотят уничтожить буржуазное государство. Они хотят выглядеть круче в соцсетях.

Один из самых показательных симптомов эстетического марксизма — абсолютное непонимание политических реалий при активной поддержке левых лидеров.

Например, многие из них громко заявляют: «Я за Чавеса!», «Я за Сапатистов!», «Я за Корейскую Народно-Демократическую Республику!» — но при этом не могут объяснить, что такое боливарианство, как устроена власть в Запатистском национальном освободительном армии (EZLN), чем руководствуется чучхейская идеология.

Они не читали ни одного выступления Уго Чавеса, не знают, что такое «пятая республика», не понимают, как сочетались в Венесуэле выборы, советы трудящихся и национализация. Они не в курсе, что революция в Чьяпасе — это не марксистская партия, а движение коренных народов за автономию, основанное на принципах «управлять, повинуясь», а не на диктатуре пролетариата.

Но это не мешает им ставить флаг Венесуэлы в сторис, носить футболку с Че, называть себя как угодно — потому что это выглядит революционно.

Они не разобрались в теме. Они не изучили контекст. Они не понимают классовую природу этих движений. Но они чувствуют себя «левее всех», потому что поддерживают то, что, по их мнению, «борется с Америкой».

Почему они не могут понять, что такое марксизм на самом деле?

Потому что марксизм — это не набор лозунгов, а научная теория. Это — диалектический и исторический материализм, теория прибавочной стоимости, анализ государства как инструмента классового господства, понимание революции как результата объективных противоречий в развитии производительных сил и производственных отношений.

Но эстетические марксисты отвергают науку. Они не хотят учиться. Они не готовы к труду мысли. Для них марксизм — это не анализ, а эмоция. Не борьба — а ощущение праведного гнева.

Они не понимают, что марксизм требует дисциплины, требует постоянного самообразования, требует связи с рабочим классом. Они хотят быть левыми без усилий.

Именно поэтому они никогда не вступят в партию, никогда не пойдут на завод, никогда не займутся агитацией среди трудящихся. Их «борьба» заканчивается на публикации поста.

Бороться с эстетическим марксизмом не через презрение, а через обучение, вовлечение, критику. Многие из этих людей — потенциальные марксисты, если их вывести из информационного пузыря, если дать им настоящие тексты, настоящий анализ, настоящую практику.

Глава 6. О младомарксистах

Если эстетический марксист — это марксизм как мода, то младомарксист — это марксизм как религия. Для него марксизм — не развивающаяся научная теория, не инструмент анализа изменяющегося мира, а закрытая догма, застывшая в определённый исторический момент. Его библия — не «Капитал» в полном объёме, а канонизированный набор: Маркс — Энгельс — Ленин — Сталин. Всё, что вне этого квартета, — ересь. Всё, что после — предательство. Всё, что из других стран — не чисто.

Младомарксисты — это люди, которые считают, что марксизм завершился в 1953 году. Они не читают Ходжу, не изучают Мао, не интересуются опытом Дэн Сяопина, не вникают в кубинскую модель, не анализируют вьетнамские реформы. Более того — они отвергают любой иностранный опыт социализма, если он не соответствует их узкому шаблону. При этом они с пеной у рта кричат о «международовке», но на деле их интернационализм — чисто декларативный, ограниченный ссылками на Сталина и Ленина.

Самая поразительная черта младомарксистов — их полное отрицание любого опыта социализма, который не укладывается в их узкий исторический коридор. Они отвергают Китай, несмотря на то, что он — крупнейшее социалистическое государство в мире, успешно преодолевшее нищету, построившее мощную промышленность, развившее науку и технологию при сохранении руководящей роли партии. Они отвергают Вьетнам, где социализм не только выжил, но и адаптировался к новым условиям. Они отвергают Кубу, несмотря на её героическую сопротивление империализму. Они отвергают Албанию, хотя она была одной из самых последовательных антиревизионистских стран, и даже там, где были общие черты с их идеалом, они находят повод для критики.

При этом они сами ничего не читали — ни Мао, ни Хо Ши Мина, ни Фиделя, ни даже Энвера Ходжу, которого, казалось бы, должны уважать как одного из немногих, кто открыто боролся с хрущёвским ревизионизмом. Но нет — Ходжу не в каноне. Его труды не входят в «священную четвёрку». А значит — он не авторитет.

Это — не марксизм. Это — религиозный фундаментализм в левой одежде. Как средневековый богослов, отвергающий новые открытия науки, младомарксист отвергает любое развитие теории, потому что оно нарушает его догму.

Марксизм — это диалектическая теория, которая должна развиваться. Ленин развил марксизм в эпоху империализма. Мао — в условиях аграрной революции в полуколониальной стране. Ходжа — в условиях борьбы с современным ревизионизмом. Но младомарксист этого не видит. Для него истина заморожена в 1953 году. Всё, что после, — ложь.

