Том 2, Эпилог
— Нам сообщили её родители: в прошлое воскресенье скончалась ученица третьего года Мори Судзуми-сан.
Четверг, четвёртое ноября. Утро первого учебного дня после фестиваля Сэйрё, за которым последовали два выходных и праздник.
Не глядя на притихших учеников, классный руководитель опустил взгляд и бесстрастно продолжил:
— Как выяснилось, в конце июля она ударилась головой и с тех пор долго лечилась дома, прикованная к постели. Она боролась изо всех сил, но в итоге тихо угасла на руках у родителей. Поминки и похороны прошли в узком семейном кругу, а в школе завтра, начиная с шестого урока, в спортзале состоится церемония прощания.
Вереница слов о смерти. Учитель бросал их одно за другим, словно воланчики для бадминтона, и в классе не нашлось никого, кто смог бы отбить удар.
Для старшеклассников смерть — не такая уж далёкая и неведомая реальность. Умирают бабушки и дедушки, родственники, пожилые соседи.
— Учитель... Президент Моририн ведь была тогда в спортзале, разве нет? — растерянно произнесла Сато-сан, озвучив общую мысль.
Это случилось в самый разгар её речи на вечеринке в честь окончания фестиваля. Все присутствующие тому свидетели. Мори Судзуми не лежала в постели дома — она держала микрофон в спортзале, а всего за несколько часов до этого играла принцессу Кагую.
Учитель немного помолчал, а затем со вздохом произнёс:
— Если кому-то станет нехорошо, скажите мне. Можете сходить в медпункт, к тому же школьный психолог сегодня принимает с самого утра. А теперь готовьтесь к первому уроку.
Видимо, даже в учительской сообщили лишь самый минимум. Не ответив на вопрос Сато-сан, учитель вышел из класса.
Школу окутала странная атмосфера.
Из первого класса пораньше отпросились две ученицы. В других, похоже, происходило то же самое. Тяжёлое чувство накрыло школу, словно густой туман.
Внезапную смерть бывшего президента студсовета вполне ожидаемо связали с листовками, разбросанными в начале октября.
Истинной личностью доппельгангера, скрывающегося в школе, была Мори Судзуми. Разве в тех листовках кто-то не пытался это разоблачить?
Однако поползшие было слухи скоро утихнут. Всё потому, что близкие подруги Моририн в один голос твердили:
— Моририн, должно быть, обратилась в дух и пришла с нами повидаться.
— Она ведь так любила праздники. Держалась из последних сил, чтобы напоследок провести с нами фестиваль Сэйрё.
Такая красивая версия быстро разлетелась по школе, в первую очередь — среди членов студсовета и её одноклассников.
Ещё до конца обеденного перерыва она добралась и до класса 2-1. Неизвестно, придумали ли это ради защиты чести покойной, или же все искренне в это поверили.
Я попыталась представить завтрашний день или следующую неделю. Любого, кто вздумает насмехаться над Мори Судзуми, обзывая её призраком или доппельгангером, остальные ученики наверняка тут же заткнут, осудив за бестактность. Подобные разговоры быстро пресекут, и в открытую они больше не прозвучат.
Перед уходом домой, на коротком классном часе, всем ученикам раздали по карточке. Сказали, что на церемонии прощания мы будем по очереди опускать их в пустую коробку, заменяющую гроб.
Повертев маленькую картонку в руках, я подумала: а не разорвать ли её пополам? Но сделай я это — подруги Судзуми-сэмпай тут же накинулись бы на меня в слезах.
Они ведь даже имени Рё-сэмпай не знают.
В комнате литературного клуба я всё рассказала Аки-куну и Рит-чан.
Всё, что знала о Рё-сэмпай. И о Судзуми-сэмпай. Мой рассказ уложился всего в десять минут, словно ткнув меня носом в то, как мало я знала об этих двоих.
Выйдя из клубной комнаты, я заметила чей-то силуэт, поднимающийся по лестнице.
В руке Мотидзуки-сэмпая, отдаляющегося с каждой ступенькой, был зажат знакомый розовый конверт.
Неужели его передала мама Судзуми-сэмпай? Я хотела броситься следом и проверить, но остановилась. Бессмысленно. Ведь и Судзуми-сэмпай, и Рё-сэмпай...
От хлопка по плечу я вздрогнула.
Я катила рядом с собой велосипед. Прямо перед моим носом вырос телеграфный столб.
Если бы меня не окликнули, точно врезалась бы. Осторожно отступаю на шаг.
Рит-чан поблизости не оказалось. Наверное, мы попрощались где-то у задних ворот. Я почти ничего не помнила.
Услышав предложение Аки-куна, я чуть заметно улыбнулась.
— Всё прямо как тогда, только наоборот, да?
— Садись на велосипед. До Мотимунэ далеко.
Девять километров — слишком большое расстояние для обычной прогулки или реабилитации.
Аки-кун, не снимая рюкзака, перекинул ногу через раму. Оттолкнулся от земли левой ногой и, словно опомнившись, поставил её на педаль, после чего медленно покатился вперёд.
