Том 2, Глава 5
Раздался звонок. Занавес поднялся. Тёмно-красные шторы поползли в стороны под редкие хлопки.
Голос рассказчика эхом разнёсся по спортзалу:
— Давным-давно жил старец, которого прозвали Такэтори-но Окина[1]. Он рубил бамбук, приносил его домой, искусно плёл корзины да решета, тем и зарабатывал на жизнь. Звали его Сануки-но Мияцуко.
[1]: Такэтори-но Окина — букв. «Старик, добывающий бамбук».
Вступление прозвучало быстрее, чем на репетициях, но вскоре рассказчик справился с волнением.
Под этот голос на сцене появился Окина — его играл Аки-кун. Выйдя слева, он неспешно зашагал вперёд, сжимая в руке картонный тесак.
В нарисованных зарослях светился лишь один бамбуковый стебель. По легенде, при первой встрече рост принцессы составлял всего три суна — около девяти сантиметров, — поэтому сейчас в дело вступила кукла, которую собственноручно смастерил Мотидзуки-сэмпай.
Спит кукольная Кагуя с весьма милым личиком. Изначально она была безликой, но Мори-сэмпай стало её жаль, и Мотидзуки-сэмпай вышил кукле глазки и нос.
— Ух ты, вот так диво! Подумать только, в светящемся бамбуке сыскался такой чудный младенец.
Аки-кун чеканил реплики в точности как на репетициях. Если вспомнить нашу первую читку по ролям, теперь он играл куда естественнее. Даже не верилось, что это тот самый парень, который недавно лязгнул передними зубами о пластиковую бутылку.
Я же вслушивалась в его голос, складывая бельё почти в самом центре сцены.
В нашем «Сказании о резчике бамбука: Новом переводе» декорации не меняются. Слева от зрителей раскинулись бамбуковые заросли, нарисованные на листах пенопласта, а плоский помост в центре изображает дом Окины. Чтобы наглядно показать это разделение пространства, я находилась на сцене с самого начала.
Когда Мотидзуки-сэмпай впервые выдал мне это указание, я грешным делом подумала — издевается. Но сейчас, во время выступления, у нас вряд ли нашлось бы время выискивать метки на сцене[2], так что решение оказалось верным.
[2]: Отметки на полу сцены для определения позиций актёров и декораций.
Обычно светящейся лентой размечают места для декораций, чтобы ориентироваться в темноте. Но поскольку декорации мы не меняли, лента служила подсказкой для актёров: где стоять и куда идти. На репетициях Мотидзуки-сэмпай то и дело расхаживал по сцене, командуя: «лепи сюда, теперь вон туда», так что я выучила все метки наизусть.
И хотя я слегка ушла в свои мысли, действие на сцене шло своим чередом. Мои руки, усердно складывающие бельё, мелко дрожали.
«Держись», — подбадривала я себя.
— Ну что ж, отнесу-ка я это дитя домой. То-то старуха удивится.
Бережно прижимая к себе кукольную Кагую, Окина возвращается домой. Я выхожу ему навстречу.
Первая реплика безумно важна. Не преувеличу, если скажу, что от этой единственной фразы зависит всё. Держись!
У стоящего передо мной Аки-куна густые тени и подчёркнуто высокий нос. Сценический макияж бросается в глаза.
— Я дома. Погляди-ка, старуха! Этот младенец появился прямо из бамбука.
— Ох, старик. Фто это за милая девочка?
В зале раздались смешки: я прикусила язык на первой же фразе. Смеялись по-доброму, но легче от этого не стало. Меня накрыло жгучим стыдом, лицо вспыхнуло.
До этого момента мне удавалось не замечать зрителей, но сейчас я кожей почувствовала устремлённые на меня взгляды. Десятки людей, затаив дыхание, неотрывно следили за сценой.
Наверняка в зале сидят Сато-сан, Ёсии-кун, друзья Сунао и те, чьих имён я даже не знаю. Запоздалое осознание ударило по нервам, кончики пальцев закололо.
Несмотря на все долгие репетиции, мои следующие реплики вышли скомканными. В душе я уныло плелась, но внешне, как и требовал сценарий, просто ушла за кулисы.
Там меня поджидал Мотидзуки-сэмпай, застывший в грозной позе Нио[3]. Впрочем, вряд ли он собирался читать мне нотации. Просто руководитель труппы наблюдал отсюда за происходящим.
[3]: Поза Нио — уверенная стойка с широко расставленными ногами и руками на бёдрах, отсылающая к позе статуй грозных божеств-стражей Нио.
Услышав мои извинения, облачённый в роскошные императорские одежды Мотидзуки-сэмпай лишь удивлённо заморгал. Затем, словно что-то вспомнив, кивнул и вынес вердикт:
— Да нормально всё. Залу же зашло.
Неужели и правда? Раз руководитель так говорит, хочется ему верить. Всё ещё расстроенная, я выглядывала на сцену из-за спины сэмпая, готовясь к следующему выходу.
Шло время, и всего за несколько месяцев принцесса Кагуя превратилась в прекрасную девушку. Под слова рассказчика на сцене появилась Мори-сэмпай в роли Кагуи.
Третьегодки в первых рядах наверняка заранее сговорились: стоило ей выйти, как они хором грянули: «Морири-и-ин!». До меня даже донеслось тихое «и-и, раз!», по которому они синхронизировали крик.
Мори-сэмпай ничего не сказала, лишь грациозно улыбнулась, как и подобает настоящей принцессе. По залу тут и там прокатились восхищённые вздохи: «Какая красивая…»
Впрочем, спектакль шёл гладко.
Зал особенно оживился во время боевой сцены, на которой так настаивала Рит-чан.
— Вы, ничтожные букашки, вьющиеся вокруг принцессы Кагуи! Я проломлю вам черепа Каменной чашей Будды!
— Что ты вякнул?! Тогда я выколю тебе глаза Жемчужной ветвью с горы Хорай!
— Какие варвары! Я сожгу вас всех дотла! За себя не боюсь, ведь на мне Одеяние из шкуры огненной мыши!
— Сам ты варвар! Я задушу тебя Жемчужиной с драконьей шеи!
— Эм-м, а у меня Раковина ласточки... И ч-что же мне с ней делать?
