Я съем её. И убегу
Сегодня, блуждая в мире живописи, я наткнулся на полотно, изображавшее, с изысканной иронией, уютную семейную трапезу каннибалов — сцену, в которой чудовищное было облачено в форму повседневности, а ужас прикрыт маской домашнего тепла. В начале прошлого века подобные образы ещё не вызывали у европейцев отвращения; каннибализм тогда воспринимался не как кошмар, а как экзотическое кулинарное предпочтение, достойное упоминания в антропологических трактатах. Однако, глядя на эту картину, я не мог не вспомнить о тех случаях из своей практики, когда столкнулся с каннибализмом не в метафоре, а в плоти, крови и разложившихся останках — в том числе с двумя братьями, живыми и пугающе трезвыми, которые с хладнокровной откровенностью поведали, как съели своих родителей, наслаждаясь, по их словам, «неповторимым вкусом собственной плоти». На суде, когда один из них, с прищуром и ледяным блеском в глазах, прошипел сквозь стиснутые зубы, что, как только выйдет на свободу, сначала сожрёт меня, а потом — прокурора, я, признаться, сначала позволил себе иронию: еда из меня, в самом деле, никудышная, разве что жир подойдёт для жарки яичницы. Но позже, когда воспоминание вернулось, во мне поднялась тяжёлая волна беспокойства — не столько из страха, сколько от осознания, что за эти годы я стал, пожалуй, калорийнее, а значит, и кулинарно привлекательнее. К счастью, их приговорили к пожизненному заключению, и я могу спать спокойно, хотя и с лёгким ощущением, будто моё тело уже где-то занесено в чей-то личный рецепт.
Но больше всего из памяти захотел выпрыгнуть вот этот случай — не столько из-за своей жестокости, сколько из-за логики, в которой безумие обрело собственную, пугающе цельную систему. Я прибыл на место происшествия, как обычно, в гости, если можно так назвать визит в квартиру, где жизнь оборвалась в мучительном переходе от быта к ужасу. Едва переступив порог, я ощутил запах — не просто запах смерти, а сложную, почти симфоническую смесь: сначала — острый, как тухлое яйцо, затем — болотистый, земляной, и наконец — сладковато-гнилостный. Но вскоре в эту гамму вплелось нечто иное — животное, человеческое, то, что невозможно описать словами, но что мгновенно узнаёт нос, привыкший к запаху разложения. В подъезде пахло кошачьей мочой, здесь — смертью, домашним ужином и чем-то ещё, чем-то, что не укладывается в рамки обычного.
Квартира была в старом подмосковном доме, на третьем этаже, двухкомнатная «чешка» с облупившейся штукатуркой. В ванной комнате я увидел её — женщину, сидевшую в полусогнутом положении, спиной к кафелю, голова запрокинута, шея выгнута под неестественным углом, как у сломанной куклы. Лицо её было покрыто маслянистой плёнкой, натянутой на череп, будто пергамент, долгое время пролежавший в болоте. Кожа приобрела цвет прогорклого масла, с бурыми вкраплениями, словно кто-то раздавил оливки и размазал их по щекам, смешав с грязью. Веки вздулись, как пузыри, хрустя под пальцами при ощупывании; глаза, раздутые, выпирали из орбит, будто готовые выскользнуть, как жемчужины из моллюска. Нос был деформирован — кончик почернел, крылья вздулись, словно кто-то дует изнутри, надувая лицо, как мешок. Из одной ноздри свисала густая сопля цвета кофе с молоком, с прожилками крови — тело, казалось, пыталось кашлять, но уже не могло. Губы — синевато-серые, пухлые, треснувшие, вывернутые наружу, а изо рта свисал серо-зелёный язык, набухший, багрово-фиолетовый, словно кусок мяса, только что срезанный с туши. Щёки вздулись. Кожа с мелкими пузырями, которые лопались, оставляя после себя язвы — тёмные, блестящие, источающие зловонный экссудат, стекающий по подбородку. Волосы, слипшиеся, как мокрые корни, вросшие в гниющую землю, прилипли к коже, не от пота, а от жидкости, вытекшей из ушей, изо рта, из глазниц. Рот приоткрыт, нижняя губа обвисла, на ней — коричневая корка запёкшейся крови, под носом — тонкая извилистая рана, из которой вытекла тёмная струйка и застыла на подбородке. Трупное окоченение прошло — смерть наступила не менее чем двое суток назад.
