Гейдар Джемаль "Россия и Ислам" (написано в 90-е годы XX века)
I КАКОЙ ИМПЕРИЕЙ ЯВЛЯЕТСЯ РОССИЯ?
1. Существование в исторической протяженности Киевской Руси и Московского царства обычно воспринимается как нормальная двухэтапная преемственность в истории единого государства. Собственно на этом основаны все государственные этнические недоразумения между Украиной и Россией. Однако, это в действительности два совершенно разных государства, различающихся не только по своему этническому субстрату, но и по модусу своего возникновения. Киевская Русь формировалась как независимое государство, органически складывающееся на стыке Прикарпатья, Днепровского бассейна и Донских степей. Что касается Московской Руси, она формировалась в качестве колониальной окраины Золотоордынской метрополии.
2. Известно, что на первом этапе тюрко-славянского альянса после Бату-хана не существовало религиозно-цивилизационных проблем между теми и другими: подавляющее большинство кипчаков, пришедших вместе с монголами, исповедовали несторианскую ветвь христианства, поэтому между администрацией Золотой Орды и Православной церковью существовал моральный и политический союз. Однако эта "безоблачность" продолжалась в течении всего лишь трех поколений: с 1312 года хан Узбек начинает глобальную программу исламской переориентации золотоордынского государства. Именно это духовное движение в метрополии стало началом политического кризиса в отношениях между Ордой и Русью и явилось фундаментальной травмой в основе российского политического мироощущения. Необходимо отметить, что большинство мусульман Евразии и Северной Африки (за вычетом, конечно, зороастрийского Ирана) являются потомками христиан, ибо в седьмом веке исламская цивилизация возникла и распространялась не в религиозном вакууме, а в условиях по крайней мере номинального господства авраамизма. Массовый переход христиан в Ислам, совершившийся на глазах православной Руси, и что еще важнее, изменение религиозного вектора верховного политического авторитета, не только заложило основы российской исламофобии, гораздо более острой, чем у европейцев, но и предопределило позднейшее нарастающее отчуждение самого русского народа от христианства.
3. Выдающийся этнограф Н.Л. Гумилев указывает на огромную роль татар-перебежчиков (с Орды на Русь) в формировании военно-государственной элиты Московии. (Согласно рукописям, татарину, приезжавшему на Русь летом давали княжеский титул, а если приезжал зимой, соболью шубу.) Однако Гумилев не уточняет, что это были за татары, и кто вынудил их к бегству из Орды. Это были как раз христиане, не принявшие духовной перестройки метрополии, ибо в XIV веке великие просторы чингизидской империи стали ареной жесточайшей вооруженной борьбы (захватившей также и Среднюю Азию) между мусульманами и христианами. Вот эти татары-христиане и стали субстратом нового дворянства, не связанного генетически с Европой и испытывающего глубокую родовую неприязнь к своим дальним исламизированным родичам.
4. Исламо-христианский конфликт в недрах Орды привел с одной стороны ислам к победе, но с другой саму ордынскую государственность к краху. Так что морально-идеологическое торжество Ислама неотъемлемо от его же геополитического проигрыша на территории северной Евразии. Освобождающаяся от татарского авторитета Москва объявила себя "третьим Римом". Этот тезис был не метафорой, а серьезнейшей действительностью и имел капитальные последствия. Римская парадигма неразложима и безальтернативна: это оппозиция совершенно особого политического авторитета, опирающегося не на сакрум, а на военную силу, окружающему хаосу "варварства", под которым понимаются все автохтонные почвенные народы с архаическим типом традиции. Далее, римская парадигма предполагает наличие жесткой границы между имперской землей порядка и внешним миром хаоса (она может смещаться в процессе имперской экспансии, но в любой данный момент остается "на замке". Далее, это -- автоцентристское сознание, противопоставляющее себя всем азимутам (т.е. направленность римской экспансии идет одинаково на восток и на запад). И, наконец, это принципиальная, жесткая несовместимость с эсхатологическим единобожием авраамических религий, поскольку авраамизм представляет собой антиимперскую претензию на универсальность, опирающуюся на авторитет сакрума, а не силу (pax "antiromana").