Битва пяти женихов вызывала у зрителей гомерический хохот. Одержимые желанием жениться на Кагуе, они выглядели невероятно нелепо, дубася друг друга драгоценными сокровищами, добытыми с таким трудом.
Подогретые вспышками прожекторов и бодрящей боевой музыкой, зрители радостно хлопали, не отрывая глаз от сцены.
Этот балаган одним махом обрывают слова принцессы Кагуи. Женихи, чью ложь разоблачила одна-единственная фраза, с позором ретируются один за другим. На сцене остаётся лишь одинокая, опечаленная принцесса.
Кагуя настаивает, что ни за кого не пойдёт замуж. В этот момент на неё обращает внимание император. При первой встрече они друг другу не понравились, но постепенно прониклись симпатией и начали обмениваться письмами.
Тем не менее, принцесса по-прежнему жила в усадьбе стариков. Старик со старухой осознали, что их величайшее счастье — это спокойная жизнь втроём. Однако принцесса Кагуя скрывала одну тайну.
— Дедушка, бабушка… Я прибыла с Луны. Я хочу навсегда остаться на Земле. Но… я должна, во что бы то ни стало, вернуться обратно.
Старик ошеломлён и не может вымолвить ни слова. Старуха, не скрывая смятения, произносит:
— Ох, принцесса Кагуя… Почему ты вдруг заговорила о возвращении на Луну?
— Я — жительница Лунной столицы. В ночь полнолуния за мной явятся посланники с небес. Сбежать от них невозможно.
— Принцесса Кагуя… С того самого дня, как я нашёл тебя в светящемся бамбуке, мы берегли тебя как зеницу ока. Ты выросла великолепной девушкой и принесла нам столько счастья. Я не позволю внезапно отнять тебя! Я во что бы то ни стало тебя защищу!
— Я бы тоже хотела остаться с вами, но… что бы мы ни делали, нам не выстоять против лунных жителей.
Наши взгляды с принцессой встретились.
Я посмотрела в её влажные глаза, и в груди вдруг вспыхнуло озарение.
Но на сцене я не имела права говорить от себя. Сейчас я — старуха. Я могла лишь произносить реплики из сценария да слегка импровизировать.
Слова Кагуи, пропитанные полным смирением, разожгли огонь в сердце старика. Он бросается к Императору с мольбой во что бы то ни стало защитить принцессу.
Император выводит свои войска навстречу посланникам Луны. Мотидзуки-сэмпай в роли императора отважно обращается прямо к зрителям:
— Храбрые сыны Ямато, объединим же силы и защитим принцессу Кагую! Мы не отдадим её каким-то лунным посланникам! Верно я говорю?!
«Почему император так пылко смотрит на нас?» — озадаченные зрители именно в этот момент всё понимают. Свет незаметно зажёгся, ярко осветив весь зал. Спортзал превратился в поле финальной битвы, а зрители обернулись доблестными воинами императора, каждый из которых стоит тысячи.
Стоило императору бросить клич, как зрители в едином порыве вскинули кулаки. Воля каждого слилась в общем стремлении защитить принцессу.
Посланников с Луны, прибывших в ночь полнолуния, изображал слепящий луч прожектора, бьющий прямо с потолка.
Голос посланника озвучивал рассказчик. Отсутствие физического облика и эффект эхо, превращавший слова в глас с небес, заставляли остро почувствовать — людям с этой силой не совладать.
Изначально мы пошли на это лишь из-за нехватки актёров, но решение оказалось идеальным.
— Кх… почему? Стоит мне увидеть этот свет и услышать голос, как силы покидают моё тело…
Император бессильно оседает на пол. Зрители-солдаты тоже подыгрывали: вяло хватались за головы, а кто-то даже картинно сползал со стульев.
Лампы в спортзале гасли одна за другой, словно всё вокруг заволакивало густыми облаками. Остался лишь ослепительный столб света, льющийся сверху.
— Ах, нет... Если так пойдёт и дальше, принцессу Кагую заберут.
— Ваше Величество, всё в порядке. Я возвращаюсь на Луну. Пожалуйста, не забывайте меня.
В слезах принцесса Кагуя покидает Землю. Она возвращается на Луну. Тоскливая, печальная, но прекрасная история расставания подходит к концу...
Наблюдая, как она тихо шагает к свету прожектора, я задавала себе вопросы.
Неужели мы позволим Мори-сэмпай вот так просто уйти?
Ведь Мори-сэмпай ни секунды не играла. Когда мы встретились взглядами вблизи, я поняла: её глаза ничем не отличались от тех, в раздевалке. Только сейчас до меня наконец-то дошло.
Для неё это никакое не «Сказание о резчике бамбука». С самого начала и до самого конца, от первой до последней буквы — это история о ней самой.
Я совершенно неправильно поняла, зачем Мори-сэмпай раздавала те листовки.
Она вовсе не искала других реплик, чтобы собрать о них информацию. Такими листовками невозможно найти товарищей по несчастью, они лишь отпугивали. Как это случилось с Аки-куном.
— Ну же, принцесса Кагуя. Прими небесное хагоромо[4].
[4]: Хагоромо — небесное одеяние (плащ из перьев), позволяющее небесным девам из японских легенд летать.
Ткань бледно-розового цвета плавно опускалась, словно сливаясь с лучом прожектора.
Под потолком висела «снежная корзина». Если потянуть за шнур, из неё посыплется конфетти, но в этот раз внутри лежала ещё и одежда. То самое хагоромо, в котором театральный клуб выступал в июне.
«Легенда о хагоромо» родом из сосновой рощи Михо-но-Мацубара, объекта Всемирного наследия. Небесная дева станцевала прекрасный танец и вернулась на небеса. Эта история во многом перекликается со «Сказанием о резчике бамбука».
Мори-сэмпай потянулась за падающим вместе с конфетти хагоромо.
Сэмпай упустила хагоромо. Полупрозрачное бледно-розовое одеяние скользнуло на пол.
Мори-сэмпай обернулась. Её потрясённый взгляд вонзился в меня. Более того, все до единого актёры ошарашенно уставились в мою сторону.
Оно и понятно. Сколько ни читай сценарий, там нет ни слова о том, что старуха должна сейчас что-то кричать.
