Том 2, Глава 3
К концу октября подготовка классных проектов близилась к завершению.
Наш класс 2-1 тоже монтировал в кабинете декорации заброшенной больницы. И хотя мы уже проверяли отдельные детали, собирать всё целиком, прямо как для настоящего выступления, довелось впервые.
Сегодня, когда солнце впервые за долгое время выглянуло из-за туч, исполнительный комитет вместе с учителями и школьным советом проверял классные проекты. Говорили, что наш дом с привидениями осмотрят особенно тщательно: не слишком ли темно и не могут ли посетители покалечиться от испуга.
Залитый ярким дневным светом дом с привидениями выглядел даже немного комично.
Ребята, играющие призраков, уже заняли свои места в костюмах и гриме, совсем как на настоящем фестивале.
— А проверяющих всё нет и нет...
Сато-сан с ребятами выглядывали из задней двери, всматриваясь в конец коридора.
Кажется, ко второму и третьему классам они тоже ещё не заходили. Обещали прийти на пятом уроке, но скоро прозвенит звонок на перемену. Может, задержались где-то?
Время шло, а мы лишь нервно ёрзали. Ребят из исполнительного комитета от нашего класса тоже не было, так что и спросить не у кого. Если так пойдёт и дальше, мы просто потеряем время.
От нечего делать я предложила:
— Схожу-ка я в комнату школьного совета, посмотрю, что там.
Благодаря знакомству с Мотидзуки-сэмпаем и остальными, у меня всё чаще появлялся повод заглядывать в школьный совет. В отличие от других учеников, мне было куда проще туда зайти.
Я в одиночестве поднялась по лестнице. Заглянула на третий этаж, но в коридоре, где сновали ученики, проверяющих не оказалось.
В этот момент с верхнего этажа донеслись голоса. И прислушиваться не пришлось — дверь в комнату школьного совета была распахнута настежь.
— Не стоило прятать бланки с ответами в таком месте...
Голоса принадлежали двум моим знакомым. Я много раз слышала их на репетициях театрального клуба. Ошибиться было невозможно, но от ошарашенного тона Мотидзуки-сэмпая и напряжённого голоса Мори-сэмпай я словно приросла к полу.
— Ты ведь готовишься к общему тесту? Сама же говорила?
— Поверить не могу... Ты ведь не забросила учёбу ради гулянок?
— …Я бы ни за что так не поступила.
«Плохо дело», — мелькнула мысль.
Судя по разговору, Мотидзуки-сэмпай нашёл спрятанные Мори-сэмпай результаты экзаменов. Оценки оказались так себе, и теперь он отчитывал её.
Но голос Мори-сэмпай дрожал. Если пустить всё на самотёк, случится непоправимое.
Я попыталась войти в комнату. Разнять их или, если это слишком безрассудно, просто притвориться, что ничего не слышала, и спросить о проверке. Так я смогу хотя бы на время сгладить углы.
Но вопреки желанию, ноги налились свинцом и отказались повиноваться.
Атмосфера в комнате накалилась настолько, что постороннему вломиться туда было просто невозможно.
— Тогда это странно. С чего бы тебе, Мори, получать такие идиотские оценки?
Всё вспыхнуло в одно мгновение.
Спровоцированная словами Мотидзуки-сэмпая, Мори-сэмпай сорвалась на крик. Напряжение в комнате вышло из-под контроля. Причём даже для самих спорящих.
— Это тебя не касается! Даже если я получила пять или десять баллов, с какой стати я должна выслушивать твои нотации?!
— Да потому что пять или десять баллов — это просто немыслимо! Такие оценки даже во сне не приснятся!
— Заткнись, заткнись! Не смей читать мне лекции с таким важным видом! Сам же навязал мне эту принцессу Кагую!
Я услышала, как Мотидзуки-сэмпай резко втянул воздух.
— Тогда… тогда надо было просто отказаться! Сказать, что не хочешь иметь со мной никаких дел!
— Хватит нести эту самодовольную чушь, когда ничего не знаешь!
Оскорбления, брошенные с единственной целью — ранить побольнее, летали по комнате, заставляя обоих истекать невидимой кровью.
И первой из дверей выскочила израненная словами Мори-сэмпай.
Наши взгляды встретились. Её широко распахнутые глаза блестели от слёз. Грубо утерев лицо, Мори-сэмпай бросилась прочь по коридору.
Я стояла как вкопанная. Казалось, дай я слабину хоть на секунду — и сама расплачусь.
Ещё в раннем детстве мы усваиваем: брошенные слова ранят куда сильнее сжатого в руке ножа. Именно поэтому обращаться с ними нужно осторожно, но порой мы безнадёжно, импульсивно спускаем курок.
Выстрелишь — и уже ничего не исправишь. Пуля застрянет так глубоко под кожей, что ни один выдающийся хирург не сможет её достать.
И хотя я не могла ничем помочь, притворяться, будто ничего не заметила, я тоже не стала.
Увидев, как я робко выглядываю из-за двери, Мотидзуки-сэмпай тяжело вздохнул.
Он стоял у окна. Прислонившись спиной к стене, сэмпай медленно сполз вниз, уселся на пол, обхватил колени и понурил голову.
Наверное, мне всё-таки стоило притвориться, что я ничего не видела. Вряд ли Мотидзуки-сэмпаю хотелось, чтобы малознакомая кохай застала его в таком виде.
Куда разумнее было бы тихо уйти, а завтра сделать вид, будто ничего не произошло.
Но я во что бы то ни стало хотела сказать одну вещь. Пусть даже это всё равно что сыпать соль на рану.
— Сэмпай, можно сказать кое-что?
В голосе звучала агрессия. Но я не испугалась, потому что твёрдо знала, что должна сказать.
— Любому станет больно, если с ним так разговаривать.
Мори-сэмпай едва не плакала. Слова Мотидзуки-сэмпая загнали её в угол.
Но дело не только в этом. Мори-сэмпай тоже сожалела. Ответив резкостью на резкость, она выкрикнула то, о чём лучше было промолчать.
Подавленный голос Мотидзуки-сэмпая звучал так слабо, будто вот-вот растворится в воздухе.
Чуть поодаль от сэмпая я тоже опустилась на пол. Пока я сидела у стены, подтянув колени к груди и стараясь не помять юбку, он вдруг спросил с ноткой подозрения:
— Айкава, ты умеешь хранить секреты?
— Иногда я умею держать язык за зубами, а иногда — нет.
Сгорбленная спина Мотидзуки-сэмпая дрогнула. Послышался приглушённый смешок.
— Какая ты серьёзная. Но так оно, пожалуй, даже надёжнее.