Он ехал рядом со мной по тротуару — не слишком близко, но и не отдаляясь. Издавая тихое «тр-р-р», колесо крутилось медленнее обычного.
— Было бы здорово, если бы сегодня пошёл дождь, — пробормотала я, подняв взгляд к солнцу. И когда же в последний раз шёл дождь?
Тогда я даже представить себе не могла подобного будущего.
— Сгодился бы даже несезонный тайфун.
— Ага, — коротко согласился Аки-кун.
Мы продолжали идти, изредка обмениваясь ничего не значащими словами.
На мосту Сидзуока Охаси сегодня, как назло, дул сильный ветер. Даже в блейзере стало зябко.
Миновав боулинг-центр «Томато Боул», куда мы ходили играть детьми, супермаркет «Тагодзю» со скидками на мороженое в сорок процентов и начальную школу, которую окончила Сунао, мы наконец добрались до станции Мотимунэ. Даже если выбрать совсем другой маршрут, просто держась нужного направления, всё равно выйдешь к знакомому месту.
На фоне горы Сирояма, где местами ещё алела запоздалая осенняя листва, справа налево пронёсся синкансэн линии Токайдо, с яростным свистом рассекая воздух.
В такие ясные дни отсюда видно гору Фудзи. Наверное, поэтому здесь порой встречаются люди с большими фотоаппаратами.
Обернувшись, я заметила, как багровеет горизонт — это было видно даже со станции.
Минут через пять мы вышли к берегу. Оставив велосипед перед дамбой, мы спустились на песчаный пляж.
Волны шумели тихо. Оранжевую поверхность моря, обдуваемую бризом, покрыла мелкая рябь. На берегу было зябко, так что вода, скорее всего, оказалась бы совсем ледяной.
Вдалеке виднелся чей-то силуэт с чем-то похожим на метлу в руках. Из-за бьющего в глаза света детали терялись, но, казалось, человек стоял на доске и грёб. Вряд ли он просто дрейфовал.
— Это SUP. Стендап-паддлборд, — вскользь просветил меня Аки-кун.
Пиная гальку, я чувствовала на себе пристальный взгляд. Помня о моём прошлом, Аки-кун внимательно следил за мной, опасаясь, как бы я сгоряча снова не бросилась в море.
Но его тревоги были напрасны. Чтобы доказать это, я с размаху плюхнулась на песок подальше от кромки прибоя.
Голос прозвучал сверху, пока я валялась на песке, словно выброшенный на берег тюлень.
Болела голова. Болела спина. Галька впивалась в кожу, словно скаля клыки и безжалостно давя на акупунктурные точки.
Я закрыла глаза. Какое-то время на внутренней стороне век мерцал белый свет.
Стоило перетерпеть это колючее испытание, как всё вокруг стихло, и на первый план вышел шум волн. Показалось, будто кончики пальцев ног касаются набегающей воды.
Я почувствовала, как Аки-кун опустился на песок справа.
Я попыталась перевернуться на бок. Над головой Аки-куна, задумчиво смотрящего на море, из-за восточных гор выплыла почти полная луна.
Лунная столица. Место, куда Рё-сэмпай, наверное, отправилась вместе с Судзуми-сэмпай.
А ведь она обещала поделиться впечатлениями от «Исповеди неполноценного человека». Мы ведь только договорились сходить на ту ферму в мире демонов.
Умом я понимала: винить кого-либо — глупо.
Но куда мне теперь девать эти чувства? Они рвутся наружу, но я не могу просто зашвырнуть их в море, словно камушки, пуская «блинчики» по воде.
В памяти всплыло лицо Рё-сэмпай. Она писала потрясающие картины. Её вполне могли бы отправить на конкурс живописи. Под маской взрослого, рассудительного человека она прятала глубокое одиночество.
«Спасибо, что нашла меня», — улыбаясь, говорила она.
«Я так рада, что встретила тебя».
— Аки-кун, ты ведь никуда не исчезнешь? — спросила я, глядя на его профиль. Я ждала, что он ответит так же уверенно, как в тот день, когда вытащил меня из этих волн.
— Мне бы очень хотелось так сказать.
Мои эгоистичные надежды безжалостно рухнули.
Аки-кун неотрывно смотрел на горизонт, где садилось солнце. Наши взгляды так и не встретились.
Если бы к репликам прилагалось руководство по эксплуатации, в нём бы наверняка была сноска: «Особое условие: в случае смерти оригинала реплика исчезает вместе с ним».
Исчезает бесследно — так, что на полу остаётся лежать лишь одежда.
Растворяется, как морская пена. Словно принцесса Кагуя, вернувшаяся на Луну. Не оставляя после себя ни плоти, ни костей, ни даже горстки пепла.
Откинувшись назад, опираясь на руки и подставив лицо ветру, Аки-кун позвал меня по имени.
— Нет ни дождя, ни бури — ну и ладно.
О чём же думали волны, с шумом разбиваясь о тетраподы?