Но все настолько оцепенели, что даже не попытались меня заткнуть. А зрители, не зная сценария, с замиранием сердца продолжали следить за сценой.
Воспользовавшись заминкой, я выкрикнула:
— Ты ведь прекрасно понимаешь: если всё так оставить, все о тебе забудут! Знаешь же, что не останешься ни в чьей памяти! Не притворяйся, что тебя это устраивает!
Её широко раскрытые глаза дрогнули.
Не знаю по чьей указке, но на меня тут же направили луч прожектора. От слепящего света потемнело в глазах.
«Что я вообще творю посреди важного спектакля?» — мелькнула мысль.
Но я отбросила сомнения и крепче упёрлась в пол. Вцепившись ступнями в доски сцены, я глубоко вдохнула. Лёгкие наполнились воздухом.
Кажется, теперь я овладела диафрагмальным дыханием на уровне профессионала.
— Пожалуйста, скажи это своими словами!
Мой голос, в который я вложила всю душу, громовым эхом разнёсся по спортзалу.
Я всё поняла. Слово «доппельгангер» на листовке описывало её саму.
«Я, и никто другой, стою прямо здесь».
Я вцепилась в рукав застывшей сэмпай; её взгляд всё ещё казался отстранённым.
Никто, кроме принцессы Кагуи, не должен двигаться. Не должен разговаривать. Чтобы разрушить эту реальность, я выдавила из себя слова из последних сил.
Я не бежала кросс, но, тяжело дыша, произнесла:
— Пожалуйста, ответь честно… с кем именно ты хочешь быть рядом?
Губы прямо передо мной задрожали.
Встреча с Аки-куном многому меня научила. Теперь я понимала: Мори-сэмпай плакала над романом Рит-чан, потому что вспомнила о родителях.
Не о родителях Мори Судзуми. А о людях, которые тринадцать лет бережно растили девочку — ту, которой некуда было пойти, но у которой было точь-в-точь такое же лицо, как у их внучки.
— …Правда можно? — еле слышно проронила сэмпай.
Ни её тон, ни выражение лица больше не принадлежали принцессе Кагуе.
Прямо передо мной стоял живой человек. Слишком добрая, бесконечно одинокая девочка, которая продолжала жертвовать собой, лишь бы вернуть кому-то улыбку.
Никакой безвольной марионетки здесь не было.
— Правда, можно? Мне… и правда можно остаться с мамой и папой?
Стоило мне ответить, не раздумывая ни секунды, как из её часто моргавших глаз покатились крупные слёзы.
Сэмпай, чьё лицо раскраснелось от слёз, кивнула, одновременно плача и улыбаясь.
Я уже в четвёртый раз вижу её в слезах. Наверное, дома она плачет куда чаще.
— …Похоже, благодаря столь искренним уговорам старухи, принцесса Кагуя передумала.
Голос рассказчика звучал иначе, чем в самом начале. Эту импровизацию легко было узнать — так говорила моя верная кохай.
— Вместо родителей, с которыми у неё нет общих воспоминаний и чьих лиц она толком не помнит, именно старик и старуха, вырастившие её с такой любовью, стали для неё самыми родными людьми. Повесть «Сказание о резчике бамбука: Новый перевод~ Дни, описанные старухой~», рассказывающая об узах этой троицы, прямо сейчас продаётся в кабинете литературного клуба на первом этаже специального корпуса. Цена за один экземпляр — двести иен.
У Рит-чан просто невероятная деловая хватка.
— Поскольку она не приняла небесное хагоромо, посланники с Луны с досадой отступили.
Это неспешное пояснение, сопровождаемое трогательной музыкой из динамиков, лишний раз напомнило нам с Мори-сэмпай, что мы находимся в спортивном зале в самый разгар спектакля.
Придя в себя, я густо покраснела, а принцесса Кагуя лишь взглянула на небо и прищурилась.
— Матушка, и вы, батюшка. Посмотрите на небо, уже светает.
— И правда. Похоже, сегодня тоже будет ясный день.
Старик, подошедший к нам и ответивший своей импровизацией, был великолепен. А вот старуха могла лишь молча кивать.
— Я буду жить с вами и дальше.
Тут принцесса Кагуя негромко откашлялась:
— Хоть я и не выйду замуж за императора.
Эта финальная реплика вызвала в зале громкий смех. А принцесса Кагуя игриво показала зрителям язык.
Так завершился наш спектакль «Сказание о резчике бамбука: Новый перевод».
Выстроившись в ряд, все актёры поклонились.
Пока спины осыпали громкие аплодисменты, мои ладони, само собой, жутко вспотели.
Как-никак я устроила самовольную выходку. Я испортила спектакль, над которым столько трудились Рит-чан, Мотидзуки-сэмпай и многие другие.
Убедившись, что занавес полностью опустился, я поклонилась уже не зрителям, а всем участникам труппы.
— Хватит болтать попусту, давайте выносить декорации. Следующая группа уже ждёт.
Мне ответили довольно сухо. Но Мотидзуки-сэмпай был прав: времени на долгие разговоры у нас нет.
— К тому же, Айкава, у тебя совсем не такое лицо, будто ты о чём-то жалеешь.
Я в панике дотронулась до щёк. Мотидзуки-сэмпай легко рассмеялся:
— Всё хорошо, что хорошо кончается.
Сказав это, сэмпай первым пошёл выносить помост.
По мере того как конструкцию разбирали, с неё словно спадала магия, и она переставала быть домом старика. Я подбежала к Рит-чан, которая убирала нарисованные пенопластовые заросли бамбука.
— Рит-чан, ты тоже прости меня.
— Да брось ты. Вышло очень живо, так что лично мне было безумно весело. К тому же... — Рит-чан слегка смутилась. — Сейчас я уже могу в этом признаться: когда я писала повесть, где старуха — это главная героиня, меня одолевало чувство безысходности. Я заставила их сражаться ради собственного удовольствия, но всё равно не смогла изменить концовку, и мне казалось, что это из-за моей нехватки мастерства.
В конце концов, я смогла разгадать истинные чувства Мори-сэмпай только благодаря этому спектаклю и повести Рит-чан.
— Короче говоря, я невероятно довольна счастливым концом «Сказания о резчике бамбука»! Ой, во-во-воу!