Отрицание критики и самокритики: «Я прав, остальные — враги»

Ещё одна характерная черта младомарксистов — их полное отсутствие самокритики и неприятие чужой критики. Они не допускают мысли, что могут ошибаться. Любая попытка указать на противоречие в их логике, на устаревшее восприятие реальности, на идеологическую слепоту — воспринимается как нападение, как попытка подорвать «чистоту» марксизма.

Они не ведут дискуссий. Они обвиняют.
Они не анализируют. Они клеймят.
Они не учатся. Они отлучают.

Ты говоришь, что нужно учитывать современные условия? — «ревизионист!»
Ты цитируешь китайских теоретиков? — «модернист!»
Ты предлагаешь критически пересмотреть отдельные аспекты сталинской политики? — «антисталинист, агент ЦРУ!»

При этом они сами не занимаются ни теорией, ни практикой. Их деятельность ограничивается выпуском плакатов, перепостами цитат, участием в онлайн-дискуссиях, где они повторяют одни и те же фразы, как мантры:
— «Сталин был прав!»
— «Хрущёв — предатель!»
— «Всё после 1953 — ревизионизм!»

Но когда спрашиваешь:
— А как быть с современным империализмом?
— Как строить революцию в постиндустриальном обществе?
— Как решать национальный вопрос сегодня?

— тишина. Или ответ: «Читай Ленина!» — как будто Ленин написал инструкцию по борьбе с цифровым капитализмом. Он обвиняет. Он не анализирует ошибки — он клеймит. Каждый, кто говорит о недостатках СССР, о проблемах сталинского периода, о необходимости переосмысления тактики — сразу становится «ревизионистом», «троцкистом», «агентом ЦРУ».

При этом он сам не подвергает сомнению ни одного своего утверждения. Он не задаётся вопросом:
— А были ли ошибки в сталинском руководстве?
— А как объяснить культ личности?
— А почему СССР не смог удержать социализм после 1953 года?

Ответ всегда один: «Потому что после Сталина пришли предатели». Всё. Диалектика закончена. Вопросы закрыты.

Такой подход — не марксистский. Это — религиозный фундаментализм, где «классики» — пророки, а их тексты — непогрешимые откровения.

Особый абсурд младомарксизма проявляется в двойственном отношении к современным фигурам. С одной стороны, младомарксист отвергает любой новый теоретический вклад, считая, что никто после Сталина ничего не мог сказать ценного.

С другой стороны — он возводит Геннадия Зюганова в ранг «пятого классика», называет его «современным Лениным», ставит его портрет рядом с вождями. При этом не замечает, что Зюганов — реформист, националист, сторонник «духовных скреп» и Ильина, противник революции, критик диктатуры пролетариата.

Это — чистый идолизм, лишенный всякой логики. Младомарксист идолизирует Сталина за «железную волю», но при этом поддерживает Зюганова за «верность идее», не замечая, что КПРФ — это партия, которая десятилетиями участвует в буржуазных выборах, не ставит задачи свержения капитализма и выступает за «развитие России в рамках существующего строя».

Младомарксизм как питательная среда для красного фашизма
Именно в среде младомарксистов наиболее зрелые условия для формирования «красного фашизма».

Почему?

Потому что младомарксизм:

Отрицает международный характер марксизма, заменяя его национальным героическим мифом;
Превращает классиков в кумиров, а не в учёных;
Поддерживает государство любой ценой, лишь бы оно «выглядело по-советски»;
Склонен к культурному шовинизму, к «великодержавности», к «духовному превосходству»;
Не видит классовой борьбы внутри страны, видя только «внешнего врага».
Всё это — черты, близкие к фашизму, только перекрашенные в красный цвет. Когда младомарксист говорит: — «Россия должна быть сильной!» — «Мы против Запада!» — «Наш вождь знает лучше!» — «Критиковать нельзя — это вредит делу!»

— он уже не марксист. Он — носитель идеологии, в которой «красное» — лишь фасад, а содержание — авторитарный национализм.

Глава 7. Антимарксисты

Если эстетические марксисты — это наивные потребители левой символики, а младомарксисты — догматические хранители мумифицированной догмы, то антимарксисты в левой одежде — это самые коварные и опасные из всех. Они не просто ошибаются. Они целенаправленно разрушают марксизм изнутри, используя его термины, ссылаясь на его авторитет, но при этом отрицая его суть.

Они говорят: «Марксизм устарел».
Они заявляют: «Нужны новые подходы».
Они кричат: «Долой диктатуру пролетариата!»
Они поют: «Социализм — это не экспроприация, а справедливость!»

На первый взгляд — они «левые». На втором плане — они борются против марксизма как научной, революционной и классовой теории. Они — антимарксисты, которые маскируются под его последователей.

Их подвидов — много. Каждый из них представляет собой отдельную форму идеологического вырождения, но все они сходятся в одном: марксизм как учение о революции, классовой борьбе и уничтожении капитализма должен быть устранён — или, как они говорят, «трансформирован», «обновлён», «гуманизирован».