5. С того момента, как Москва объявила себя Римом, она вошла в права наследования римской модели цивилизации во всем ее объеме: цезаризм, противопоставление себя всему миру, военная бюрократия и внутреннее отторжение от авраамизма во всех его формах. В аспекте внутренней жизни это привело к оппозиции "царь -- Церковь. Во внешне-политическом же плане -- к оппозиции "царизм -- Ислам". Мы хотим подчеркнуть здесь, что доминантой противостояния Евразии было не противоречие между православием и Исламом, которые решались в типичных для межконфессинальной борьбы формах (напр. миссионерство, принудительное обращение и т.д.), а в формах, типичных для имперской бюрократии: создание аппарата духовного контроля под чуждой традицией и выращивание истеблишментского слоя религиозных лидеров, интегрированных в политическую машину секуляристского цезаризма. На самом деле романовская династия отобрала у Православной церкви всю инициативу борьбы с Исламом, а со времени Екатерины Второй задачи Православного миссионерства вообще были сняты с повестки дня.
6. В это связи мы не можем не коснуться темы столь важной для славянофилов как вчерашнего, так и сегодняшнего дня, а именно: является ли Россия в своей основе почвеннической, т.е. принадлежит ли эта страна к евразийским моделям традиционных "архаических" обществ. Для нас это предположение сводится к типично интеллигентскому мифу, полностью игнорирующему реальную конкретику русской истории, а также непосредственно видимые черты ее политического бытия. Империя римского типа не может быть почвеннической по крайней мере по трем причинам. Первая: Цезарь не есть классический монарх теократии, медиатор между землей и небом, космический супруг матери Земли, подобно царям Вавилона, Египта, Китая или даже французским королям средневековья. Несмотря на свою "божественную" власть, Цезарь есть функционер Империи как неприродной вторичной структуры. Он не микрокосм, а центр цивильного пространства. Вторая причина: державный народ империи -- ее становой хребет -- это народ легионеров и колонов (в случае России казаков и крестьян-переселенцев). Народ, осуществляющий ползучую экспансию с постоянной готовностью к биологической и культурной метизации не был почвенническим в случае Римской империи (римский субстрат от Галлии до Дакии) и точно также не является почвенническим в случае Российской империи (российский субстрат от Балтики до Сахалина). Третья: империя римского типа (не смотря на все претензии ее "традиционалистских" сторонников) является по сути своей профанической, ибо предполагает безусловный монизм политического авторитета (Цезарь, Сенат, губернаторы) и плюрализм сакрума (сожительство в едином духовном пространстве любых культов, не посягающих на политическую власть). Любое же архаическое общество управляется единой традицией, которая организует жизнь коллектива, как безальтернативного человеческого космоса.
1. В изучении Ислама нужно различать по крайней мере три аспекта. Ислам как часть авраамической традиции в ее сверхисторическом проявлении (а именно тот Ислам, который подразумевается непосредственно Кораном и Сунной Пророка). Далее, Ислам как морально-идеологическое состояние уммы, определяемое данной эпохой. Другими словами, исторически определенный Ислам. И, наконец, Ислам региональный, т.е. как два первых аспекта Ислама -- сущность пророческого послания и историко-политические обстоятельства его интерпретации -- были восприняты в данном регионе людьми, имевшими собственные традиции, духовные склонности, адаты и т.д.
2. Сверхисторический сущностный Ислам есть эсхатологическое откровение личного Бога, откровение, по своему содержанию продолжающее духовную ориентацию гностического христианства, противостоящего апостолу Павлу и Соборам. Социально-политический смысл Ислама как послания одновременно гонстического и цивилизацйионного выражается в отрицании языческих авторитетов, фарисейского жреческого истеблишмента (церкви как института), а также всех экономических, производственных и общественных практик, ведущих к хозяйственной и социальной энтропии (ростовщичество, аффектация роскоши, феодальные земледельческие отношения и т.д.)
Главным специфическим отличием Ислама от христианства в конечном счете оказывается убеждение в возможности организовать общество справедливым образом, избавить его от традиционных недугов и грязи повседневного языческого политиканства. Ислам законодательно охватывает все сферы жизни и рассматривает себя как реализацию "царства" одновременно и божественного и от мира сего. В духовном пространстве Ислама это возможно потому, что христианская миссианская перспектива прихода Христа "в силах", Христа - Пантократора в Исламе рассматривается, как уже свершившийся в некотором роде факт. "Аллах" есть личное имя Бога в том его аспекте и явленности человечеству, которое для христиан выражается в Христе - Пантократоре, Небесном Монархе и Судие. Таким образом, эсхатологизм авраамической традиции в Исламе становится уже как-бы частично осуществленным; то, что в предшествующих фазах авраамизма есть благовестие Пророков и чаяние обездоленных, в Исламе открывается как возможность реализации здесь и теперь при наличии "доброй воли" (иман, т.е. не квиетизм, но интеллектуальная вера, соединенная с волей к свершению).