Попытавшись показать большой палец, Рит-чан едва не выронила лист пенопласта. Он запрыгал по нашим ладоням, и, переглянувшись, мы рассмеялись.
Мы вместе отнесли декорации в многоцелевой зал. Их было немного, поэтому возвращаться второй раз не пришлось.
Первым делом я сняла грим в пустом классе. Салфетки для демакияжа сегодня были как никогда кстати. До конца стереть всё не удалось, но тут уж ничего не поделаешь. Я переоделась в школьную форму и вышла в коридор.
Ко мне обратился ученик, держащий вывеску, но я лишь вежливо покачала головой. Палатки с едой отчаянно пытались распродать всё до закрытия. На вывеске красовался большой крест, а цены на напитки снизили.
Я всё явственнее ощущала, что конец фестиваля близок.
Обернувшись, я увидела Мори-сэмпай в школьной форме. Она крепко схватила меня за руку и потащила за собой:
Я совершенно ничего не понимала, пока мы не оказались в кабинете ИЗО.
В этой комнате, куда не проникали шум и запахи фестиваля Сэйрё, было пыльно и пахло масляными красками.
Зайдя внутрь, сэмпай остановилась и резко обернулась. Даже не включив свет, она протянула мне то, что держала в левой руке.
— Совсем недавно меня остановила мама Судзуми и передала мне это.
Это был простой розовый конверт без марки. Адресат был выведен округлым почерком: «Рё-чан».
— Говорит, нашла у неё в комнате письмо от Судзуми для меня. Сказала, что ей следовало передать его раньше... Но мне страшно читать его в одиночестве. Я даже представить себе не могу, что там написано.
Мори-сэмпай с растерянным видом перевернула конверт.
На наклейке в горошек виднелись следы вскрытия. Наверное, мама Судзуми-сэмпай уже прочитала его и решила, что письмо следует передать.
Пока я наблюдала за этим со стороны, сэмпай свирепо зыркнула на меня:
— Думаю, ты тоже должна прочитать его вместе со мной.
— Ведь её мнение изменилось из-за того, что она посмотрела наш спектакль, — категоричным тоном заявила Мори-сэмпай. Однако, судя по всему, она была права.
Раз уж наш спектакль, полный импровизаций, изменил маму Судзуми-сэмпай, значит, в письме наверняка есть слова, способные развеять сомнения Мори-сэмпай.
— Возможно, там написано, как Мотидзуки-сэмпай признался ей в любви на фестивале фейерверков на реке Абэкава.
— Погоди-ка, что? Впервые об этом слышу.
Ой, кажется, я сказала это вслух.
— …Айкава-сан, кажется, ты знаешь о Судзуми больше меня. Давай, читай вместе со мной.
— Но мне, наверное, стоит поскорее вернуться в литературный клуб. И ещё надо забрать костюм горничной из раздевалки.
— Эй, кохай, не перечь президенту студсовета.
Она указала мне на место взглядом и пальцем. Я нехотя подчинилась деспотичной сэмпай.
Это уже не было похоже на наши прежние разговоры, где мы будто ходили вокруг да около. Общаться вот так, без притворства, казалось абсолютно естественным. Наверное, потому, что на глазах у сотен зрителей мы обменялись самыми искренними словами.
— Фестиваль фейерверков на Абэкаве… когда он был? В конце июля?
— Да. В этом году он прошёл двадцать четвёртого числа.
Её пальцы, снимающие наклейку, замерли.
— Судзуми уснула именно двадцать пятого июля.
Мори-сэмпай сделала несколько глубоких вдохов:
Конверт был вскрыт. Сидя рядом, я опустила взгляд на текст, написанный милым округлым почерком.
Наверное, звучит слишком официально? Давно не виделись. Это Судзуми.
Я решила написать это письмо, потому что совсем недавно, на фестивале фейерверков на Абэкаве, Мотидзуки-кун признался мне в любви. До этого, сколько бы писем я тебе ни писала, я всегда их выбрасывала. Всё казалось каким-то фальшивым...
Но сейчас мне кажется, что я смогу написать о том, что хочу сказать, прямо и честно.
Кстати, ты помнишь Мотидзуки Сюна? Того парня по соседству, у которого обострённое чувство справедливости, но при этом острый язык. Если я начну писать о нём и о фестивале, то мне и целой стопки бумаги не хватит, так что эту часть я, пожалуй, опущу.
Рё-чан. Нет, позволь мне хотя бы сейчас назвать тебя так же, как в тот день, когда мы впервые встретились.
Спасибо, что откликнулась на мой зов о помощи в тот день.
Спасибо, что согласилась пойти вместо меня в детский сад, когда я расплакалась из-за того, что не хотела играть мачеху.
В итоге я решила, что не должна перекладывать на других то, что мне самой неприятно, и побежала за тобой. В результате мы разлучились и больше не смогли увидеться.
Доппель-чан стала Рё-чан и больше не была моим Доппель-чан.
Но, наверное, это было правильно.
Знаешь, иногда втайне от мамы я созваниваюсь с дедушкой и бабушкой, и они говорят, что ты потрясающе рисуешь! Я просила прислать мне фото, но у дедушки с бабушкой нет смартфонов.
Надеюсь, когда-нибудь ты покажешь мне свои рисунки. Я сама совсем не умею рисовать, поэтому мне так интересно, что же рисует Рё-чан.
Если мы когда-нибудь увидимся, я познакомлю тебя со своим парнем. Хоть язык у него и без костей (ха-ха).
Так что завтра утром я отправлю это письмо. Вместе с письмом для Мотидзуки-куна.
Думаю, с твоей проницательностью, Рё-чан, ты уже догадалась. Всё верно. Я так засмущалась, что отложила ответ и в итоге доверила его письму.
Сама от себя в шоке, какая я жалкая!
Но знаешь, в тот день я всё-таки сыграла мачеху. Я старалась изо всех сил до самого конца.
А после мы с Мотидзуки-куном договорились, что в следующий раз сыграем принцессу и принца. Очень в его стиле, правда? Мы это ещё не осуществили, но, как бы стыдно мне ни было, я постараюсь.
У меня немного разболелась голова, так что на этом моё первое письмо заканчивается.