Рассмотрим основные разновидности.

Неотроцкисты: «революция» без пролетариата

Неотроцкисты — это потомки и идеологические наследники Льва Троцкого, но в ещё более радикально искажённой форме. Они критикуют СССР, Сталина, КПСС, КПРФ, но при этом не предлагают ничего взамен, кроме вечной «перманентной революции», которая никогда не наступает.

Они говорят о «борьбе с бюрократией», но не видят, что бюрократия — продукт капиталистических отношений, а не «ошибки управления». Они призывают к «международной революции», но не строят массовых партий, не работают с рабочими, не участвуют в борьбе за конкретные права.

Их практика — интернет-агитка, петиции, участие в буржуазных выборах под лозунгом «левого блока», то есть всё то, что Ленин называл «центризмом».

Неотроцкисты часто становятся объективными союзниками либералов, потому что их главный враг — не капитал, а «сталинизм», «авторитаризм», «однопартийность». Они борются не за уничтожение эксплуатации, а за «демократический социализм» — то есть за социализм без революции.

Их марксизм — без пролетариата, без диктатуры, без партии.
Он — без класса.

Постмарксисты — «марксизм после марксизма»

Постмарксисты — это философы, которые взяли марксистскую лексику и выкинули из неё всё марксистское. Они говорят о «гегемонии» (Ла Клау), о «дискурсе» (Фуко), о «деконструкции» (Деррида), но отрицают материализм, классовую борьбу, революцию.

Для них нет объективных законов развития общества. Есть только тексты, интерпретации, идентичности. Пролетариат — не класс, а «одна из социальных групп». Эксплуатация — не экономическая категория, а «нормативное понятие». Революция — не свержение буржуазии, а смена дискурса.

Постмарксизм — это марксизм без экономики, без государства, без борьбы. Это — революция в университетских аудиториях, где главный враг — не капитализм, а «нормативность».

Они критикуют «экономизм» марксизма, но на деле отказываются от экономики как таковой. Они говорят о «новых социальных движениях» — феминизме, экологии, ЛГБТ — но не связывают их с классовой борьбой, превращая их в фрагментированные, буржуазные реформы.

Постмарксизм — это марксизм, превращённый в гуманитарную дисциплину. Он не опасен для капитализма. Он — его украшение.

Минималисты — «социализм без социализма»

Минималисты — это левые, которые хотят «чуть меньше капитализма». Они не призывают к национализации, к диктатуре пролетариата, к революции. Они хотят чуть больше соцвыплат, чуть меньше безработицы, чуть больше «справедливости».

Их программа — социальное государство в рамках капитализма. Их идеал — Швеция 1960-х, где рабочие получали жильё, медицину, образование — но частная собственность оставалась неприкосновенной.

Они говорят: «Марксизм устарел. Нужно строить социализм через реформы». Но реформы не строят социализм. Они смягчают капитализм. А когда кризис наступает — буржуазия забирает всё назад.

Минимализм — это капитализм с человеческим лицом. И лицо это — временное.

Социал-демократы — «марксизм для избирательных урн»

Социал-демократы — самые успешные антимарксисты. Они когда-то были частью рабочего движения, но давно перешли на сторону буржуазии. Сегодня они — правительственные партии, министры, олигархи в левых костюмах.

Они цитируют Маркса, но отрицают революцию. Они говорят о «справедливости», но защищают частную собственность. Они участвуют в выборах, но никогда не ставят задачу свержения капитализма.

Соцдемы — это марксизм, превращённый в инструмент легитимации капиталистического государства. Они успокаивают рабочих, демобилизуют протест, превращают классовую борьбу в выборную кампанию.

Именно они — главные враги революционного движения внутри левой среды.

Анархо-коммунисты (анкомы) — в их современной версии

— «Государства не нужно. Но давайте поддержим партизан в горах»

Многие современные «анкомы» — не настоящие анархисты, а анархо-популисты, которые против государства, но за все его функции. Они отрицают партию, организацию, дисциплину, но при этом ожидают, что «народ сам встанет».

Они не строят организаций, не ведут агитацию, не работают с рабочими — они живут в Discord, пишут посты, мечтают о «восстании», которое никогда не наступит.

При этом многие из них поддерживают вооружённые движения, не понимая, что любое устойчивое сопротивление требует государства, армии, власти — то есть того, что они якобы отвергают.

«Марксисты по Ганди»

— «Да, я марксист. Но я верю в ненасилие»

Да, такие существуют. Есть люди, которые одновременно называют себя марксистами и последователями Ганди. Они утверждают, что эксплуатацию можно устранить через пассивное сопротивление, мораль, самоограничение.

Для них революция — это медитация, борьба — это пост, пролетариат — это все, кто «осознал».

Они не понимают, что марксизм — это теория классовой борьбы, а борьба — это конфликт, а конфликт — это насилие в условиях подавления. Они заменяют революцию на саморазвитие, а классовую солидарность — на индивидуальную чистоту.