3. Понятно, разумеется, что историческое действие Ислама в силу законов проявленного мира не может полностью совпадать с его идеальной сущностью.
Наиболее значительные территориальные приобретения были сделаны исламской цивилизацией в эпоху Омейядов, т.е. в период, когда власть над уммой перешла в руки фарисейского конформистского истеблишмента, пропитанного доисламскими языческими атавизмами, в частности, арабским национализмом и бюрократической коррумпированностью. Именно омейядские халифы принесли Ислам на Кавказ, в Поволжье (где арабам пришлось столкнуться впервые с направленным против них военно-политическким союзом иудеев и яэычников в лице хазар), а также в Среднюю Азию. Разумеется, это не могло не сказаться на идеологическом облике Ислама в его последующей евразийской судьбе и, возможно, в какой-то степени предопределило политический, социальный и культурный упадок исламского фактора в регионе т.н. Великой Степи и Средней Азии.
4. Ислам на территории Евразии состоит из трех главных региональных компонентов, каждый из которых имеет свой особый облик, особое отношение с государственной идеей и особые отношения с российским имперским началом. Этими тремя региональными компонентами являются Кавказ, татарский компонент, включающий в себя Поволжье, Урал и Сибирь и тюркский компонент, охватывающий Среднюю Азию и Казахстан. Мы вынуждены здесь говорить о доминантных характеристиках этих компонентов, оставляя за скобками вторичные или по крайней мере не решающие факторы, а именно, тюкско-азербайджанский этнос на Кавказе и ираноязычное население Мовароуннахра (бактрийско-согдийской части Средней Азии). Разумеется, в ходе нашей интерпретации российско-исламского взаимодействия мы будем вынуждены уточнить и их особую роль.
5. Ведущей характеристикой кавказского Ислама является крайняя раздробленность его этнического субстрата, а также специфические характеристики менталитета, присущие горным народам. Как известно, статус горца никогда не бывает органичным и изначальным, он всегда вторичен и возникает, как следствие драматических коллизий межэтнической борьбы. Иными словами, горские народы это всегда в нормальные в пршлом обитатели равнин, вытесненные в недоступные труднопроходимые районы военным давлением со стороны их соперников. Отсюда сознание горцев характеризуется геополитическим травматизмом, оборонной психологией, доведенной до постоянной готовности к отражению агрессии, а также крайним этноцентризмом и личной верностью своим руководителям, будь то родовая знать или духовные учителя. Все эти характеристики в полной мере относятся к кавказскому региону, где к тому же значительная часть мусульманских этносов, в особенности в центральной и западной частях Кавказского хребта еще сравнительно недавно были либо язычниками, либо христианами. Некоторые же из них, как,например, кабардинцы, переходили из Ислама в христианство и обратно. Реальной государственностью обладали на Кавказе лишь чеченцы и некоторые народы Дагестана. Мы имеем в виду не только знаменитый Имамат Шамиля, но и лезгинское шанхальство, ведшее серьезную борьбу против русофильских тенденций североазербайджанских ханов. Однако, эта горная военно-орденская государственность (которую в некоторых аспектах можно сблизить с "государственностью" некоторых территориально независимых рыцарских орденов, а также исмаилитов) так и не смогла преодолеть энтропию узкоплеменных эгоизмов, амбиций горных феодалов. Авангардное революционно-политическое сознание, стоявшее за организацией Имамата не сумело справиться с напряженной агрессивной архаикой кавказских горцев ("архаическим неврозом") и переплавить все это в общекавказский суперэтнос. В итоге, Ислам, который доминирует на Кавказе, это Ислам тарикатов, Ислам квиетистского подчинения шейхам - духовным наставникам, иными словами, Ислам, как практический путь к личному спасению. В сознании кавказских народов ислам еще не смог приобрести статуса глобального цивизационного фактора. Только в последние 10 лет в регионах центрального и восточного Кавказа началось воссоздание политического измерения в северокавказском исламе.