Он поднял взгляд от колен и тихо заговорил:
— На летних каникулах мы с Мори ходили на фестиваль фейерверков на реке Абэ. И я признался ей в чувствах, но она до сих пор тянет с ответом.
В этом году фестиваль фейерверков проходил двадцать четвёртого июля. Я, прогулявшая церемонию закрытия триместра, была тогда стёрта Сунао, поэтому тот день прошёл мимо меня, но я запомнила дату на плакате, висевшем на самом видном месте.
Мне о многом хотелось расспросить. Но я промолчала. Сейчас этот человек видел во мне глухую стену, а потому мог выговориться без страха.
— Мори умная. Входит в тройку лучших среди параллели. Она хочет хорошенько подготовиться и поступить в токийский университет. Говорит, что в будущем планирует работать в сфере медиа. Наверное, поэтому и медлит с ответом.
На несколько секунд повисла тишина.
— И всё же она поразительна. За все летние каникулы ни разу со мной не связалась, а когда началась учёба, заговорила как ни в чём не бывало. А я тут каждый день места себе не нахожу, извожусь до смерти.
Он взъерошил волосы. Мотидзуки-сэмпай выглядел вконец измученным.
Я попыталась представить. Вот призналась бы я Аки-куну, а он попросил бы немного подождать с ответом... но при этом мы продолжали бы видеться каждый день, будто ничего не случилось.
— Вот именно. Мучительно. Ха-а… — тяжело выдохнул Мотидзуки-сэмпай и закрыл лицо руками.
«Когда она ответит? Сейчас, завтра или через секунду? А может, моё признание и вовсе решили проигнорировать? Если ей нравится кто-то другой, уж лучше бы поскорее отшила. Разве нельзя просто избавить меня от этих мук?»
Когда думаешь о таком каждую минуту, каждую секунду, тревога нарастает так, что можно и рассудком тронуться.
Осознанно или нет, но Мори-сэмпай поступала с Мотидзуки-сэмпаем жутко бестактно и жестоко.
— У меня и так забот по горло, но я хочу загрузить себя ещё больше. Если буду крутиться как белка в колесе, то хотя бы перестану думать о лишнем.
Впервые я почувствовала в Мотидзуки-сэмпае родственную душу.
Им точно так же помыкали эмоции, которые он не в силах был контролировать.
И дело не в том, что я реплика. Наверное, все люди такие. Все носят в себе что-то хрупкое, готовое разрушиться или измениться от одного неосторожного слова; всем бывает больно, и все отчаянно барахтаются в своих чувствах.
Но я знала магию, способную унять эту внутреннюю тяжесть. Я овладела ею две недели назад.
— Мотидзуки-сэмпай, вдохните через нос.
— Просто сделайте. Давайте, глубокий вдох.
То ли сработал условный рефлекс, то ли ещё что, но Мотидзуки-сэмпай глубоко вдохнул. Его ноздри раздулись.
— Выдыхайте… Раз, два, три, четыре, пять.
Из-за неудобной позы — всё-таки он сидел, сжавшись в комок, — под конец ему стало тяжеловато.
— Это диафрагмальное дыхание, сэмпай.
Этой важной дыхательной технике меня научил человек, которому сейчас самому приходилось несладко. Благодаря ей напряжение в душе и теле перед встречей с Мори-сэмпай должно хоть немного отступить.
Я не могла разбрасываться безответственными советами или неумело утешать, поэтому дыхание — единственное, что я могла предложить.
К тому же, если бы ему требовалось утешение, нашёлся бы кто-то куда более подходящий. У Мотидзуки-сэмпая полно отличных друзей.
Поэтому я решила промолчать. Это была моя личная, пусть и неуклюжая, поддержка.
Голос рождается в животе. И сочувствие, которое не выразить словами, тоже идёт из самых глубин.
Видимо, на душе у него немного отлегло: Мотидзуки-сэмпай распрямил затёкшие ноги.
— Кстати, а вы с Санадой встречаетесь?
От столь внезапного вопроса я потеряла дар речи.
Все спрашивали об этом, словно только и ждали подходящего момента. Неужели всё из-за скорого фестиваля Сэйрё?
Я нахмурилась. Мотидзуки-сэмпай тихо усмехнулся.
— Ну да. Не станешь же ты признаваться в таком на глазах у парня, которого самого маринуют в ожидании.
Дело было вовсе не в этом, но пусть уж лучше он думает так.
— Айкава, ты оказалась не такой, как я думал.
«Что бы это значило?» Пока я пристально смотрела на него, Мотидзуки-сэмпай неловко отвёл взгляд.
— Просто среди третьегодок тебя называют «Одинокой принцессой» или «Холодной красавицей».
Эти непонятные прозвища, в которых с трудом угадывался комплимент, несомненно, предназначались Сунао.
Я решила немного приоткрыть карты.
— Я веду себя так только с ребятами из литературного клуба.
— Да. А так я обычно холодная одиночка.
Я понятия не имела, какое выражение лица у Сунао, когда она общается с подругами из других классов.
Ведь Сунао не заглядывает в зеркальце на каждом шагу. Я получала воспоминания оригинала лишь постфактум, поэтому саму Сунао знала не так уж хорошо.
Но, возможно, ей было не так уж и весело. Думаю так потому, что все воспоминания о времени, проведённом в их компании, казались мутными и расплывчатыми.
— Раз уж один невежливый сэмпай соизволил мне об этом сообщить.
Напустив на себя высокомерный вид, я широко ухмыльнулась.
— Ух, вот сейчас реально жутко стало. Аж мурашки по коже.
Сэмпай картинно поёжился. Я почувствовала гордость.
— Ну как вам мои актёрские данные?
— Ого-го. Странно, что они ни капельки не пригодились в театральном клубе.
Эти слова безжалостно кольнули меня в самое сердце, но Мотидзуки-сэмпай, похоже, совершенно не осознал своей язвительности.
— Вот как. Выходит, литературный клуб для тебя — по-настоящему важное место. Неудивительно, что вы втроём так выкладываетесь.
Он понимающе кивнул, словно сделал для себя какой-то вывод.
И театральный клуб, и дом с привидениями — это здорово. Весело, необычно и по-своему уникально.
Но больше всего на свете я любила те часы, когда мы беззаботно болтали в тесной комнатке литературного клуба. Обожала эти минуты умиротворения, похожие на отдых под тёплыми лучами солнца.
И чтобы не потерять всё это, я готова была стараться изо всех сил.
Даже если изначально это место принадлежало не мне.
— Мотидзуки-сэмпай, а почему вы вступили в театральный клуб?