Это — апогей искажения марксизма: когда его превращают в духовную практику для среднего класса.

Общее у всех антимарксистов

Несмотря на различия, у всех этих течений есть общая черта:
— Они отрицают революцию как необходимый этап уничтожения капитализма.
— Они отказываются от диктатуры пролетариата как формы власти.
— Они заменяют классовый анализ культурными, этическими, идентичностными или моральными категориями.
— Они считают марксизм «устаревшим» — не потому что изучили его, а потому что не поняли его.

Именно поэтому они — антимарксисты, даже если цитируют Маркса каждый день.

Глава 9. Проблема идеологии как формы ложного сознания: когда идеолог оторвался от практики

Одна из самых глубоких и трагических проблем современного левого движения — отрыв идеологии от практики. Мы видим, как тысячи людей, называющих себя марксистами, коммунистами, революционерами, постоянно производят идеологические конструкции, не имеющие ничего общего с реальной жизнью, с классовой борьбой, с условиями существования пролетариата. Они придумывают теории, строят схемы, ведут дискуссии в вакууме, как будто социализм можно вывести из силлогизмов в Telegram-чате.

Именно в этом и заключается суть идеологии как формы ложного сознания: когда идея не вырастает из практики, а навязывается ей сверху, когда теория не служит инструментом борьбы, а становится самоцелью, когда идеолог начинает жить в мире своих абстракций, оторванный от класса, чьи интересы он якобы представляет.

Идеология как ложное сознание: взгляд через марксистскую теорию

Маркс и Энгельс ещё в «Немецкой идеологии» показали: идеология — это не нейтральное отражение действительности, а искажённое сознание, соответствующее интересам господствующего класса. Но позже Ленин и другие марксисты уточнили: ложное сознание может существовать и в среде угнетённых, особенно когда рабочее движение оказывается под влиянием буржуазной идеологии, мелкобуржуазной интеллигенции, религии, национализма.

Сегодня мы сталкиваемся с новой формой ложного сознания: не просто с буржуазной идеологией, проникающей в рабочий класс, а с самостоятельным производством идеологии «левыми» — оторванной, абстрактной, декоративной.

При этом сам идеолог часто искренне считает себя революционером. Он цитирует Маркса, критикует капитализм, рисует схемы будущего общества. Но его идеология не вырастает из борьбы, не проверяется практикой, не учится на ошибках масс. Она — продукт умственного труда в одиночку, часто в условиях полной изоляции от рабочих, крестьян, трудящихся.

Мелкобуржуазное идеологическое мышление — корень ложного сознания

Почему это происходит? Потому что источником ложной идеологии является мелкобуржуазное мышление.

Мелкая буржуазия — класс нестабильный, колеблющийся между пролетариатом и буржуазией. Она не производит прибавочную стоимость, но и не эксплуатируется системно, как рабочий. Она живёт на границе, и потому её сознание — двоедушное, противоречивое, склонное к утопиям и компромиссам.

Мелкобуржуазный интеллектуал (а именно он чаще всего становится «идеологом») не привязан к производству, не вовлечён в классовую борьбу напрямую. Он может быть «против капитализма», но при этом работать на олигархическое СМИ, «бороться за народ», но жить в элитном районе, «ненавидеть государство», но ждать от него реформ.

Именно поэтому его идеология — не продукт борьбы, а продукт переживания. Он не создаёт теорию для действия, а для самоутверждения. Он не ищет путь к революции, а искомый образ «справедливого мира», который бы устроил его моральные чувства.

Такое мышление ведёт к:

Упрощению сложных процессов («всё дело в злом президенте»);
Отрицанию объективных законов («можно построить социализм без классовой борьбы»);
Культу личности («спаситель придет и всё изменит»);
Морализации политики («главное — быть честным, а не эффективным»).

Это — не марксизм. Это — мелкобуржуазная утопия, замаскированная под революционную теорию.

Марксизм — не идеология, а научно обоснованное учение

И здесь мы подходим к главному: марксизм — это не идеология в обыденном смысле слова. Это — наука.

Он не придуман «в кабинете». Он вырос из практики рабочего движения, из анализа капиталистического способа производства, из исторического опыта революций.

Марксизм — это:

Диалектический и исторический материализм — метод познания мира, основанный на признании первичности материи и движения как источника развития.
Теория прибавочной стоимости — научное объяснение механизма эксплуатации.
Учение о классовой борьбе — анализ движущих сил истории.
Теория революции и диктатуры пролетариата — программа перехода к социализму.
Пролетарский интернационализм — понимание единства рабочего класса всех стран.

Всё это — не догмы, не моральные установки, не мечты, а научные положения, проверенные практикой, уточняемые, развиваемые, но не отменяемые.

Ленин писал: «Марксизм есть не догма, а руководство к действию». Но это руководство — основано на науке, а не на вере, интуиции или эстетике.