По пути домой с фейерверков была жуткая толкучка, я столкнулась с кем-то и упала с лестницы. Какая же я всё-таки неуклюжая. Хорошо хоть это случилось уже после того, как мы с Мотидзуки-куном разошлись. (Он бы точно поднял меня на смех!)
Как бы мне хотелось, чтобы и Рё-чан увидела те фейерверки.
Если надумаешь написать ответ, расскажи мне о себе, Рё-чан.
Дочитав эти пять страниц, ни я, ни Мори-сэмпай не проронили ни слова.
Человек рядом со мной отчаянно пытался разложить всё по полочкам у себя в голове. Понимая это, я хранила молчание. Казалось, даже гипсовые статуи в кабинете затаились.
Тишина стала почти осязаемой. Лишь свет из коридора освещал вход в опустевший кабинет ИЗО. Не знаю, прошла ли минута или целых десять.
— Так вот оно что... я была влюблена, — словно придя к глубокому осознанию, пробормотала Мори-сэмпай.
В моём сознании промелькнул образ Мотидзуки-сэмпая. Но в него была влюблена совершенно другая девушка с таким же лицом.
Любовь, скрытая в этом письме, принадлежала лишь той, кто сейчас спит. И даже реплика не может разделить это чувство.
Она поглаживала листы подушечками пальцев. Под её ногтями местами виднелся оранжевый грим с лица.
— Все эти тринадцать лет я хотела встретиться с Судзуми больше, чем кто-либо. Я жаждала встречи, я её ненавидела, я её любила, и от этого мне было так больно. Разве это не в точности та самая любовь из манги или сериалов? Моя голова всегда была забита мыслями о Судзуми. До абсурда.
Из её сияющих глаз не пролилось ни слезинки. Может быть, поэтому сэмпай казалась невероятно счастливой.
Судзуми-сэмпай никогда не желала, чтобы Мори-сэмпай становилась её заменой. Она лишь молилась о том, чтобы та жила своей жизнью, оставаясь собой.
И ещё она хотела когда-нибудь увидеть её рисунки. Какое же это доброе желание.
А обещание, которое Судзуми-сэмпай дала любимому человеку, Мори-сэмпай исполнила за неё. В качестве императора и принцессы Кагуи они великолепно сыграли на сцене.
— Говорят же, что люди в состоянии «овоща» только дышат, да?
— А Судзуми не такая. Иногда она улыбается. Она такая хрупкая, прямо как младенец, совершенно беззащитная... но при этом говорят, что она пуста.
Наверняка Мори-сэмпай говорила с Судзуми-сэмпай не раз, когда они наконец воссоединились.
Ей хотелось о многом ей рассказать. Точно так же, как этого хотела и Судзуми-сэмпай.
— Даже если включить её любимую музыку и она улыбнётся, даже если она закашляет от сквозняка, даже если протянуть ей руку и она сожмёт её в ответ... всё это происходит не потому, что Судзуми сама этого хочет. Это просто рефлексы тела, а сама Судзуми ничего из этого не чувствует.
Сколько бы она ни ждала, ответа от спящего человека не последовало.
Я представила: а если бы это была я? Если бы Сунао ударилась головой и больше не проснулась, я бы поступила так же? Не смогла бы просто сидеть сложа руки?
Инстинкт ли это реплики? Или же это моё собственное желание?
Я пока не знала ответа, но была уверена в одном.
Мори-сэмпай сжала губы и кивнула.
Её тихий голос растворился в полумраке кабинета, даже не отразившись от стен. Мне захотелось собрать этот голос по крупицам и крепко обнять её.
Мне стоило сделать это ещё в тот день, здесь же, в кабинете ИЗО.
Встав, Мори-сэмпай склонила передо мной голову:
— Я наговорила тебе столько ужасных вещей. Прости меня, я просто отвратительная сэмпай.
Я была не в силах на неё злиться. Однако тоже встала и попыталась изобразить сердитое лицо:
— Чтобы я вас простила, вам придётся выполнить два условия.
— Д-да, — сэмпай вытянулась по струнке.
— Первое: поделитесь впечатлениями от «Исповеди "неполноценного" человека».
— Я, между прочим, президент литературного клуба.
Я с гордостью выпятила грудь. Отчасти из-за запугиваний Мори-сэмпай, эта книга пугала меня почти так же сильно, как та заброшенная больница. Я буду очень признательна, если она хотя бы скажет мне, страшно это или нет.
Не сдержавшись, сэмпай рассмеялась:
— Поняла-поняла. Но я её ещё не дочитала. Ничего, если это будет совсем нескоро?
В знак того, что я согласна, я кивнула.
Наверняка то имя в письме принадлежало ей. Но я ведь не услышала его лично. Мне хотелось, чтобы стоящий передо мной человек сам мне его назвал.
— Меня зовут Айкава Нао. А старика играл Санада Аки-кун.
Сэмпай подошла ко мне и произнесла, параллельно выводя иероглиф на моей ладони:
— Я Рё. Имя «Судзуми» пишется иероглифом со значением «прохлада». Если взять онное чтение этого иероглифа — «Рё» — то получится моё имя. Это имя, которое мама и папа выбрали только для меня.
Холодный и прекрасный иероглиф с ключом «вода».
Я одними губами прошептала это имя, которое так идеально подходило человеку передо мной.
Стоило мне так её назвать, как Рё-сэмпай улыбнулась с самым мягким выражением лица, какое я когда-либо у неё видела.
— Нао-чан. Спасибо, что нашла меня.
Эта улыбка словно впустила свежий ветерок в закрытый кабинет. Она была куда теплее, чем те объятия, которыми она одарила меня здесь.
— Как же я рада, что встретила тебя.
От этих слов я, без преувеличений, обрадовалась до слёз.
— Я возвращаюсь в Фудзиномию… в свой настоящий дом. Я обо всём поговорю с родителями Судзуми. И буду терпеливо ждать, пока Судзуми не проснётся. Поэтому… приедешь как-нибудь познакомиться с моими настоящими мамой и папой?
— А что интересного есть в Фудзиномии?
Рё-сэмпай приложила руку к подбородку:
— Хм-м… Дай-ка подумать. Главное, конечно — Макаи-но-Бокудзё[5]. Сэмпай обязательно отвезёт тебя туда.