Я выпалила вопрос скороговоркой, лишь бы перевести тему, и ничего не подозревающий сэмпай ответил:
— Могла бы и соврать для приличия.
В его обречённом вздохе не проскользнуло ни нотки обиды.
— В начальной школе мы всем классом ставили спектакль «Свими».
Сэмпай назвал имя маленькой чёрной рыбки, которая сильно отличалась от своих сородичей.
— Я играл совсем уж эпизодическую роль: рыбку, которую в самом начале съедает тунец. Но именно тот спектакль стал для меня отправной точкой.
Его взгляд устремился вдаль, словно он снова видел перед собой залитую светом прожекторов сцену.
— Стоять на сцене — удивительное чувство. Словно перестаёшь быть собой. Когда говоришь от лица другого человека перед толпой, ты просто физически не можешь ляпнуть лишнего. Порой даже кажется, будто ты уже давно проживаешь совершенно чужую жизнь. Это безумно захватывает.
Слушая его монолог, я вдруг задумалась.
Интересно, Мори-сэмпай выходит на сцену с теми же чувствами? Становится ли её игра такой ослепительной именно оттого, что она полностью перевоплощается в другого человека?
Но почему-то мне казалось, что это не так. На репетициях Мори-сэмпай всегда вела себя абсолютно естественно.
Она не притворялась принцессой Кагуей. Скорее, наоборот: принцесса Кагуя была очень похожа на неё. Поэтому та искренность, которую и актёрской игрой-то не назовёшь, так цепляла зрителей.
Заметив, что я замолчала, Мотидзуки-сэмпай нарочито бодро произнёс:
— Выступление уже на следующих выходных, да? Давай постараемся.
Я подумала, что это вернулась Мори-сэмпай. Сидевший рядом Мотидзуки-сэмпай, видимо, решил так же. Его вытянутые ноги дрогнули, а волнение стало почти осязаемым.
Но в дверях стоял Аки-кун. Мы, сидящие на полу, наклонились, чтобы выглянуть из-за ножек стола, и сразу узнали его.
Мотидзуки-сэмпай окликнул его с непривычной приветливостью — видимо, пытался скрыть смущение.
— Здрасьте, — коротко бросил Аки-кун, не двигаясь с места.
Наши взгляды вроде бы встретились, но тут же скользнули мимо. Он выглядел как-то странно. Я только открыла рот, чтобы спросить, в чём дело, как Мотидзуки-сэмпай опередил меня и поднялся с пола.
Разминая затёкшие мышцы, он потянулся к потолку, а затем обернулся ко мне:
Не дожидаясь ответа, Мотидзуки-сэмпай вышел в коридор, протиснувшись в дверях мимо Аки-куна.
Наверняка пошёл искать Мори-сэмпай. «Хоть бы они помирились», — искренне понадеялась я.
— Проверяющие пришли. Всё идёт по плану.
Аки-кун подошёл ближе и протянул мне руку.
Я ухватилась за неё и встала. Стряхнув пыль с юбки, я подняла взгляд, чтобы поблагодарить, но с удивлением обнаружила, что лицо парня было напряжённым.
— О чём вы говорили с Мотидзуки-сэмпаем?
Я хотела было ответить, но инстинктивно прикусила губу.
Мотидзуки-сэмпай не зря спрашивал, умею ли я хранить секреты. Он хотел убедиться, что я не разболтаю про его плохие оценки или про признание, повисшее в воздухе.
Весь наш разговор был откровением человека, который мне доверился. И пусть передо мной стоял Аки-кун, выдать чужую тайну я не могла.
Я надеялась, что Аки-кун всё поймёт.
— Значит, мне такое рассказывать нельзя?
По затылку пробежал неприятный холодок.
В голосе и взгляде Аки-куна сквозило нескрываемое недовольство.
Возникло чудовищное недопонимание. Из тех, что оставляют глубокий шрам на отношениях. Если всё так и бросить, мы рискуем повторить судьбу тех двоих.
— Нет, почему же, могу и рассказать. Я выслушивала любовные переживания Мотидзуки-сэмпая.
Такую малость сэмпай мне наверняка простит. Рассудив так, я решила слегка приоткрыть завесу тайны.
Напряжение вокруг Аки-куна немного спало.
— Ага. Я дала ему один очень дельный совет, вот он и поблагодарил меня.
На самом деле Мотидзуки-сэмпай просто выговорился, а не просил совета. Да и я всего лишь предложила ему подышать животом, не дав ни единого толкового наставления.
«Аки-куну не о чем волноваться. Пусть он хотя бы это поймёт», — взмолилась я про себя.
Видимо, мои старания не прошли даром, и клейма изменщицы удалось избежать.
Но стоило мне вздохнуть с облегчением, как он вдруг выдал:
— Тогда я бы хотел, чтобы ты выслушала и мои переживания.
Пропустить такое мимо ушей я никак не могла. В конце концов, его девушка — это я.
Раз он заговорил о проблемах, значит ли это, что его что-то во мне не устраивает?
От этой жуткой мысли я внутренне сжалась, но робко спросила:
— Беспокоит. Знаешь, когда моя девушка мило воркует с другим парнем, на душе становится как-то неспокойно.
Он заглянул мне в глаза, всем своим видом спрашивая: «И как мне с этим быть?» Я легонько щёлкнула по лбу этого нахала, который ради такого случая даже немного наклонился.
Аки-кун, явно ожидавший чего-то подобного, наконец-то рассмеялся.
— Это тяжёлый случай, такое не лечится.
— Какая беда, — пробормотал Аки-кун с лицом человека, которого эта самая «беда» нисколько не тяготила. И раз он при этом даже не почесал щёку, притворство было шито белыми нитками.
Я закусила нижнюю губу. На раздумья, стоит ли произносить это вслух, ушло ровно две с половиной секунды.
Ровно столько потребовалось, чтобы живо вспомнить его широкую спину, когда он болтал с Мори-сэмпай, Сато-сан и другими девчонками из класса.
— Но, кажется, твоя девушка страдает от тех же симптомов, так что, думаю, всё будет в порядке.
Смелости хватило лишь на начало фразы, а концовку от смущения я пробормотала почти шёпотом.
Но даже эти едва слышные слова не ускользнули от Аки-куна. Сдвинув густые брови, он рассмеялся, хотя выглядел при этом ещё более смущённым, чем я.
И всё же перед этой улыбкой я абсолютно бессильна.
Инспекция дома с привидениями, судя по всему, прошла гладко — проверяющие ограничились лишь одним замечанием: в одном месте легко могли упасть картонные коробки.