Борьба с ложным сознанием — это не борьба с людьми, а борьба с условиями, порождающими искажённое мышление.

Чтобы преодолеть мелкобуржуазную идеологию, нужно:

Возвращать теорию к практике: марксизм должен вырастать из борьбы, а не из головы.
Обучать на основе материализма, а не идеализма: учить анализировать экономику, государство, классы.
Критиковать не за «неправильные чувства», а за неправильный анализ.
Строить партию, а не кружки: идея должна быть связана с организацией, а не с личным самовыражением.
Противостоять идеологизации марксизма, сохраняя его научный, революционный, классовый характер.

Глава 10. Отход от марксизма как следствие идеологизации: от науки — к ложному сознанию

Если в предыдущей главе мы установили, что марксизм — это научно обоснованное учение, а идеология в форме ложного сознания — её искажённое зеркальное отражение, то теперь необходимо сделать следующий шаг: показать, как происходит переход от одного к другому.

Потому что никто не становится антимарксистом с первого дня.
Никто не начинает с того, чтобы открыто отрицать прибавочную стоимость или диктатуру пролетариата.
Наоборот — большинство тех, кто в итоге уходит от марксизма, начинают с увлечения им, с искреннего стремления к справедливости, с ненависти к эксплуатации, с желания изменить мир.

Идеологизация: когда наука становится верой

Идеологизация — это процесс, при котором марксизм перестаёт быть инструментом анализа реальности и превращается в набор догм, символов, моральных установок, эмоциональных реакций.

Человек больше не изучает, как функционирует капитал.
Он восклицает: «Долой капитализм!» — и считает это достаточным.
Он не анализирует, кто правит государством.
Он провозглашает: «Государство — враг!» — и не замечает, что при этом поддерживает другое государство, только с другим флагом.

Вместо диалектики — абсолюты.
Вместо материализма — идеализм.
Вместо классового анализа — мораль, этика, «справедливость».

Марксизм перестаёт быть наукой — и становится идеологией в худшем смысле слова: формой ложного сознания, оторванной от практики, от классовой борьбы, от исторического материализма.

Именно в этот момент человек начинает отходить от марксизма — не потому что он «предал», а потому что он перестал понимать, что такое марксизм на самом деле.

Именно в этот момент он уже вышел за рамки марксизма. Он не отрёкся от него — он заменил его.

А замена всегда идёт в сторону мелкобуржуазного социализма — идеологии, которая претендует на левизну, но отражает интересы не пролетариата, а колеблющихся слоёв общества: интеллигенции, мелких собственников, служащих, крестьянства, «среднего класса».

Мелкобуржуазные социализмы: утопии вместо науки

Мелкобуржуазный социализм — это вечная альтернатива научному коммунизму. Он возникает всегда, когда рабочее движение слабо, когда нет революционной партии, когда массы ищут выход, но не находят его в классовой борьбе.

Он обещает справедливость без революции, равенство без уничтожения частной собственности, освобождение без диктатуры пролетариата. Он строится на морали, а не на анализе, на надежде, а не на организации.

Рассмотрим основные формы, в которые уходит от марксизма идеологизированный «левый»:

Эсеры (социалисты-революционеры) — мелкобуржуазный социализм

Эсеры — классический пример мелкобуржуазного социализма. Они признавали «трудовой народ», но не выделяли пролетариат как ведущий класс. Они ставили во главу угла крестьянство, землю, общину, народную мораль.

Их программа — «социализация земли», но не на основе общественной собственности, а на основе передела. Они верили, что можно построить социализм через крестьянские советы, без диктатуры пролетариата, без индустриализации, без борьбы с буржуазией как классом.

Ленин называл эсеров «мелкобуржуазными демократами», чья идеология — отражение интересов крестьянства, стремящегося к своей земле, но не к уничтожению капитализма.

Сегодняшние «аграрные социалисты», мечтающие о «возвращении к природе», «деревенской общине», «традиционным ценностям» — прямые наследники эсеров. Они критикуют индустрию, город, технологии — но не капитализм как систему. Они хотят справедливого распределения, но не переустройства производственных отношений.

Нацболы (национал-большевики) — фашизированный мелкобуржуазный социализм

Нацболы — это синтез левой риторики и правого содержания. Они говорят о «социальной справедливости», «борьбе с олигархами», «народном государстве» — но при этом ставят во главу угла нацию, империю, силу, лидерство.

Их идеология — не классовая, а национальная. Они не видят в рабочем классе субъекта революции — они видят в нём пешку в руках сильной власти. Они не борются за интернационал — они прославляют «русский мир», «духовные скрепы», «великую державу».

Нацболы — не марксисты. Это — идеологи «красного фашизма», чья база — мелкая буржуазия, разочарованная в либерализме, но не готовая к революции. Они хотят порядка, силы, величия — но не хотят классовой борьбы.

Их отход от марксизма — полный. Они используют красную символику для легитимации правого проекта.