На фоне сказанного обладают определенной значимостью два момента: первым является весьма изощренное вмешательство русского царского правительства во внутренние дела горцев на очень ранней стадии конфронтации между Санкт-Петербургом и Кавказом. Так, ряд суфийских шейхов - учителей, которые до сих пор имеют на Кавказе верных последователей, были на самом деле секретными агентами царского правительства, подготовленными в учебных центрах Казани и эксплуатирующими отсутствие сколько-нибудь серьезной религиозной культуры горцев. Известно, кроме того, что по инициативе российской администрации ряд арабоязычных иудейских семейств Хиджаза (совр. Саудовская Аравия) был переселен в пограничные между мусульманами и казаками зоны (например, в Чечне). Эти семейства выдавали себя эа шейхов-курайшитов, т.е. принадлежащих к племени Пророка, и, опираясь на секретную поддержку русской администрации, а также свое арабоязычие приобрели большой социальный вес среди части верующих. Их потомки играли видную роль во внутреннем подрыве кавказского сопротивления колонизации края, а в советское время были "пятой колонной" коммунистического центра. В настоящее время именно с их помощью Саудовская Аравия пытается сформировать на Кавказе про-ваххабитскую ориентацию. Вторым фактором, в известной мере компенсирующим первый, представляется оппозиция северного Кавказа Азербайджану. Несмотря на то, что стороннему наблюдателю такая оппозиция может представляться следствием "антишиитских" убеждений горцев, правда заключается в прямо противоположном: Кавказ противостоит секуляризму и прорусским тенденциям азербайджанского политического класса. Русофилия азербайджанских феодалов, порожденная в первую очередь их стремлением эмансипирваться от Тегерана, отчетливо проявилась уже в XVIII веке и с этого же времени между антирусским Кавказом и антииранским (прорусским, а позднее и протурецким) азербайджаном начинается борьба. 200 лет назад со стороны Дагестана эта борьба имела характер прямой поддержки иранской политики и сейчас кавказско-азербайджанское противостояние в силу известной геополитической логики открывает Ирану уникальные возможности влияния , которых у него нет по отношению к татарскому и тюркскому компоненту.
6. Коренной характеристикой татарского компонента, т.е. тюркоязычных мусульман-автохтонов, населяющих собственно Россию (Поволжье, Урал, Сибирь) является их невычленность в территориальном, культурном и в значительной степени политическом планах из массы русского населения. После взятия Иваном Грозным Казани в 1553 году татары, как известно, подверглись жесточайшему геноциду, многие десятки тысяч людей были уничтожены непосредственно после падения крепости, сам город срыт до основания и построен заново по русской архитектурной модели (нынешний казанский Кремль), в Поволжье были уничтожены все мечети, и татарский этнос в целом был поставлен перед выбором: либо христианизация, либо физическое уничтожение. Любое сколько нибудь объективное исследование не вправе замалчивать и практику массового насилия над женщинами, уже тогда применяемую в качестве мощного стратегического оружия, по сути дела, одной из специфических техник геноцида. Как мы знаем, это "оружие" не потеряло своего значения и по сей день и широко применяется православными сербами в их войне на истребление против мусульман-боснийцев.В течение последующих 200 лет ситуация для мусульман не изменялась в лучшую сторону, что привело к массовой поддержке ими пугачевского бунта в эпоху Екатерины Второй. Лишь после этого тактика российского правительства изменилась, были созданы "Духовные управления", предназначенные для интеграции мусульман в качестве граждан империи. Подводя итог вышесказанному, можно констатировать, что татары (тюркоязычные российские мусульмане булгаро-кипчакского происхождения) на протяжении четырех с половиной веков (20 поколений) живут на положении граждан второго сорта с глубокой исторической травмой на уровне своего коллективного сознания, подвергаясь непрерывному культурному и моральному давлению не столько со стороны православной церкви, сколько со стороны секуляристской государственности и по существу языческого российского населения. В этническом самосознании татар это привело к образованию ярко выраженного комплекса неполноценности, стремлению к ассимиляции, своеобразному этнопсихологическому неврозу. (В турецкой исследовательской литературе встречаются указания на то, что компактные районы тюркоязычного населения возникли вокруг Москвы еще в 13 веке. Исторически это верно, но эти тюрки давно перестали существовать, будучи полностью ассимилированными населением подмосковья. Довольно обширная группа этнических татар, живущая в Москве и пригородах, (до полумиллиона человек) существует только за счет постоянного притока из сельских районов волжской Татарии, причем ассимиляционный процесс приводит к обрусению переселенцев уже в третьем-четвертом поколении. Небезинтересно указать, что на момент взятия Казани численность русских и татар была одинакова, примерно по 7 миллионов с каждой стороны. Сегодня татары насчитывают те же 7 миллионов, при гораздо более высокой рождаемости, в то время, как численность русских увеличилась в 20 раз. Отсюда можно сделать выводы о генетическом субстрате современного русского этноса.)