Быстро всё разобрав, мы снова затолкали декорации в пустой класс. От ежедневных уроков нас никто не освобождал, поэтому кабинет нельзя было вечно держать в виде жуткой заброшенной больницы.
В следующий раз мы соберём их двадцать девятого числа. Этот день накануне фестиваля Сэйрё целиком отведён под подготовку.
Чем ближе становился сам праздник, тем сильнее в стенах школы нарастало всеобщее воодушевление.
— Ребята, это гостинцы от Акаи-сэнсэя!
Едва в многоцелевом зале завершилась тренировка голоса, появилась Рит-чан с пакетом из супермаркета в руке. Она отлучилась после нашей первой за несколько дней пробежки — видимо, как раз чтобы забрать угощение.
Негласное правило гласит: при виде вкусностей репетиция прерывается. Заглянув в пакет, я радостно воскликнула:
[1]: Унаги-пай — сладости из префектуры Сидзуока и города Хамамацу.
Особый сорт, в котором приятно хрустит миндаль. Такой унаги-пай стоит дороже классического. Мы тут же расселись и принялись за перекус.
Сегодня группа помощников не пришла, отчего многоцелевой зал казался непривычно просторным. Их порции мы отложили в сторонку.
— Понимаю. С сирасу тоже очень вкусный.
И те, и другие делают в кондитерской «Сюнкодо» в Хамамацу. То, что на вкус они совсем не напоминают ни угря, ни сирасу — уже классика.
Местные сладости редко покупаешь себе сам, поэтому так искренне радуешься, когда ими угощают. Будь то «Кокко», Абэкава-моти, печенье «Восьмёрка» или «Гэндзи-пай» в виде сердечек.
Я откусила кончик унаги-пая. Говорят, нежное слоёное тесто покрывают секретным соусом, и стоило мне лишь слегка сжать челюсти, как во рту мгновенно разлилась сладость.
«Та-дам!» — Рит-чан достала скрепленную степлером стопку листов, и в зале раздались аплодисменты. Я, разумеется, тоже радостно захлопала.
Рит-чан переписала «Сказание о резчике бамбука» от лица старухи.
О том, какой милой казалась принцесса Кагуя старикам и как они берегли её, словно главное сокровище. О том, что, пусть и не связанная с ними узами крови, она стала их любимым ребёнком.
В этом рассказе старуха неторопливо вспоминала дни, проведённые втроём — те самые, о которых в оригинальной истории почти ничего не говорилось.
Всего вышло около сорока страниц, так что читался текст легко. Поскольку я несколько раз делилась впечатлениями ещё в процессе написания, то уже прочла рукопись от начала и до конца.
Не поднимаясь с колен, Рит-чан пододвинулась к Мори-сэмпай. Держа в одной руке унаги-пай, сэмпай приняла стопку отпечатанных листов.
Кстати, сценарий тоже заменили на свежий. Теперь это был «Новый перевод сказания о резчике бамбука», с которого исчезла пометка «черновик».
Распечатку формата А4 скрепили степлером в трёх местах с правого края и проклеили тёмно-зелёной переплётной лентой. Сценарий стало удобнее держать одной рукой, а благодаря укрупнённому шрифту — легче читать. Голубым маркером реплики, разумеется, выделили заново.
— Даже на мой взгляд, рассказ получился хорошим.
На робкую попытку Мотидзуки-сэмпая завязать разговор Мори-сэмпай ответила ледяным тоном.
Сэмпай стушевался и замолчал. Между ними повисла густая неловкость.
Но с этим ничего не поделаешь. Всего несколько часов назад они сильно разругались на повышенных тонах.
То, что Мори-сэмпай вообще пришла в зал, уже казалось чудом. Наверняка она появилась здесь не ради примирения с Мотидзуки-сэмпаем, а скорее из-за упрямого характера, который просто не позволял ей бросить начатое.
Со смешанными чувствами я хрустела своим унаги-паем. От мысли, что это продолговатое, насыщенное вкусом лакомство скоро закончится, мне становилось грустно.
В этот момент на краю поля зрения блеснуло что-то влажное, и я повернула голову.
Увиденное поразило меня настолько, что я даже не почувствовала вкуса последнего кусочка.
Словно забыв о зажатом в руке унаги-пае, она увлечённо читала рассказ. Из её широко распахнутых глаз непрерывно текли слёзы.
На бледно-голубое ковровое покрытие одна за другой падали тёмные капли.
Похоже, она даже не замечала, как влага срывается с её подбородка. Понять, что она плачет, сэмпая заставили лишь наши изумлённые взгляды.
Мори-сэмпай растерянно моргнула, а затем принялась усердно вытирать тыльной стороной ладони непрерывно текущие слёзы.
— Извините, что вдруг расплакалась. Просто... не могу толком объяснить, но написано потрясающе.
Подняв лицо, сэмпай улыбнулась. Она тёрла глаза с такой силой, что за неё становилось страшно, и теперь они сильно покраснели.
— Наверное, эта история нравится мне даже больше, чем оригинальное «Сказание о резчике бамбука».
Рит-чан шутливо рассмеялась. Было очевидно: она засмеялась нарочно, чтобы не дать атмосфере стать слишком тяжёлой.
Мори-сэмпай повернула голову и посмотрела на меня.
— Думаю, картины тоже скоро будут готовы. Так что подождите ещё немного.
Уже подошло время развешивать постеры. По всей школе шла ожесточённая борьба за места на стенах и досках объявлений, которые сразу бросались бы в глаза посетителям.
Раз уж Мори-сэмпай расплакалась, прочитав рассказ Рит-чан, какими же выйдут её картины? Испытывая в равной мере предвкушение и тревогу, я кивнула.
До фестиваля Сэйрё наконец-то оставалось меньше недели.
Классный час, где нам лишь вкратце сообщили самые важные новости, подошёл к концу, уступив место свободному времени. Оставив дежурных убираться, ребята, занятые в клубах, поспешили прочь из кабинета.
Подготовка дома с привидениями тоже вышла на финишную прямую, однако наша команда реквизиторов закончила свою часть работы ещё пару дней назад. Сегодня мы могли либо помочь остальным, либо, раз уж рабочих рук хватало, спокойно пойти в клубную комнату и почитать сценарий.
Размышляя об этом, я вдруг заметила белое тэнугуи[2], лихо крутящееся прямо за дверью класса.
[2]: Тэнугуи — традиционное японское полотенце из хлопка, часто с различными узорами.
В памяти сразу всплыли концертные залы из музыкальных телепередач. Узор на ткани, со свистом рассекающей воздух, показался мне до боли знакомым, поэтому я тут же вскочила и вышла в коридор.
— Рит-чан, что стряслось? Сегодня ведь вторник.