Аграрные социалисты — романтика деревни вместо анализа

Это — разновидность эсерства XXI века. Люди, которые ненавидят город, промышленность, технологии, мечтают о «возвращении к земле», о «жизни в гармонии с природой», о «кооперативах вместо заводов».

Они критикуют капитализм — но не за эксплуатацию, а за «разрушение природы». Они предлагают альтернативу — не революцию, а уход. Вместо борьбы — бегство в деревню.

Но марксизм не предлагает отказаться от прогресса, а предлагает подчинить его интересам трудящихся. Социализм — это не возврат к прошлому, а выход в будущее, построенное на развитой технике, общественной собственности, коллективном труде.

Аграрный социализм — это мелкобуржуазная мечта о самодостаточности, которая игнорирует глобальные экономические связи, классовые противоречия, неизбежность индустрии.

Социал-демократы — реформистский мелкобуржуазный социализм

Соцдемы — самые успешные мелкобуржуазные социалисты. Они управляют странами, контролируют профсоюзы, получают миллионы голосов. Но их цель — не уничтожение капитализма, а его «человечное» управление.

Они хотят высокие налоги, пособия, образование, медицину — но не общественной собственности на средства производства, не диктатуры пролетариата, не революции.

Их база — не пролетариат, а «средний класс», служащие, специалисты, мелкие собственники. Их идеология — стабильность, порядок, демократия, компромисс.

Социал-демократия — это буржуазная левая партия, которая использует левую риторику, чтобы удержать рабочих в рамках капитализма. Она — главный оплот реформизма, главный враг революционного движения.

Либертарные социалисты (либсоциалисты, левые мютюэлисты, etc.)

Они правильно критикуют бюрократию, но отрицают необходимость переходного периода, диктатуры пролетариата, революционного государства. Они верят, что после революции сразу наступит коммунизм, что рабочие советы сами собой возьмут власть и построят рай.

Но это — наивность. Без аппарата подавления контрреволюции, без централизованного руководства, без разгрома буржуазного сопротивления — революция будет задушена. Либертарный социализм — это идеализация пролетариата и демонизация государства, что ведёт к анархии — а не к социализму.

Бухаринцы (правый уклон в ВКПБ)

Бухарин и его последователи в 1920–30-х годах выступали за «постепенное развитие социализма», за союз с кулаком, за отказ от индустриализации и коллективизации. Их лозунг — «обогащайтесь!» — был не призывом к капитализму, а выражением мелкобуржуазного духа, веры в то, что классовые противоречия можно сгладить.

Все эти вот течения — разные лица одного явления: попытки построить «социализм» без пролетариата, без Маркса, без науки.

Они объединены мелкобуржуазным сознанием — склонным к утопии, к компромиссам, к морализации, к отрыву от практики.

Но настоящий социализм — не утопия. Он — результат научного анализа и революционной борьбы.
Он — не в мечтах о добром государстве, а в уничтожении классового общества.
Он — не в лозунгах о «народе», а в организации пролетариата как класса-освободителя.

Поэтому борьба с мелкобуржуазными социализмами — не сектантство, а защита марксизма как науки. И я выступаю за МАРКСИЗМ.

Глава 11. Обо мне. Почему меня считают идеологом — и почему это ошибка

В ходе дискуссий, особенно с такими фигурами, как тов. Хебранг, а также в среде различных окололевых и псевдомарксистских кругов(привет Ефграфу!), ко мне неоднократно применялось обвинение: «он — идеолог». Это звучит как ругательство, как приговор. Мол, он не практик, не организатор, а человек, живущий в абстракциях, оторванный от классовой борьбы, создающий теории в вакууме.

Но это — ошибочное, упрощённое и, что важно, идеологизированное представление обо мне. Я не идеолог в том смысле, который мы разбирали в предыдущих главах — не как носитель ложного сознания, не как мечтатель, не как оторванный от практики теоретик. Я — марксист, стремящийся к научному осмыслению современности, к созданию практически применимой стратегии для возрождения революционного движения в условиях XXI века.

Меня считают «идеологом» не потому, что я отрываюсь от практики, а потому, что я мыслю системно, разрабатываю тактику, предлагаю концепции, которые не вписываются в привычные догматические рамки. Но разработка теории — не идеологизация. Это — необходимая часть революционной борьбы. Без теории нет сознания. Без сознания — нет организации. Без организации — нет победы.

Почему меня считают идеологом?

Основная причина, по которой меня называют «идеологом», — это моё авторство так называемой «Четвёртой Тактики», а также моё развитие концепции «постлиберализма марксизма» — двух теоретических конструкций, которые, как утверждается, отрывают меня от практики и помещают в категорию «кабинетных мыслителей».

Однако давайте разберёмся:

Четвёртая Тактика — это не утопия, не мораль, не мечта, а практическая стратегия объединения разрозненных марксистских течений в единую организационную форму — не через идеологическое подавление, не через сектантство, не через догматическое следование одной линии, а через тактический синтез, основанный на общих целях, классовой позиции и готовности к совместной борьбе.