В 19 - начале 20 вв. татарский ислам и его инфраструктура (казанские медресе, мусульманские издательства) находились под полным контролем российской администрации, рассматривавшей борьбу с мировым Исламом как одну из основных исторических задач Империи. Как уже упоминалось, именно в недрах татарского Ислама формировалась агентура для подрывной деятельности в районах сопротивления санкт-петербургскому колониализму. Там закладывались основы практического исламоведения, являвшегося аналогом прикладного "шпионского" востоковедения европейских метрополий (классическими героями которого являются Снук Хургронью и Лоуренс Аравийский). Там же печатались трактаты татарских улемов, распростронявшиеся потом в краях, подлежащих колонизации. Татарские коммерсанты в Средней Азии выступали в качестве "пятой колонны" Санкт-Петербурга и несли туда элементы русификации. (В качестве примера можно сослаться на историю среднеазиатской одежды, которая подвергалась непрерывным модификациям с 18 века под непосредственным "просветительским" влиянием татар, которые в свою очередь отказывались от традиционных моделей и переходили на использование "бастардного" смешения русско-немецкого и азиатского стилей. В 16 веке одежда казанских татар и бухарцев была практически одинаковой.) Однако, наиболее важным использованием "татарского фактора" в борьбе с исламом стало распространение джадидизма, реформаторского учения, соединявшего общие декларации о верности Исламу ("исламскому культурному наследию") с просветительскими, прогрессистскими, буржуазно-националистическими и тому подобными штампами. Именно джадидизм, тесно связанный с идеологической деятельностью младотурок и пантюркистов блокировал сопротивление мусульман советизации своих земель и, кроме того, внес серьезный разброд в умы зарубежной мусульманской элиты в период 20-ых - 50-ых годов. В частности, даже такие крупные политики как Мухаммад аль-Джинна , основоположник Исламского государства Пакистан, писал о необходимости использовать "позитивный опыт" советских мусульманских республик в строительстве постколлониального общества. Популярны были также в тот период иллюзии о возможности создать некий "исламский социализм". Корни всех этих заблуждений - семинаристская Казань начала века, тесно связанная как с будущим азиатским отделом Коминтерна, так и с создателями ныне рекламируемой "турецкой модели".
Сегодня татарский компонент характеризуется следующим: крайне слабое знание основ ислама одновременно с внушенным московской пропагандой страхом перед "фундаментализмом"; национализм, замешенный на комплексе неполноценности перед русскими, пантюркизм и туркофилия, дающие своеобразное моральное алиби для про-западной ориентации, зависимость от бывших коммунистических боссов, перекрасившихся в националистических лидеров, в целом же - установки на "общечеловеческие ценности" и либеральную модель экономики. Наиболее "мусульмански" ориентированные круги рассматривают Ислам, как часть национальной культуры, позволяющей сохранить самоидентификацию. Татарский компонент предоставляет саудовскому проникновению в Россию наиболее благоприятные возможности.