По уговору мы переодевались и встречались у школьных ворот только по понедельникам, средам и пятницам.
— Ничего не стряслось. Просто у меня дело к Нао-сэмпай.
Тэнугуи, которое Рит-чан теперь аккуратно сворачивала, оказалось тем самым сувениром из океанариума.
Его украшал узор в виде ингредиентов для суши. При виде этого подарка, который мы так долго и мучительно выбирали, прислушиваясь к советам Аки-куна, а теперь Рит-чан крепко сжимала в руке, на душе становилось тепло.
В качестве гостинца для театрального клуба мы взяли рисовые крекеры «Happy Turn» со вкусом креветок под майонезом — эксклюзив из океанариума. Судя по всему, ребята из клуба тоже остались довольны.
— Да. Хочу отчитаться по тому самому делу.
Поскольку в кабинете ещё оставались Аки-кун и другие одноклассники, мы с Рит-чан тихонько прошмыгнули по коридору, стараясь не привлекать внимания.
Добравшись до безлюдного закутка, Рит-чан продолжила:
— Я выяснила, с какого этажа сбросили листовки.
Я ведь тоже тогда была там. Пусть я и пропустила сам момент броска, но видела, как бумагу разносило ветром.
Листовки сыпались из учебного корпуса. Судя по высоте полёта, первый и второй этажи отпадали сразу.
— Но на третьем этаже кабинеты третьегодок. В тот день уйма народу глазела в окна на улицу. Да и на четвёртом этаже, в коридоре у комнаты школьного совета, тоже толпились люди.
Выходит, на обоих этажах хватало случайных свидетелей. Разве можно было при таком скоплении зевак выбросить целую кипу бумаг и остаться незамеченным?
Но Рит-чан, похоже, предвидела мои сомнения и даже бровью не повела.
— Вот тут-то нам и поможет метод исключения. Я считаю, что листовки скинули с крыши.
Но тяжёлая железная дверь, ведущая наверх, всегда заперта на замок.
— Оказывается, именно первого октября с самого утра рабочие проверяли оборудование водонапорной башни и поднимались на крышу. Проверка затянулась до самого обеденного перерыва.
Стоит ли упоминать, что листовки разлетелись по школьному двору именно первого числа?
— Выходит, кто-то тайком пробрался туда и устроил листопад после уроков?
— Сначала я тоже так решила, но нет. Тогда преступник, выкинув бумаги, просто не смог бы спуститься обратно.
Запри кто-нибудь дверь снаружи, незадачливый шутник давно бы уже превратился на крыше в мумию.
— Вероятно, учитель, присматривавший за рабочими, забыл повесить замок. Преступник заметил это и решил воспользоваться случаем. Либо листовки сбросил сам этот учитель... Как по мне, это самые вероятные версии.
— Логично. Кстати, а что за учитель там дежурил?
— А вот этого я не знаю, — Рит-чан тяжело вздохнула. — Я несколько раз заглядывала в учительскую и пыталась всё разузнать, но безуспешно. Могу лишь предположить, что учителя тоже вовсю обсуждали этот инцидент. И тот, кто отвечал за крышу, испугался наказания и просто затаился.
Кстати, я вдруг вспомнила, как однажды наткнулась на Рит-чан у библиотеки. Должно быть, это случилось сразу после её шпионской вылазки в учительскую.
Но с такими вводными вычислить преступника нам не светило.
— Поэтому я, ваша покорная слуга Хиронака Рицуко, придумала новый план!
Идеи били из Рит-чан ключом. Заметив мой горящий взгляд, она изящным движением поправила сползшие на нос очки.
— Давайте поднимемся к крыше. Говорят же, что преступника всегда тянет на место преступления.
— Эм... То есть, нормальных зацепок у нас не осталось?
Непоколебимой уверенности Рит-чан можно было только позавидовать.
Поняв, что торчать в коридоре — не лучшая идея, мы первым делом двинулись наверх. Впрочем, замок давно висел на своём законном месте, так что выйти под открытое небо нам всё равно бы не удалось.
— Может, сбегать за булочкой с бобовой пастой и молоком?
— Чувствую, засада предстоит долгая.
И как раз в тот момент, когда мы, перекидываясь шутками, поднялись на пролёт третьего этажа, это и случилось.
Прямо над нашими головами раздался глухой стук, словно кто-то колотил по стене, а следом донёсся весёлый смех сразу нескольких человек.
Мы синхронно и резко присели на корточки прямо на ступенях.
Незнакомцы явно находились не на самой крыше. Скорее всего, они прятались на лестничной площадке прямо перед выходом.
— Слушай, Рит-чан. Понимаю, что звучит неуместно, — едва слышно выдохнула я. — Но это даже как-то весело.
В ответ она лишь широко ухмыльнулась:
— Нао-сэмпай, признаюсь честно, я подумала о том же.
Почти на четвереньках мы преодолевали ступеньку за ступенькой. И нас абсолютно не волновало, что мы перепачкаем коленки.
Стоило в поле зрения показаться носкам сменной обуви с синими полосками, как Рит-чан резко вскочила на ноги и выпалила:
Внушительный командный тон сработал на ура — реакция последовала незамедлительно.
Двое парней перемахнули через перила и сломя голову рванули вниз.
Замешкался лишь один из них. Рит-чан тут же ткнула в него пальцем:
Послушно выскочив вперёд, я вдруг замерла. А как именно его скручивать-то?
Я запаниковала. Мой противник тоже впал в ступор. Посреди просторной лестничной площадки воцарилась патовая ситуация.
Но стоило мне приглядеться, как я поняла, что знаю этого парня.
Передо мной с донельзя озадаченным лицом стоял мой одноклассник — Ёсии-кун.
— Э-э, ну, как тебе сказать... Дай-ка подумать...
Ёсии-кун натянуто улыбался, но его бегающий взгляд то и дело возвращался себе за спину.
Я проследила за его глазами. На полу валялась мокрая половая тряпка. Сам Ёсии-кун прятал за спиной перевёрнутую метлу. А ещё...
От моего выкрика Ёсии-кун нервно вздрогнул.
Я подобрала пластиковый совок. На его обратной стороне чёрным маркером было выведено: «Для главного входа». Надпись почти стёрлась от времени, но ошибки быть не могло.
Именно этот совок давным-давно пропал с порога школы. Все шутили, что он ушёл погулять, но, похоже, его банально спёрли Ёсии-кун со своей бандой.
Скрученная тряпка заменяла им мяч. Перевёрнутая метла служила битой. А совок играл роль перчатки-ловушки для питчера.