[5]: Макаи-но-Бокудзё (яп. まかいの牧場) — реально существующая ферма-парк «Макаино» в префектуре Сидзуока. В тексте обыгрывается её название, которое на слух звучит как «Макай» (яп. 魔界) — мир демонов.
Пастбище из мира демонов. Звучало довольно жутко, но я набралась смелости и ответила:
В конце концов, вряд ли найдётся место страшнее проклятой заброшенной больницы.
Я улыбнулась, и Рё-сэмпай улыбнулась в ответ, но затем мы почти одновременно вспомнили кое о чём.
Я сверилась с часами. Было шестнадцать сорок. До конца фестиваля Сэйрё оставалось всего двадцать минут.
Наперегонки мы выскочили из кабинета ИЗО и бросились вниз по лестнице. Влетев в распахнутую дверь клуба, я увидела Рит-чан и Аки-куна.
— Нао-сэмпай, наконец-то вы пришли! Клубные журналы продаются, и довольно неплохо!
Наверное, она примчалась сюда сразу после уборки. Всё ещё одетая как правый министр Абэ, Рит-чан взволнованно повысила голос:
И она не бредила. Невооружённым глазом было видно, что стопки журналов на столах заметно поубавились.
Пока мы разговаривали, в кабинет зашла группа девушек. Сменив Аки-куна, я встала рядом с Рит-чан. Она принимала деньги, а моей главной задачей было выдавать журналы.
Очередь ни разу не растянулась за пределы комнаты, но, похоже, ученики и гости, посмотревшие спектакль, решили заглянуть к нам перед уходом.
Время от времени находились желающие сфотографироваться с «правым министром Абэ». Рит-чан, хоть и смущалась, отвечала улыбкой. Для каждой фотографии она принимала эффектные позы, чем завоевала огромную популярность у детей. Этот наряд оказался куда эффективнее костюма горничной.
В какой-то момент со стороны стены позади меня раздался голос Рё-сэмпай: «Прости за тот раз». Я обернулась и с облегчением увидела, что лицо Аки-куна прояснилось.
Так наступило шестнадцать часов пятьдесят восемь минут.
— Осталось два экземпляра, да... — дрожащим голосом произнесла Рит-чан.
Всего мы распечатали сто пять штук. Пять экземпляров отложили для членов клуба и архива.
До отметки в сто проданных копий оставалось всего две. Однако в этот критический момент поток покупателей иссяк окончательно. На территории школы вряд ли вообще остались посетители.
Мы, трое членов литературного клуба, переглянулись:
— Думаете, раз уж мы продали столько, нам пойдут навстречу?
Хоть мы и пытались себя успокоить, на нас всех не было лица.
Совсем скоро фестиваль Сэйрё закончится. Закончится насовсем. Если округлить, девяносто восемь журналов — это сто, но сделают ли нам такую поблажку?
Рё-сэмпай, пошарив в карманах, встала перед длинным столом, который мы использовали как прилавок!
Издав невнятный звук, Рит-чан приняла серебряные монеты.
Передавая журнал, я выдала нечто похожее. Я была настолько на пределе, что не могла связать и двух слов, чтобы выразить благодарность.
Остался один экземпляр. Одна минута. Нет, уже меньше двадцати секунд.
Голова покрылась холодным потом, в глазах плыло. Казалось, стоит лишь расслабиться — и я рухну на пол.
Совсем скоро из динамиков раздастся объявление...
В кабинет вбежал запыхавшийся человек.
Наши голоса слились в единый крик.
Как только я передала последний экземпляр, по школе разнеслось объявление об окончании фестиваля Сэйрё: «Большое спасибо, что посетили семнадцатый фестиваль Сэйрё. При выходе не забывайте свои вещи и будьте осторожны. Учащиеся, в семнадцать часов тридцать минут в спортзале начнётся вечеринка в честь закрытия фестиваля...»
Но мы были совершенно не в состоянии спокойно его слушать.
Взявшись за руки, мы с Рит-чан обессиленно уселись на пол.
Никаких округлений. Ровно сто экземпляров.
— Отличная работа, литературный клуб, — с улыбкой произнесла Рё-сэмпай, глядя сверху вниз на нас, сидящих со слезами на глазах.
— Тогда что насчёт роспуска клуба?
— Я поговорю с учителями. Скажу им, что теперь вас никак нельзя назвать клубом без достижений. Оставьте всё на президента студсовета. Правда, на бывшего, — беззаботно рассмеялась Рё-сэмпай. Это было весьма уверенное заявление. — Я пойду в спортзал. Нужно подготовиться к вечеринке.
Рё-сэмпай посмотрела на часы и уже собиралась второпях убежать. Передача дел новому составу студсовета на второе полугодие завершена, но по традиции на закрытии должен выступить бывший президент и передать микрофон новому.
— Мори, можно вопрос? — окликнул её Мотидзуки-сэмпай.
— Извини, Мотидзуки-кун, у меня сейчас нет времени.
— Выслушай. Если спектакль пройдёт успешно, я планировал сказать это ещё раз.
Услышав этот многозначительный тон, Рё-сэмпай остановилась. Покрасневший Мотидзуки-сэмпай сделал глубокий вдох, а затем выпалил:
— Как я уже говорил, ты мне нравишься, Мори. Поэтому… д-дай мне ответ.
Не успели мы, как зрители, прийти в восторг, как Рё-сэмпай поклонилась в знак отказа. Но ещё больше, чем мы, потерявшие дар речи, был ошарашен Мотидзуки-сэмпай.
— У меня есть человек, который мне нравится. Поэтому я не смогу с тобой встречаться, Мотидзуки-кун.
Лицо Мотидзуки-сэмпая побледнело и стало белым, как бумага.
Спустя несколько секунд полнейшего отчаяния Рё-сэмпай игриво высунула язык:
— …Шучу. Не волнуйся, я уверена, что ответ Судзуми будет другим.
— Подожди окончания вечеринки. Мне нужно кое-что тебе рассказать. Ну, пока, — бросила она и умчалась прочь. Никто не решился окликнуть её беззаботную спину.
— Не понимаю, что у неё на уме...
Оставшийся не у дел Мотидзуки-сэмпай стоял в полнейшем оцепенении.
— Только не говорите мне, что в нашей комнате клуба снова устроили ромком...