7. Тюркский компонент является самым мощным в плане численности, территории, культурно-исторической самобытности и этнической однородности. Собственно исламское сознание более или менее адекватно выражено в относительно немногочисленной группе районов, в частности, Наманганской, Андижанской и Ферганской областях Узбекистана. В таких же краях, как Туркменистан и Казахстан, религиозная культура населения близка к нулю. Как пример укажем, что в опросе 1443 преподавателей и студентов вузов Средней Азии и Казахстана о том, что является самым важным в Исламе, ни одному из респондентов не пришло в голову указать на веру в единого Бога и Его Пророка. В подавляющем большинстве ответы носили инфантильный или же откровенно языческий характер: гостеприимство, уважение к старшим, почитание предков и т.п. Такое печальное положение дел является результатом массивной компании по деисламизации, шедшей на протяжении жизни 4-ех поколений и приведшей к истреблению либо бегству заграницу всех сколько-нибудь значимых представителей традиционной культуры. Здесь, кстати, уместно напомнить о том, что с 1920 года в ходе борьбы с вооруженным сопротивлением местного населения с советскими колонизаторами, особое внимание политкомиссары Красной Армии обращали на уничтожение всех книг, изданных на арабской графике, включая светскую (!) литературу. В итоге из страны с 95% грамотностью населения (намного выше, чем в России) Туркистан за годы Советской власти превратился в один из наиболее интеллектуально отсталых провинциальных регионов СССР.
Однако, тюркский компонент характеризуется тремя важными факторами, которые превращают его в серьезную проблему для любого российского режима западной ориентации, а в перспективе, возможно, и для Китая. Первым фактором следует указать относительную недавность вхождения Туркестана в состав Российской империи. (Для разных частей по-разному, но если Хива и Коканд были покорены в последней четверти прошлого века, то Бухарский Эмират, имевший в своем составе сегодняшний Таджикистан, сохранял номинальную независимость до 1920 года.) Это означает, что в коллективном сознании широких масс автохтонов опыт собственной государственности остается еще относительно свежим и активным, что проявляется в быстром формировании нынешних президентских республик с их относительной внутренней стабильностью и внешне-политическими амбициями.
Вторым существенным моментом оказывается относительная монолитность туркестанского этноса, имеющего (за исключением тюрок-огузов Туркмении и ираноязычного населения Таджикистана и части Узбекистана) общую кипчакскую основу. Кипчаками являются не менее 75% всего коренного населения Средней Азии и Казахстана. Не лишнее напомнить, что "национальное размежевание" и создание союзных республик есть продукт недавнего геополитического творчества Москвы, а до этого Великий Туркестан представлял собой конгломерат ханств, свяэанных прочной межгосударственной основой и имеющих общую религиозную идеологию, культуру, язык и единый слой элиты. Практически "феодально раздробленный" Туркестан представлял собой нечто весьма близкое современной федерации. Наконец, в качестве третьего пункта мы должны указать на внушительные территориальные и этнографические масштабы данного региона. 50 млн. мусульман, живущих на территории в несколько млн. кв. км, располагающие независимыми источниками сырья, и, что, пожалуй, самое важное, находящиеся в самом центре азиатского материка, это крайне перспективная база для возможного возникновения нового центра силы. Единственным реальным противником данного региона традиционно являлось российское государство, само пробужденное к жизни в его нынешнем виде выходцами из Великой Степи. Ни китайская многотысячелетняя экспансия, ни даже британский колониализм XVIII-XIX веков, действующий со своей базы на индийском субконтиненте, как оказалось, не представляли для этого региона серьезной угрозы. Снятие же давления со стороны Москвы может повлечь за собой далеко идущие для данного региона изменения, неизбежно затрагивающие судьбы Евразии в целом.
III "ГЕРМАНСКИЙ ФАКТОР" В РОССИЙСКО-ИСЛАМСКИХ ОТНОШЕНИЯХ
1. Говоря о такой капитальной области, как российско-исламские отношения, которым, возможно, суждено определять исторически перспективы XXI века, нельзя не упомянуть по крайней мере два важнейших неисламских фактора, оказывающих, тем не менее, прямое влияние на эти отношения. Этими факторами являются германский и китайский.
Чтобы в полной мере оценить сущность "германского фактора", пришлось бы слишком глубоко для данной статьи заходить в рассмотрении роли германского народа в Европе и мире. Тем не менее вкратце мы должны сказать следующее.
Духовная судьба немцев составляет одну из стержневых линий мировой истории. Их жестокая борьба против римской империи, как в тот период, когда и германцы и римляне были язычниками, так и на самом позднем этапе, когда обе стороны стали христианскими, являлась по существу мессианской борьбой против идолократии. В средневековую эпоху эта борьба выразилась в создании Священной Римской Империи германской нации, которая противостояла теократическому Риму с его духовной узурпацией христианского послания. По сути дела, роль германской "срединной Европы" в метаисторическом масштабе всегда была освободительной в ее изначальном противостоянии средиземноморским и атлантическим посягательствам на мировое господство как в духовном так и в политическом планах. С точки зрения исламской традиции при всем фундаментальном различии в религиозной причастности, в духовном опыте мусульман и немцев последние образуют "христофорный народ", соответствующий в полной мере тому, что подразумевал Достоевский, говоря о русских: "народ-богоносец".