При таком обилии улик не нужно быть гениальным детективом, чтобы сложить два и два. Вооружившись совком, я сурово наставила его на одноклассника:
— Значит так, Ёсии-кун. Вы отлынивали от уборки и играли тут в бейсбол?
— Уа-а, спалились! — Ёсии-кун в отчаянии схватился за голову. — Девчонки, прошу, не сдавайте нас учителям! Мы же просто безобидно катали в бейсбол. У нас была секретная тренировка перед Косиэном[3].
[3]: Косиэн — стадион, где проводится знаменитый национальный чемпионат по бейсболу среди старших школ; символ вершины школьного бейсбола в Японии.
— Будешь нести такую чушь — навлечёшь на себя гнев настоящего бейсбольного клуба.
— Ой, а ты кто? — кажется, Ёсии-кун только сейчас заметил Рит-чан.
— Хиронака Рицуко из литературного клуба. Рада знакомству. — Рит-чан коротко представилась и с ходу взяла быка за рога: — Так вот, Ёсии-сан, я хочу задать вам один вопрос. В пятницу, первого октября, вы тоже прогуливали здесь дежурство?
Под жёстким напором новоявленного детектива Ёсии-кун попятился:
— Э-э... Ты так сыплешь датами, но я в жизни не вспомню, что было так давно. Я даже не помню, что вчера на завтрак ел.
Это прозвучало немного тревожно.
— Первое октября — это следующий день после промежуточных экзаменов. Тот самый день, когда наш класс выбрал делать дом с привидениями, а после уроков кто-то устроил листопад.
— А-а, тот самый! Понял-понял.
День выдался настолько богатым на события, что даже Ёсии-кун смог освежить память.
— Вы никого не видели здесь в тот день?
— Видел ли я кого-то? — Ёсии-кун уже открыл рот, чтобы сказать «нет», но вдруг замер.
Его тёмные глаза забегали: он явно копался в воспоминаниях.
— А ведь и правда... Видел. Одного человека. Пацаны тогда рванули наутёк, а я уронил тряпку и чутка отстал.
Немного поколебавшись, Ёсии-кун кивнул.
— Знаю. Личность известная, так что вы обе стопудово в курсе, кто это.
Мы с Рит-чан переглянулись. Кажется, мы наконец-то нащупали разгадку.
— Но, э-э, что насчёт нашего сегодняшнего залёта-то...
— Если расскажете правду, я унесу вашу тайну с собой в могилу, — отчеканила Рит-чан.
Мявшийся Ёсии-кун заметно выдохнул.
Сделка была заключена. Ёсии-кун откашлялся и набрал в грудь побольше воздуха.
— Тогда слушайте. Имя этого человека...
И сегодня в этой комнате царила умиротворяющая тишина.
Мори-сэмпай, одетая в школьную форму, стояла посреди просторного кабинета искусств. Скрестив руки на груди, она разглядывала ватман с разных ракурсов.
На белой палитре отдыхали акварельные кисти, а рядом растекались разведённые водой краски. Их яркость создавала иллюзию, будто здесь собраны все цвета мира, кроме чёрного.
— А, Айкава-сан. Постер как раз готов. Извини, что заставила ждать.
Она поманила меня к себе. Подойдя к Мори-сэмпай, я взглянула на картину.
— Я долго ломала голову, какую именно сцену изобразить. Можно было просто расставить всех персонажей, сделать акцент на романтике или даже на битвах с суперсилами, как настаивала Хиронака-сан.
— Но... — продолжила Мори-сэмпай, беря лист в руки. Ватман уже окончательно высох. — Мне всё же кажется, что «Сказание о резчике бамбука» — это история о семье. Поэтому я нарисовала это.
Полутёмная бамбуковая роща ослепительно сияла.
В самом центре, внутри светящегося стебля, спала крошечная девочка. Её пухлые румяные щёчки выглядели очаровательно, а губы счастливо шевелились во сне.
А с обеих сторон картины к девочке тянулись руки.
Морщинистые. Руки старика и старухи.
Сцена из самого начала истории. В оригинале бамбук нашёл только старик. Но Мори-сэмпай решила: руки, которые отыскали и обняли этого безымянного ребёнка, принадлежат им обоим.
Написанная нежной акварелью картина дышала теплотой. Она светилась предчувствием будущего этих троих, которым только предстояло стать семьёй.
— Спасибо. Прочитав рассказ Хиронаки-сан, я и сама убедилась, что сделала правильный выбор.
Пусть в ней и не было ничего броского, картина обладала притягательным очарованием. Ни для постера, ни для обложки клубного журнала лучше рисунка было не найти.
— Впервые пишу картину по чьей-то просьбе. А-а, как же я волновалась!
Я улыбнулась Мори-сэмпай, которая прижала руку к груди и с облегчением выдохнула.
— Вы отлично потрудились. Рит-чан с ребятами тоже наверняка обрадуются.
— Рада это слышать. Завтра на клубных занятиях устроим презентацию.
Кабинет искусств вновь погрузился в тишину.
— Мори-сэмпай, а что вы читаете во время утреннего чтения?
— А ты что читаешь, Айкава-сан?
Мой вопрос должен был застать её врасплох, но Мори-сэмпай ответила встречным вопросом, словно заранее его предвидела.
Я ответила честно. Увидев в кабинете статую Селинунта и поговорив с Сато-сан, я захотела перечитать этот рассказ впервые за долгое время.
Услышав ответ, Мори-сэмпай с улыбкой прищурилась.
— Надо же, совпадение. Осаму Дадзай.
— Я сейчас читаю «Исповедь неполноценного человека». Вот, — Мори-сэмпай достала из сумки на стуле томик в мягкой обложке. Та самая книга, которую в тот день искала Сато-сан.
— Жутковатое название, правда? Наверное, все берутся за неё из страха, думая: уж не про них ли там написаны гадости.
— Да? Но почему? Ты же член литературного клуба и любишь читать. Раз уж взялась за «Беги, Мелос!», то и к «Исповеди неполноценного человека» должна была прийти сама собой.
Спина неприятно взмокла от липкого пота.
— Просто... есть ещё много других книг.
И в этом нет ничего странного.
Далеко не каждый, кому нравится Осаму Дадзай, обязательно читал «Сто видов горы Фудзи». И не всякий поклонник повести «Под сенью цветущих вишен» Анго Сакагути зачитывается его «Очерками о декадансе».
Я не сказала ничего дурного. Я попыталась донести эту мысль, но мои слова отскочили как от стены.
— Тогда, может, попробуешь прочитать? Держи, — Мори-сэмпай протянула мне книгу. Мои жалкие отговорки не возымели никакого эффекта.