Рит-чан испытала шок, однако назвать всё произошедшее романтической комедией было бы явным преувеличением.
Только я всё поняла. Эта выходка стала насмешкой над Мотидзуки-сэмпаем со стороны Рё-сэмпай, которая до беспамятства любит Судзуми-сэмпай. Впрочем, такая месть за безответную любовь наверняка стала для него тяжёлым ударом.
Наверное, Рё-сэмпай собирается рассказать обо всём после прощальной вечеринки.
Опешивший Мотидзуки-сэмпай, кажется, всё же сумел вовремя взять себя в руки.
— Знаете что... В феврале состоится ещё одно выступление, спектакль «Кисараги»[6].
Я озадаченно склонила голову. Разве Мотидзуки-сэмпай не собирался уйти из театрального клуба после фестиваля Сэйрё?
— В следующем году он пройдёт в Городском доме культуры Сидзуоки, так что добираться туда удобно. Будь я один, то пропустил бы его, но если ко мне присоединятся кохаи — совсем другое дело.
Мотидзуки-сэмпай тихонько откашлялся.
— Короче говоря… Вы, ребята, не хотите взять и вступить в театральный клуб?
Слишком уж неуклюжее вышло у сэмпая приглашение.
Нам даже не пришлось переглядываться и совещаться. Мы всем литературным клубом выстроились в ряд и низко поклонились.
Распродав сотню экземпляров журнала, я вновь осознала, насколько эта тесная, пыльная клубная комнатушка стала для нас уютной.
Выставленный в коридор вентилятор. Закатившаяся куда-то шариковая ручка. Картонная коробка с архивом клубных журналов, начиная с самого первого выпуска. Фигурки лягушек, расставленные Акаи-сэнсэем на подоконнике. Книги не самых популярных жанров.
В окружении всех этих вещей мне хочется снова взять в руки книгу. И чтобы рядом сидел Аки-кун, а напротив — Рит-чан.
— Вот как. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.
Мотидзуки-сэмпай лишь горько усмехнулся. Наверняка он предвидел отказ ещё до того, как открыл рот. В конце концов, именно он купил ту самую сотую копию и спас литературный клуб.
— Но играть на сцене и правда было очень весело.
Я сказала это от чистого сердца. Сначала меня снедала тревога, но теперь в груди вихрем кружилось удовлетворение, смешанное с лёгкой тоской — мне хотелось играть ещё.
— Мне тоже было невероятно весело!
Рит-чан расплылась в широкой улыбке, а Аки-кун тихо добавил: «И мне».
— Раз так, то лично я доволен.
Мотидзуки-сэмпай скрестил руки на груди, важно кивнул и бодро произнёс:
Я тоже произнесла эти слова и поклонилась, как мы не раз делали в многоцелевом зале.
Это было наше последнее прощание в качестве членов театрального клуба.
Мотидзуки-сэмпай направился прямиком в спортзал, так что мы распрощались прямо у дверей клуба.
Рит-чан сказала, что сначала проведает свой класс. Мы с Аки-куном пошли следом, но по пути не проронили ни слова. Настолько мы оба вымотались.
Заброшенная больница, «Сказание о резчике бамбука», продажа журналов — день выдался суматошным. Стоило мне только осознать это, как тело по команде налилось свинцовой тяжестью.
Это был изматывающий день. И одновременно — самый длинный месяц в моей жизни.
Безлюдный крытый переход окрасился в цвета заката, щиколотки обдувал приятный тёплый ветерок, и мне до одури захотелось лечь прямо на пол.
Мне было лень даже оборачиваться, но что-то отчаянное в его голосе заставило меня повернуть голову.
Окликнувший меня Аки-кун смотрел со странным, сложным выражением. Кажется, я уже видела это лицо. Где же? Совсем недавно, где-то...
Пока я копалась в памяти, он шагнул ближе. Что-то едва уловимо коснулось моей переносицы и тут же исчезло.
Какое-то время я просто хлопала глазами, не до конца осознавая, что сейчас произошло.
Аки-кун зашагал дальше, как ни в чём не бывало.
— Интересно, в классе уже закончили убираться?
Почёсывая затылок, он продолжал невнятно бормотать себе под нос. Разобрать слова было невозможно. Результаты наших тренировок по дикции испарились без следа.
— Ну так вот, в классе-то уже, наверное, убрались…
Он повторял одно и то же, словно заезженная пластинка.
Может, лучше промолчать? И всё же.
— Ты сейчас… промахнулся с поцелуем?
Аки-кун как вкопанный замер на месте, старательно избегая моего взгляда.
— Не промахнулся. Попал точно в цель.
— То есть ты хотел поцеловать меня в нос?
Обойдя его и встав прямо перед ним, я легонько дотронулась до кончика своего носа.
В конце концов Аки-кун обречённо схватился за голову и сел на пол.
Его тень вытянулась вдоль коридора и мелко подрагивала. Возможно, я задела его мужскую гордость.
Но я из тех, кто предпочитает говорить о волнующих вещах прямо.
— И ещё… в океанариуме ты ведь тоже пытался меня поцеловать?
На шее съёжившегося Аки-куна выступила испарина.
Раздался громкий звук: «шмыг». Выглядело так, будто это я довела его до слёз. Вряд ли он плакал по-настоящему, но это притворство вызывало одновременно и жалость, и умиление.
«В доме с привидениями ведь темно. Вдруг он тебя поцелует».
В голове отчётливо прозвучали слова Сато-сан.
Наверняка у него выпадало куда больше возможностей, чем я могла себе представить. Просто Аки-кун сдерживался, оберегая испуганную меня.
Он не сдавался, терпеливо выжидал подходящий момент, но в итоге потерпел сокрушительное фиаско.
Я присела на корточки, обхватила колени руками и прошептала на ухо своему парню:
Потому что я из тех, кто проговаривает волнующие вещи, даже если приходится переходить на шёпот.
Притихший Аки-кун поднял голову. От одного лишь взгляда глаза в глаза по моему телу, начиная от ключиц, прокатилась сладкая дрожь.
— Я хочу сделать это с тобой, Аки-кун. Как следует.
Сердце зашлось в бешеном ритме: «тук-тук-тук».
