2 глава
Те’нал начал приходить в себя — медленно, будто выныривая из густой темноты. Первым до сознания добралось назойливое пиканье, потом до слуха донеслись чужие голоса. Язык был непонятен, и от этого внутри всё сжималось.
Веки казались тяжёлыми, и, когда ему всё же удалось их приоткрыть, перед глазами поплыли размытые пятна света. Те'нал моргнул, пытаясь сфокусироваться, и наконец различил фигуры — люди в странной одежде двигались вокруг, что‑то делали, переговаривались.
Паника ударила горячей волной. Те’нал дёрнулся, его руки и ноги были плотно стянуты ремнями. Когда люди заметили, что Те’нал очнулся, они начали собираться вокруг него — не толпой, но достаточно, чтобы он почувствовал себя в кольце чужих взглядов. Кто‑то тихо переговаривался на непонятном языке, кто‑то делал пометки на странных устройствах, а один из них, чуть помоложе остальных, подошёл ближе. Те'нал вжался в жёсткую поверхность, на которой лежал, инстинктивно пытаясь отодвинуться, прижал уши, зашипел — низко, угрожающе — и снова рванулся, пытаясь сорвать ремни.
Мужчина заговорил с Те’налом на ломаном языке на’ви — слова выходили корявыми, с непривычными, тяжёлыми ударениями, будто язык не хотел складываться в эти звуки. Произношение было плохим, спотыкающимся, и всё же Те’нал понимал. И от этого становилось чуть легче: среди всех чужих звуков здесь нашлось хоть что‑то своё.
— Всё хорошо… успокойся… мы не враги, — произнёс человек, глядя на него прямо, без резких движений.
Те’нал замер. Он перестал рваться, перестал шипеть, только настороженно вглядывался в лицо говорившего, выискивая в нём хоть намёк на правду.
Учёный, стоявший чуть позади, коротко кивнул, отдал приказ. Кто‑то быстро ослабил ремни. Давление исчезло, и Те’нал, не веря до конца, что его действительно отпустили, резко сел, опираясь на дрожащие руки. Он огляделся, всматриваясь в лица людей, пытаясь понять, где он, кто они, зачем всё это.
Он ощутил тяжесть на половине лица и тела — тугие, жёсткие бинты,кожа под ними горела, отзывалась болью на каждое движение.
Лишь теперь он по-настоящему осознал: он видит только одним глазом. Второй будто затянут плотной пеленой. Он медленно поднёс руку к лицу, провёл пальцами по бинтам, ощупывая их, словно пытаясь понять, что случилось.
Затем он повернул голову — и увидел своё отражение в гладкой поверхности стекла. Лицо и тело, наполовину скрытые белой тканью, чужой, холодный свет, незнакомые очертания. Он смотрел на себя и не узнавал.
— Мы… закончим твой осмотр, и тебя отпустим обратно, хорошо? — снова произнёс человек на ломаном языке на'ви. Он говорил медленно, старательно выговаривая слова, будто каждое стоило ему усилий.
— Я — Лео. Как твоё имя? Из какого ты племени?
Те’нал повернул к нему голову. В горле першило, голос вышел хриплым и тихим, будто прорвался сквозь слой пепла:
Лео чуть наклонил голову, будто стараясь не спугнуть этот хрупкий контакт, и мягко кивнул:
— Хорошо, Те’нал. Мы довезём тебя туда, чтобы тебе было легче добраться до дома.
Слова ударили неожиданно, как холодный ветер после жары.
Тут же перед глазами вспыхнула другая фраза, холодная и непреклонная : «До тех пор твои ночные полёты запрещены. Полностью. Без исключений». Голос Икейни прозвучал в памяти так ясно, будто она стояла здесь, в этой странной комнате, среди писка приборов и чужого света.
— Нет… не надо, — тихо, но твёрдо сказал Те’нал. Он сидел, опустив голову, и пальцы его то и дело касались бинтов — будто он всё ещё пытался поверить, что эта тяжесть на теле настоящая. Слова Лео о том, что он поправится, звучали где‑то рядом, но не могли заглушить другой голос — тот, что шептал внутри, холодный и безжалостный.
Лео переглянулся с коллегой — в этом коротком взгляде Те’нал уловил растерянность: люди не знали, как обращаться с тем, кто отвергает самое очевидное спасение.
— Ты едва дышишь, — тихо сказал Лео. — С такими ранами ты не пройдёшь и половины пути.
Те’нал сжал кулаки, и боль отозвалась в теле. Спорить с реальностью было бесполезно, но он не отступал.
— Я не вернусь, — произнёс он ровно. — Я ослушался Икейни. Для клана я теперь не раненый, а нарушитель. А нарушителей выгоняют.
Лео чуть нахмурился, будто искал правильные слова. Потом просто кивнул.
— Хочешь, мы приедем к Тейрангам и сообщим твоим родным, что ты жив? — Лео скользнул взглядом по бинтам, по опущенным плечам Те’нала.
— Нет, — выдохнул Те’нал. — Не надо ничего сообщать.
— Но твоя семья… они наверняка сходят с ума от неизвестности. Разве им не станет легче, если они узнают, что ты жив?
Те’нал опять сжал кулаки. Перед глазами вставали картины: Ке’ран всматривается в небо, мать спрашивает у каждого охотника: «Вы не видели Те’нала?»
— Легче не станет, — глухо произнёс он, глядя на серую стену, где плясали блики от приборов. — Они будут разочарованы. Я обещал брату, что не зайду слишком далеко, а потом полетел в темноту.
Он поднял взгляд на Лео. В нём не было ни мольбы, ни злости — только твёрдость.
— Пусть лучше думают, что я пропал. Так будет честно.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Мы не будем передавать весть. Пока не будем.
Те’нал чуть опустил плечи — напряжение немного ослабло.
— Спасибо, — прошептал он почти неслышно.
Лео кивнул, не требуя ничего взамен.
Дни шли медленно, словно тянулись, как вязкий сок из надрезанной коры — капля за каплей, без спешки, но и без надежды на скорое окончание. Те’нал отсчитывал их не по солнцу, а по простым действиям: укол, глоток лекарства, несколько шагов по полу под присмотром ассистента.
В один из вечеров, когда свет в помещении стал более тусклым, а голоса сотрудников звучали тише, Те’нал почувствовал, как силы окончательно его оставляют. Он лёг на койку, закрыл лицо руками и начал обдумывать всё: каждое своё решение, каждое слово, сказанное сегодня, и те, что остались несказанными. В темноте за сомкнутыми веками перед ним снова вставали лица — Ке’рана, матери, Икейни, — и от этого становилось тяжелее, чем от любых ран. Но вместе с тяжестью приходило и странное ощущение: он сделал выбор, и теперь ему придётся жить с ним.