Я не могла заставить себя посмотреть на обложку.
Показалось, будто по пересохшему горлу скользнуло что-то холодное. Отвратительное чувство — словно в промозглый день положила в рот кусок льда.
— Мне тоже страшно читать «Исповедь неполноценного человека».
— ...Кажется, будто она со смехом указывает на меня пальцем.
Меня приводили в ужас эти три слова.
Словно бросали в лицо: ты всего лишь притворяешься человеком.
— Это ведь вы разбросали листовки, Мори-сэмпай?
Я всмотрелась в лицо Мори-сэмпай.
Она удивилась. Но вместе с тем обрадовалась. В приподнятых уголках её губ читалось ликование.
Наконец до меня дошло. Эта девушка с самого начала не пыталась ни сбежать, ни спрятаться. Она лишь ждала, когда кто-нибудь припрёт её к стенке.
— Поразительно. Верно. Как ты догадалась?
«Это Моририн, — признался Ёсии-кун. — В тот день на крыше появилась лесная фея Моририн, которая выступала на общешкольной линейке».
Первое октября, после уроков. Как мне рассказали, Мори-сэмпай поднималась по лестнице со школьной сумкой на плече.
Сумка тяжело оттягивала плечо и выглядела раздутой. Наверняка внутри лежали те самые листовки.
Ёсии-кун никому не рассказывал, что встретил Мори-сэмпай у крыши. И неудивительно. Они с друзьями прогуливали дежурство по уборке и развлекались. Сдай он виновницу — и их собственный прогул тут же всплыл бы наружу.
Мори-сэмпай опустилась на стул. Взглядом пригласила сесть рядом, но я не сдвинулась с места.
Пожав плечами, она раскрыла карты:
— В тот день я пришла в комнату школьного совета и в одиночестве ела бэнто. Туда заглянул учитель, сопровождавший рабочих во время проверки оборудования. Он сказал, что ему нужно в туалет, всучил мне ключ и попросил просто запереть дверь на крышу. Как-никак, ответственному президенту школьного совета учителя тоже доверяют.
— Бывшему, конечно, — добавила она. Многие в школе до сих пор звали Мори-сэмпай президентом — настолько сильное доверие она завоевала.
— Работы быстро закончились. Проводив ремонтников, я собралась было повесить замок, как вдруг в голову пришла мысль: а что, если разбросать листовки с этой крыши, откуда открывается такой чудесный вид?
— И раз уж мысль пришла в голову, я сразу перешла к действиям. Пробралась в компьютерный класс, набросала в Ворде какую-то отсебятину, распечатала сотню экземпляров и скинула после уроков. Ключ тут же вернула в учительскую, так что никто и не заподозрил, что это моих рук дело... Но это уже детали.
Её взгляд, блуждавший в пустоте, вдруг сфокусировался на мне. Я стояла как вкопанная.
На самом деле, мне незачем было разоблачать Мори-сэмпай.
Сунао никогда не общалась с ней лично. Мори-сэмпай никак не могла догадаться о существовании реплики. Предположение Аки-куна оказалось верным.
Достаточно было просто вести себя осторожно и не выдавать себя. Тогда я бы и дальше наслаждалась привычным покоем. Мы бы спокойно отыграли спектакль, а сэмпай благополучно выпустилась бы из школы.
— Спасибо, что взяла на себя труд заявить о себе.
Эта вежливая благодарность давала понять: сэмпай знала, что в такой напряжённый период искать виновника станет лишь тот, кто почувствовал личную угрозу в тех листовках.
— Большое тебе спасибо. Не Айкаве Сунао, а доппельгангеру Айкавы-сан.
Я посмотрела сэмпай прямо в глаза.
— Не будь такой настороженной. Я не собираюсь сдавать тебя в какую-нибудь жуткую лабораторию на опыты.
Мори-сэмпай тихо рассмеялась, но в её смехе не было ни капли веселья.
— Да я и без опытов всё о тебе знаю. Ты ничем не отличаешься от обычного человека. Вдыхаешь кислород, выдыхаешь углекислый газ. Поешь — захочешь в туалет, устанешь — захочешь спать. Волосы и ногти растут, да и прыщи могут выскочить. Я права?
Сэмпай продолжала всё таким же ровным тоном:
— Я всё это знаю. Ведь доппельгангер — это и я тоже.
Внутри меня смешались потрясение и глухое понимание — «я так и знала».
— Мори-сэмпай, вы тоже... — начала было я, но осеклась. — Вы тоже реплика.
— Сунао... мой оригинал так меня назвала.
Нечто, что выглядит точь-в-точь как подлинник, но таковым не является.
Сунао назвала меня репликой. Дала имя Секонд. Своими безжалостными словами она намертво вбила мне в голову: я не человек, я — лишь жалкая фальшивка.
— Реплика и оригинал. Ясно. Вот как вы друг друга называете.
Восхищённо выдохнув, сэмпай опёрлась руками о стол и поднялась.
Она шагнула ко мне. Я рефлекторно напряглась.
Но ожидаемого удара не последовало.
Меня обняли. Крепко, до драматизма — словно незаменимую подругу, найденную после долгих лет разлуки.
Не обращая внимания на моё замешательство, она зашептала:
— Я так хотела тебя увидеть. Как же я рада, что мы встретились.
Её голос дрожал, и я подумала, что она плачет.
Но я была бесконечно наивна. И осознала это всего пару секунд спустя.
— Слушай, раз уж нам выдался шанс встретиться... Прошу тебя, ответь на один вопрос.
Отстранившись, сэмпай вперила в меня до жути серьёзный, ледяной взгляд. Тепло её тела, всё ещё ощутимое на коже, теперь казалось злой шуткой.
— Есть ли способ вылечить пострадавший оригинал?
— Или, может, есть способ перенести раны оригинала на реплику? Знаешь ли ты о чём-то подобном?
К чему вдруг этот разговор? Что такое говорит сэмпай?
Видимо, вид у меня был донельзя глупый. Раздражённо цокнув языком, сэмпай изо всех сил встряхнула меня за плечи.
— Ну же, отвечай, госпожа реплика! Если ты умрёшь вместо оригинала, это поможет его спасти?!
Её слова заставили меня вспомнить. Хотя нет, «вспомнить» — неподходящее слово, ведь я никогда этого не забывала.
Меня заставили вновь взглянуть в лицо дню, от которого я так отчаянно отворачивалась.
Меня столкнули с платформы, и я умерла. Сбил поезд — и я умерла. Превратилась в кровавое месиво и умерла. И я была той самой собой, которая помнила каждую секунду этой смерти.