Стук в ушах стоял такой оглушительный, что я едва различала собственный голос, но Аки-кун, кажется, всё услышал. У него дёрнулся кадык, и это стало ответом.
Досадно даже спрашивать разрешения в такой момент.
Пальцы Аки-куна зарылись в мои волосы. Это ещё даже не касание губ, но от одного лишь этого жеста волоски на теле встали дыбом.
Ощутив на щеке его горячее дыхание, я замерла.
Наши сближающиеся силуэты уж в этот раз точно не промахнутся мимо цели.
— А-а, вот вы где! Вы двое, вечеринка уже начинается!
Это прозвучало быстрее, чем он успел бы даже промахнуться.
Мы с Аки-куном пулей отпрянули друг от друга.
Не сговариваясь, мы уселись на полу спина к спине.
— Чего это вы? Это что за игра такая?
Аки-кун без лишних слов отвесил звонкий подзатыльник беззаботно вырулившему из-за угла Ёсии-куну.
Этот школьный фестиваль стал поистине незабываемым.
Вот так фестиваль Сэйрё до самых последних минут оставался полон происшествий.
В спортзале с минуты на минуту должна была начаться прощальная вечеринка — главный финал праздника.
Лицо Рё-сэмпай, поднимавшейся на сцену с чёрным беспроводным микрофоном в руке, по-своему светилось радостью.
В спортзал, всё это время служивший сценой, так и не вернули трибуну для выступлений. Благодаря этому ничто не загораживало обзор, и мы ясно видели её прямую, уверенную походку.
Как и остальные классы, ученики нашего первого сидели кучкой примерно там же, где всегда строились на общешкольных линейках.
Никто толком не строился в ряды. Похоже, от классов, не успевших закончить уборку, прибежали одни лишь старосты. Взглянув в сторону класса 1-5, я заметила затылок Рит-чан, болтающей с подругой.
Передо мной сидела команда реквизиторов, позади — Ёсии-кун с ребятами. А ещё дальше устроился Аки-кун. Усесться вот так, откровенно рядом на глазах у всех — задача не из лёгких.
Кто-то подавлял зевоту, кто-то гадал, кому достанется главный приз — никто и не думал вести себя серьёзно. И всё же, полагаю, краем уха они прислушивались к бывшему президенту студсовета.
Думаю, они и правда её слушали.
— Как вы знаете, фестиваль Сэйрё прошлый и новый составы студсовета организуют совместно. Общими усилиями мы провели это мероприятие и теперь наконец-то уходим в отставку. Возможно, для нового студсовета мы были кем-то вроде придирчивой золовки[7], но…
[7]: Золовка — сестра мужа. В Японии традиционно ассоциируется с въедливой, придирчивой родственницей, которая любит указывать невестке, как вести дела, и в целом доставляет хлопоты.
Рё-сэмпай произнесла это с таким озорством, что передние ряды рассмеялись. Члены студсовета, стоявшие впереди слева вместе с учителями, замахали руками, открещиваясь от её слов. Был среди них и Мотидзуки-сэмпай.
В этот момент Рё-сэмпай, осматривавшая спортзал, встретилась со мной взглядом.
Она легонько мне подмигнула. Я в шутку пожала плечами. На долю секунды мы обменялись приветствием, понятным лишь нам двоим.
Блеснув белозубой улыбкой, Рё-сэмпай продолжила:
— И то, что фестиваль Сэйрё обошёлся без серьёзных происшествий — заслуга учителей, исполнительного комитета, местных жителей и, главное, всех учени…
«Бам!» — по ушам ударил оглушительный визг аппаратуры, смешавшийся с грохотом упавшего микрофона.
Некоторые ученики тут же зажмурились, зажали уши или вжали головы в плечи. Я тоже рефлекторно закрыла уши руками.
Секунды через три я приоткрыла один глаз и посмотрела на сцену. Это микрофон упал и теперь издавал такой дикий вой. Видимо, отскочив, он покатился по холодному полу спортзала, продолжая светиться крошечным красным индикатором.
А рядом с ним лежало нечто странное.
Поверх распластавшейся, словно цветок со сломанным стеблем, юбки вперемешку валялись бюстгальтер, рубашка с длинным рукавом, бордовая ленточка и блейзер.
Словно кто-то ловко выскользнул из пут.
Эта жуткая картина — исчезнувший человек, после которого осталась лишь сброшенная одежда, — была мне до боли знакома.
Эксперимент, который мы проводили с Сунао. Когда она меня призывала, я переодевалась, а затем меня отзывали — на месте оставалась лишь одежда, которую некому было носить. Зрелище перед моими глазами до жути напоминало тот случай.
Но нигде в спортзале не было оригинала — Судзуми-сэмпай. Да и вообще, она всё ещё спала и просто не могла свободно призывать или отзывать Рё-сэмпай.
И этот факт означал лишь одно.
Чей-то оклик прозвучал до странного громко.
Смятение нарастало. Большинство учеников не могли понять, что произошло. Некоторые, похоже, решили, что это какой-то фокус, и в зале даже раздались ободряющие хлопки, но вскоре и они растворились в тревожном гуле голосов. Прошли уже десятки секунд, а разгадки всё не было.
Несколько человек вскочили с мест, оглядываясь по сторонам в поисках спрятавшейся Рё-сэмпай.
Молодой учитель, куратор студсовета, переговорил о чём-то с завучами и включил запасной микрофон. Аппаратура снова легонько взвизгнула.
Упавший микрофон всё ещё был включен. Никто не решался подойти к сцене.
— Всем сохранять спокойствие. По очереди возвращайтесь в классы и собирайтесь домой. О награждениях мы объявим в другой день. Повторяю...
Подчиняясь указаниям учителей, ученики поднялись и толпой потянулись к выходу.
Нарочито медленно шагавший Аки-кун поравнялся со мной, выдерживая небольшую дистанцию.
— Если у оригинала останавливается сердце, то реплика...
У меня перехватило дыхание. Я не смогла договорить — просто не хотела произносить это вслух.
— Моририн-сэмпай ведь не улетела в другое измерение из-за неудачного фокуса, так? С ней же всё в порядке?
Ёсии-кун шагал впереди. Его бормотание, в котором не было ни капли шутки, засело у меня в ушах и никак не желало исчезать.