Она предполагает:

признание многообразия марксистской мысли (в рамках научного ядра),
отказ от сектантского отлучения за тактические или исторические расхождения,
создание аффинити-групп и кружков как ячеек будущей партии,
построение Рабочей Организации на основе единства в действиях, а не в догмах.

И что важно: эта тактика уже применяется.
Она реализуется в практике таких сил, как Российская Партия Труда, в деятельности независимых марксистских кружков, в работе аффинити-групп, действующих в разных городах.
То есть — это не теория, оторванная от жизни. Это практика, осмысленная теоретически.

Если я предложил инструмент, который работает, который позволяет объединять, а не делить, который выводит людей из интернета в реальную организацию — разве это делает меня «идеологом» в негативном смысле?
Или, может быть, это делает меня теоретиком, связавшим науку с практикой?

Но то, что что-то разработано, ещё не делает его идеологией в негативном смысле слова. Марксизм никогда не был догмой. Он всегда развивался. Ленин создал новую теорию партии — его тоже обвиняли в «идеологизме». Сталин развил учение о построении социализма в одной стране — его обвиняли в «отходе от интернационализма». Но эти разработки были не отрывом от практики, а её обобщением. То же самое — с Четвёртой Тактикой. Она не придумана «в кабинете». Она — результат анализа поражений, наблюдения за расколами, понимания того, почему прежние модели — включая классический МЛМ — не работают в современных условиях. МЛМ, как теория, предполагает массовое крестьянское восстание, ведомое партией нового типа, в аграрной стране. Но Россия — не Китай 1930-х, не Перу 1980-х. У нас иная социальная структура, иное государство, иная культура борьбы. И применять шаблон МЛМ здесь — значит повторять ошибку «левых» коммунистов, которые не понимали, что формы борьбы должны соответствовать условиям, а не догмам.

Четвёртая Тактика — это не идеология, это тактический ответ на исторический вызов. Это попытка сохранить марксистское содержание, но при этом изменить форму, чтобы не погибнуть в условиях тотального давления, фрагментации левой среды, мелкобуржуазного индивидуализма и идеологического хаоса. И она работает. Не потому что я «идеолог», а потому что она основана на практике, проверена в ней, корректируется ею.

Меня также называют идеологом за мои разработки в области постлиберального марксизма — понимания того, что главный враг сегодня — не просто капитализм как экономическая система, но неолиберальный режим сознания, проникший во все сферы: образование, культуру, семью, язык. Это — не просто экономика, это система контроля через свободу, через выбор, через индивидуализм, через уничтожение коллективных форм.

Ещё один повод для обвинений — моё понятие «постлиберализма марксизма», которое я разрабатываю как ответ на гегемонию неолиберальной идеологии в левом дискурсе. Сегодня даже те, кто называет себя марксистами, мыслят категориями свободы, прав, гражданского общества, демократии — всем тем, что является ядром буржуазного либерализма. Я утверждаю: настоящий марксизм не может быть либеральным. Он — антилиберален по своей сути, потому что либерализм охраняет частную собственность, государство, эксплуатацию — под маской «свободы выбора». Постлиберализм марксизма — это возврат к классовому анализу как единственному основанию революционной борьбы, отказ от морализации, от идентичностей, от правового подхода к угнетению. Это — не новая идеология, а очищение марксизма от буржуазных наслоений, накопленных за десятилетия компромиссов.

Мои разработки — «Четвёртая Тактика», «постлиберализм марксизма» — не являются догмами. Они — этапы научного поиска, часть более широкого проекта, который я задумал как трилогию о марксизме XXI века. Сейчас я нахожусь в процессе написания второй части, где анализирую трансформацию классовой структуры в постиндустриальном обществе, роль цифрового пролетариата, новые формы эксплуатации в платформенном капитализме, возможность революционного субъекта вне традиционного завода. Это — не умозрительные построения, а попытка продолжить дело Маркса, Ленина, Сталина в новых условиях, с учётом изменений в экономике, технологиях, сознании.

Я не идеолог, потому что не создаю учения ради учения. Я не строю системы ради красного слова. Я не призываю следовать мне — я призываю думать, анализировать, бороться. Моя задача — не навязать свою позицию, а создать условия, в которых марксизм снова станет оружием классовой борьбы, а не предметом культурного потребления или сектантского спора.

То, что мои идеи используются — это не доказательство моей «идеологичности». Это — подтверждение их практической значимости. А марксизм, как учение, всегда был практикой. Он не живёт в голове. Он живёт в движении, в борьбе, в организации.

Глава 12. Окончательное выведение понятия «красный фашизм»

После анализа многочисленных искажений марксизма, разбора ложных позиций, выявления форм идеологического вырождения — от эстетического потребления до мелкобуржуазной утопии, от пораженческого радикализма до догматического культа — приходит время окончательно вывести и определить понятие «красный фашизм», не как ругательство, не как политический ярлык, а как научный термин, отражающий реальное историческое и идеологическое явление.