Я опустился на колени. Пол был покрыт влажной плёнкой — смесью крови, слёз, пота, возможно, мочи. Включив фонарь, я направил луч на стену напротив — и увидел радиальную сеть брызг, образованную каплями разного размера, разлетевшимися под разными углами. Некоторые из них содержали пузыри — признак того, что жертва дышала во время нанесения ударов. Она была жива, как минимум первые несколько минут. Убийца бил сериями, с нарастающей силой, пока череп не начал разрушаться. Рядом с телом лежал алюминиевый баллончик от пены для бритья — деформированный, с вмятинами, покрытый кровью, остатками мозговой ткани и седыми волосами. Я поднял его — около двухсот граммов. Такой предмет при многократных ударах способен пробить височную кость, вызвать субдуральное кровоизлияние. Вскрытие подтвердит: череп разрушен в теменно-височной области, осколки кости вонзились в мозг, произошло смещение структур, переломы основания черепа, решётчатой пластинки и орбит. Смерть наступила в течение нескольких минут. На лице — множественные ушибы, особенно в области лба и скул, с разрывами кожи и гематомами. Биохимический анализ метгемоглобина подтвердит давность их образования. На тыльной стороне левой кисти — рваные раны с частичным отслоением кожи. Защитные повреждения. Она пыталась отбиться. Она видела, как сын поднимает баллончик. Она слышала звук удара — глухой, как по арбузу. Она понимала, что это конец.
На кухне запах изменился — к гниению примешивался аромат жареного мяса, лука, жира. На плите — кастрюля с прозрачной жёлтой жидкостью, в которой плавали фрагменты. Я достал пинцетом кусок — кожа, человеческая, с остатками ногтевой пластины, с подкожной жировой клетчаткой. Мышечные волокна свернулись при варке, приобрели беловатый оттенок. На соседней конфорке — сковорода с обугленными ошмётками, некоторые с прилипшими фрагментами кости. Я опознал: правая стопа. Пальцы согнуты, как в судороге. Вырезал мясо, обжарил. На столе — керамическая тарелка, на которой аккуратно, с методичной заботой, были уложены куски. Не в спешке. Не в ярости. С определённым порядком.
В морозильной камере — пакет. Внутри — фрагменты предплечья, замороженные, с кровавыми подтёками, с рваными краями. Кость была распилена с нескольких сторон, осколки торчали, как щепки. Пила использовалась неоднократно, с усилием. Не хирургическим инструментом, не мясницким ножом. Работа неумелая, но методичная.
Вскрытие в морге показало отсутствие правой верхней и правой нижней конечностей. Срезы — не хирургические. Кожа разорвана, мышцы вывернуты, сухожилия перерезаны, но не все. На краях костей — следы пилы, неровные, с множественными насечками. В мышцах по краям повреждений признаков кровотечения не было. Расчленение произошло после смерти. Гистологическое исследование подтвердило: повреждения головы — прижизненные; мягкие ткани конечностей — нет. Диагноз: некроканнибализм.
На спине — рассечения. Кто-то пытался вскрыть грудную клетку. Неудачно. Нож скользил по рёбрам, оставляя насечки. Потом — глубокий разрез вдоль позвоночника, с разрывом трапециевидных мышц и частичным обнажением позвонков. Органы брюшной полости частично выпали. Не для извлечения. Не для потребления. Работа нецеленаправленная, но нацеленная на разрушение формы тела.
Анализ унитаза показал: в каловых массах — личинки мух, зелёный налёт. Под микроскопом — поперечнополосатые мышечные волокна. Человеческие. Он съел свою мать. Генетическое исследование подтвердило.
Психиатрическая экспертиза установила: параноидная шизофрения в стадии обострения, бред преследования, слуховые галлюцинации, идеи отношения. Мужчина, 38 лет, не принимал нейролептики девять месяцев. Жил с матерью — вдовой, бывшей учительницей — в квартире площадью сорок квадратных метров. Она контролировала его жизнь: режим, лекарства, контакты. Он был её больным ребёнком, зависимым, изолированным, с ранней социальной дезадаптацией. Голоса в голове говорили: «Она тебя убьёт. Она — не мать. Она — паразит. Вырви её из себя». Он вырвал. Не пистолетом. Не ножом. Он вырвал её, съев. «Я хотел спрятать мать в своей голове, съев её. Теперь её больше нет. Я съем её. И убегу», — сказал он спокойно, с лёгкой улыбкой. В глазах — пустота. Ни раскаяния, ни страха.
Я закрыл блокнот, где сделал пометку: «Матрицид. Некроканнибализм. Параноидная шизофрения. Необратимо». Никого не спасли, только зафиксировали, как разум может сломаться в тишине обычной квартиры, где пахнет пеной для бритья, жареной плотью и забытым лекарством. На кухонном столе — открытый пакет макарон «Спагетти №5». Рядом — соль, пустая бутылка оливкового масла. На стене — календарь. «Приём у врача. Не забыть таблетки» — перечёркнуто красным. Под раковиной — пустой флакон от оланзапина. В ванной — мочалка, ещё влажная. Как будто она только что закончила мыться. Как будто через секунду встанет и скажет: «Ужин на плите».
Этот случай остался в памяти не из-за жестокости, а из-за логики — логики безумия, где убить оказывается недостаточно. Нужно включить другого в себя, поглотить, сделать частью своей плоти, чтобы он больше не кричал, не смотрел, не существовал. Но он ошибался. Потому что, когда ты съел свою мать, она навсегда остаётся внутри — не как воспоминание, не как голос, а как плоть, как гниющая, неразложимая часть тебя самого.