— Ты можешь плакать. Когда захочешь и сколько захочешь.
В носу предательски защипало. На глаза навернулись слёзы.
Что-то горячее покатилось по онемевшим щекам. Коснувшись лица, я поняла: я плачу.
Осознав это, я широко открыла рот и зашлась в рыданиях, завывая в голос, словно обиженный ребёнок.
Раз за разом я выкрикивала имя Рё-сэмпай. Пинала песок. Рыдала и кричала. В рот лезли волосы. Обрывки упрёков смешались в кучу. На зубах скрипел песок, а слова превратились в бессвязный вой.
Не было ни дождя, ни бури, и ничто не могло скрыть моё заплаканное лицо и поток ругательств.
Как же я хотела, чтобы кто-то раскрыл надо мной зонтик! Хотела накинуть тот самый кремовый дождевик, пропитанный запахом сырости. Я хотела встретиться с Рё-сэмпай. Я так отчаянно хотела её увидеть.
Хотела, чтобы она, как всегда, отшутилась: «Фокус не удался, меня унесло в море. Прости, что так долго молчала», а потом показала бы язык и рассмеялась.
Лишь бы только увидеться — мне было уже всё равно как.
В животе свернулся тяжёлый ком. Уши горели так, будто их оторвали. Горло саднило. Болело абсолютно всё.
Извиваясь всем телом, я продолжала рыдать. Крепкие руки Аки-куна притянули меня к себе. Он сжал меня в объятиях, словно заперев в надёжной клетке.
Голос, звавший меня по имени, дрожал от слёз. Мои же слёзы всё текли и текли, и я понятия не имела, как их остановить.
Шум волн звучал настолько умиротворяюще, что меня от него тошнило.
Почему у меня вообще есть эмоции?
Лучше бы я появилась на свет роботом, ничего не знающим об этом мире. Обычным программным кодом. Тогда я бы точно не боялась завтрашнего дня.
И не влюбилась бы так неосторожно.
Как было бы легко, верь я в это по-настоящему. Смоги я от чистого сердца заявить, что лучше бы никогда не знала этих нежных рук, укрывающих моё заплаканное лицо.
Я уже не смогу вернуться в то время, когда ещё не осознавала себя.
И потому я просто хотела, чтобы мне позволили вот так уродливо капризничать, пока в теле не иссякнет вода, оплакивая расставание с тобой.
Вместе с Аки-куном я вернулась домой.
Обуви в коридоре не оказалось — видимо, родители ещё не вернулись. Я поставила велосипед на подножку и оставила свет в прихожей включённым.
Аки-кун, наверное, уже пошёл к станции?
Голова, тяжёлая и затуманенная от слёз, гудела. Стоило моргнуть, как я физически ощущала, насколько сильно распухли веки.
Тело отчаянно требовало воды, но на кухню я не пошла. Казалось, если я восполню потерю пролитых слёз, тело просто взбодрится, бросив истёрзанную душу позади.
Я побрела на второй этаж. Знакомые ступеньки казались какой-то издёвкой. Из чистого упрямства я старалась держаться ровно, но на последней всё же споткнулась.
После этого короткого ритуала я вошла в комнату.
«Ты поздно», — хотела было сказать Сунао, но осеклась и нахмурилась. Мои покрасневшие опухшие глаза, хриплый голос, поникшая фигура — всё это наверняка показалось ей странным.
Сунао потрясённо распахнула глаза.
Во взгляде, ещё секунду назад полном тревоги, промелькнуло недоумение.
Я ведь не рассказывала ей о Рё-сэмпай. Думала, что там, в тихом кабинете рисования, наконец-то подобрала нужные слова, но теперь понятия не имела, как всё объяснить.
В день возвращения с фестиваля Сэйрё я лишь попросила Сунао поскорее меня стереть. Ведь тогда, вплоть до следующего призыва, мне не пришлось бы ни о чём думать.
Сегодня я собиралась попросить о том же.
Если она начнёт колебаться, я припомню ей того человека, с которым она когда-то говорила по телефону. Сунао всеми силами скрывала эту тайну. Стоило бы мне заикнуться об этом, и она бы тут же, без лишних вопросов, стёрла меня, чтобы не путалась под ногами.
Но пока я прокручивала в голове столь подлый план, Сунао вдруг изменилась в лице, словно её осенило.
Её прекрасные глаза смотрели прямо на меня.
В этот миг в груди кольнуло запоздалое предчувствие, и тело словно заледенело.
А ведь я давно должна была примириться с этой мыслью. Должна была осознать, что однажды наступит день, когда я покину её и этот город с видом на море.
В ту секунду я лишь молилась про себя: «Пожалуйста, не говори этого». Но слова, способные её остановить, так и застряли в горле.
Глядя на меня, бессильно застывшую на месте, Сунао заговорила. Мой оригинал озвучила это.
Слова, означающие конец для меня, реплики:
— Начиная с завтрашнего дня в школу буду ходить я. И в дни экзаменов, и когда мне лень. Каждый день, всегда.