Красный фашизм — это ревизионизм, принявший свою радикальнейшую, систематически организованную форму. Это не просто отклонение от марксизма, а его полное обращение в свою противоположность: левая символика, революционная риторика, социалистическая терминология — всё это используется для обоснования реакционного, авторитарного, националистического и классово предательского режима. Он отрицает любое инакомыслие, преследует настоящих марксистов, уничтожает международный дух пролетариата и служит интересам буржуазии, военных элит, консервативных государственных кругов и имперской бюрократии, маскируя их под «борьбу за народ».

Это — не фаза развития социализма, не «особый путь», не «тактическая необходимость». Это — антипод социализма, его зеркальная карикатура, в которой прогрессивные чаяния трудящихся используются для укрепления реакционной власти.

Красный фашизм не появляется на пустом месте. Он возникает в условиях глубокого кризиса, когда:

традиционные буржуазные режимы теряют легитимность,
массы требуют перемен,
левое движение ослаблено, расколото, изолировано от народа,
и в вакууме появляется сила, способная захватить революционный потенциал и направить его не против капитализма, а в русло национального единства, имперского возрождения, государственного авторитаризма.

Власть при красном фашизме берёт не пролетарская партия, а левонационалистическая или псевдокоммунистическая организация, которая, используя символику классовой борьбы, на деле синтезирует класс с нацией, превращая «рабочий класс» в «народ», «эксплуатацию» — в «внешнее вмешательство», «революцию» — в «национальное пробуждение». Классовая борьба исчезает из идеологии. Вместо неё — единство всех слоёв «в борьбе за величие державы».

Это — ключевой момент: при красном фашизме нет признания объективного антагонизма между трудом и капиталом. Напротив — провозглашается «корпоративистское единство», где рабочие, предприниматели и государство «вместе строят сильное будущее». У власти могут стоять левые корпоративисты, бывшие марксисты, превратившиеся в идеологов «национального социализма», которые говорят о «плане», «справедливости», «суверенитете», но никогда — о диктатуре пролетариата, об уничтожении частной собственности, об интернациональной солюдарности.

Экономически красный фашизм не требует уничтожения капитализма. Он допускает разные формы хозяйствования:

«экономику птичьей клетки» — ограниченную частную инициативу под жёстким контролем государства,
государственный капитализм — когда крупные предприятия национализированы, но работают по логике прибыли, а не по интересам трудящихся,
плановую экономику — но не как инструмент освобождения, а как средство мобилизации ресурсов для обороны, имперского соревнования, усиления государственной мощи.

Но при этом ни в одной из этих моделей рабочие не получают реального контроля над производством. Советы, если и существуют, — декоративны. Профсоюзы — инструменты дисциплины, а не борьбы. Экономика служит не классу, а государству.

Идеологически красный фашизм отрицает коммунизм как цель. О коммунизме не говорят. Говорят только о социализме, причём о социализме как этапе укрепления нации, как системе социальной стабильности, как альтернативе западному либерализму, но не как о переходе к бесклассовому обществу. Коммунистическая перспектива вытесняется мифом о великой державе, духовных скрепах, исторической миссии народа.

При этом сохраняется внешняя форма левизны: красные флаги, лозунги о справедливости, критика «американского империализма», поддержка «освободительных движений» — но только тех, которые не угрожают имперскому порядку. Международный пролетариат заменяется «союзом народов под руководством великой державы».

Можно ли сказать, что красный фашизм способен создать новое общество? Да. Он способен создать мобилизационное, централизованное, технологически развитое государство, способное противостоять внешнему давлению, проводить масштабные проекты, обеспечивать базовую социальную защиту. Но насколько это общество будет равноправным — вопрос другой.

Потому что равноправие — не в том, чтобы все получали по «справедливой» зарплате при сохранении иерархии,
не в том, чтобы государство «заботилось» о народе,
а в том, чтобы рабочие сами управляли производством,
чтобы власть принадлежала советам,
чтобы эксплуатация была уничтожена навсегда,
чтобы человек перестал быть средством в руках государства или капитала.

Красный фашизм не ведёт к этому. Он ведёт к новой форме подавления, только в красной обёртке.

Таким образом, красный фашизм — это не марксизм, не сталинизм, не социализм в кризисе. Это — реакционная идеология, использующая прогрессивные формы для консервативного содержания. Это — ревизионизм в своей высшей, политически организованной форме, когда левая риторика становится оружием в руках тех, кто боится настоящей революции больше, чем внешнего врага.

Он не освобождает. Он мобилизует.
Он не уничтожает классы. Он их подавляет.
Он не строит коммунизм. Он его предаёт.

И только понимание этого феномена — в его полном объёме, без идеологических оправданий, без национальных мифов, без сектантских упрощений — может позволить настоящему марксизму остаться оружием освобождения, а не стать инструментом нового угнетения.