Жизнь должна быть только одна. Такова истинная природа человека. Мы дорожим ею именно потому, что она даётся лишь раз.
В то мгновение, когда я столкнулась с плачущей Сунао, до меня окончательно дошло: я действительно не человек.
Горло свело спазмом. Дышать стало тяжело. Перед закрытыми глазами вспыхивали белые пятна.
Стальные пальцы впились в плечи, не давая вырваться.
— Реплики воскресают... даже после смерти.
— Реплика... — дыхание срывалось. На глаза навернулись слёзы. Мне приходилось выворачивать душу наизнанку, чтобы выдавить хоть слово. — Даже если реплика умрёт, она воскреснет... стоит оригиналу позвать её снова. Если сам оригинал невредим...
Хватая ртом воздух, я кое-как вытолкнула из себя эти слова.
— Ого, поразительно. Вот оно как. Значит, вот так всё у нас устроено.
И всё же, несмотря на этот тон, руки Мори-сэмпай, её острые ногти, впились в мои плечи только сильнее.
— А наоборот нельзя? Если умрёт сам оригинал, то на этом всё закончится?
Её жуткий взгляд пригвоздил меня к месту. Я молчала.
— К примеру, можно ли стать заменой? Когда Айкава Сунао будет умирать, сможешь ли ты, реплика, умереть вместо неё?
Почему она говорит такие вещи?
Неужели я сделала Мори-сэмпай что-то настолько ужасное? Совершила какой-то грех?
— Отвечай. Что сейчас с настоящей Айкавой-сан? Где она и чем занимается? Если можно, я бы хотела услышать поподробнее.
Я болезненно поморщилась, но Мори-сэмпай было уже не остановить. Словно одержимая, она трясла меня снова и снова.
— Мне во что бы то ни стало нужно это знать. Неужели нельзя? Ну же!
Боль отступила вместе со знакомым голосом.
Аки-кун вырвал меня из рук Мори-сэмпай и спрятал за своей спиной.
В оцепенении я подняла взгляд. Его широкие плечи вздымались от тяжёлого дыхания, а по щекам тёк пот.
«Почему ты здесь?» — только я хотела спросить, как ответ сам всплыл в голове.
Ему сообщила Рит-чан. Видимо, наша проницательная кохай предвидела, что я могу натворить, узнав личность того, кто разбросал листовки.
— Я тоже реплика. Если хотите что-то спросить, спрашивайте у меня.
У меня перехватило дыхание. Ради моей защиты Аки-кун выдал собственную тайну.
Из-за его тяжело вздымающихся плеч я видела, как Мори-сэмпай с сомнением склонила голову.
— Выходит, Хиронака-сан тоже? Литературный клуб — это сборище реплик?
«Обычный человек», — хотела сказать я. Но язык не повернулся.
Мори-сэмпай, немного умерив пыл, задала ещё несколько похожих вопросов.
Аки-кун выслушал её с суровым выражением лица, а затем заговорил.
Но ответ не изменился. Аки-кун знал немногим больше моего.
Мы сами толком ничего о себе не знаем. И это вполне естественно.
Как же я завидовала людям. Им не нужно до всего докапываться самим: ответы бережно собраны в учебниках анатомии. Функции организма. Средняя продолжительность жизни. Уровень смертности. Склонность к болезням.
Но я — реплика, появившаяся на свет с лицом Айкавы Сунао.
Будь у меня возможность с головой уйти в поиски собственных отличий от человека, я бы наверняка сделала массу поразительных открытий, достойных Нобелевской премии. Будь у меня силы сотни раз вглядываться в зеркало с вопросом «кто ты такая?», я бы, наверное, смогла стать монстром.
Пока в моей голове безумным вихрем проносились мысли, Мори-сэмпай тяжело вздохнула.
Её взгляд потускнел — крушение надежд разом вытянуло из неё все силы. Рука, безвольно теребившая волосы, упала. За какие-то пару минут девушка переменилась так, словно постарела на несколько десятков лет.
— Понятно. Тогда забудьте, — холодно бросила она и развернулась.
Стоило ей выйти из кабинета искусств, как я рухнула на пол, словно марионетка, которой обрезали нити.
Колени больно ударились о стул. Аки-кун подхватил меня, не дав упасть окончательно.
Сильные и нежные руки. Руки единственного человека, заполнившего мою внутреннюю пустоту.
Руки Аки-куна дарили мне спокойствие. И порой эта нежность пронзала в самое сердце, оставляя след даже глубже, чем боль.
Больше я не смогла вымолвить ни слова.
Я покачала головой: ни за что. Наверное, я побледнела так сильно, что это бросалось в глаза даже со стороны.
— Если тошнит, можешь вырвать мне на плечо.
«Ни за что на свете», — подумала я. И вместо этого прижалась лбом к его плечу.
Запахло не мылом, а солоноватым потом. Мне показалось, будто я вернулась в лето.
Тот самый запах, который я почувствовала в автобусе после баскетбольного матча. Не в силах сдержать эмоции, я закрыла глаза. И понемногу начала вспоминать, как дышать.
Даже в этом ругательстве сквозила забота. От этой мысли защемило в груди, и это оказалось куда мучительнее, чем если бы на меня просто накричали.
— Зачем ты пошла на такой риск? Я ведь говорил тебе не делать этого.
Всё вышло в точности так, как и предупреждал Аки-кун.
— Но я хотела встретиться и поговорить. Думала, вдруг есть и другие реплики, кроме нас...
Он принялся мерно похлопывать меня по спине. Эта незамысловатая ласка, которой обычно успокаивают расплакавшихся детей, приносила такое облегчение. Я вжалась лбом в его плечо.
Я чувствовала влагу под коленями. Казалось, пот стекает по бёдрам и скапливается там.
— Я давно хотел спросить. Пусть сейчас, возможно, и не самое подходящее время.
Но он, видимо, почувствовал, что другого шанса не представится.
— Хаясэ-сэмпай что-то с тобой сделал?
Он спросил: не «ты сделала», а «с тобой сделали».
С тех пор Хаясэ-сэмпай ни разу не появлялся в школе. До меня доходили слухи, что он оформляет перевод в другое место. Если продолжит прогуливать, не наберёт нужных часов и останется на второй год.
Возможно, Аки-кун уже обо всём догадался. Кто именно столкнул меня с платформы. И почему этот человек вдруг перестал появляться на уроках.
Но мой ответ был готов с самого начала.
— Значит, рассказывать не собираешься?
Аки-кун научил меня: я — это я. Эти слова удерживали в мире ту меня, которую однажды уже разорвало на части.
И потому я не хотела, чтобы даже малая толика пережитой мной боли коснулась его сердца.