Именно в этом направлении между германским коллективным сознанием и исламской ориентацией существует глубинное родство и своего рода "сакральная симпатия".
2. На протяжении последних четырех столетий существует определенная, хотя и скрытая согласованность геополитического плана в ценностных ориентациях и дальних задачах Британской и Российской империй. Две этих державы отделены друг от друга континентальной Европой по отношению к которой обе они выступают в роли соперника и врага. Обе эти империи также находятся в глубокой оппозиции к миру традиционалистского сакрального Востока в самом широком смысле. В Европе главным политическим конкурентом Великобритании и России являются немцы . В плане же соперничества цивилизаций основным врагом этих империй оказывается Ислам.
3. В этом смысле нам придется коснуться еще одного мифа, который представляет собой как бы продолжение затронутого нами в начале этой статьи. Мы сказали, что тезис о "почвенности" русского народа является типичной аберрацией интеллигентского взгляда. В какой-то степени это упрощение. На самом деле этот тезис представляет собой мощное пропагандистское оружие, которое не только дает моральное алиби имперской бюрократии (она, благодаря этой установке, превращается чуть ли не в "традиционалистскую элиту") но и разоружает тех подлинных традиционалистов, которые объективно должны противостоять идолократическим амбициям Москвы. Непосредственным развитием мифа о почвенности выступает так называемая "евразийская доктрина", в которой Россия играет роль духовно "континенталистской", антиатлантической цитадели. В этой доктрине "евразийство" становится эквивалентом цивилизации, религиозного пути, интелектуального и психического мировидиния, короче говоря, "евразийство" претендует на статус особой сакральной традиции. Нет нужды говорить, что эта "доктрина" есть лишь особое ответвление современного неоспиритуализма с его эклектикой и игнорированием основополагающих принципов метафизики. "Евразийство" разработано в недрах НКВД, которое само по седе генетически является чем угодно, но только не "евразийской" организацией. Философской подоплекой этой концепции служит космизм, возникшая в России разновидность неоязычества. Именно благодаря космизму становится возможным использовать географические реалии чуть ли не в качастве вечных "небесных начал".
В действительности же евразийский миф -- зто ширма, скрывающая, если уж пользоваться этими терминами, изначальную атлантистскую направленность российской политики, всегда безусловно антинемецкой и антиисламской, сбывающей внутри страны "для домашнего потребления" штампы о "самодержавии" и "народности", а в международной сфере ориентирующейся на "общечеловеческие" либерально-масонские ценности.
4. Из изложенного следует, что реальный атлантизм Москвы скоординированный с всемирным англосаксонским гегемонизмом, должен был неизбежно вести к сближению германского и мусульманского политических классов, что выразилось в союзе Германии и Османской империи в Первую мировую войну, а также широкой поддержке, которую мусульмане оказывали странам оси во Вторую мировую войну, широкое сотрудничество Кавказа и Туркистана с Вермахтом.
5. Сегодня "германский фактор" во взаимоотношениях России и Ислама не так однозначен, как 50 лет назад. Прежде всего отчетливо проявилось линия так называемого арабизма в общем контексте исламской и околоисламской политики. Этот Арабизм включает в себя как арабский светский национализм, так и влиятельный (не только в силу финансовых обстоятельств) саудовский ваххабизм - направления, внешне противостоящие друг другу, но сходящиеся в своем антитрадиционализме и зависимости от атлантистских целей мировой политики. Арабизм в свою очередь играет большую роль в мусульманском общественном мнении в пределах бывшего СССР (с определенным изъятием в отношении Азербайджна и Северного Кавказа). В силу этого для мусульман сегодняшнего дня актуальность для них германской ориентации далеко не так очевидна, как два-три поколения назад. Второй фактор, работающий против германо-исламского альянса, это вся сумма следствий поражения Германии в последней войне, наиболее негативными из которых являются моральная зависимость Германии от Израиля и ее продолжающееся пребывание в НАТО.
В перспективе, однако, (по мере ослабления или упразднения последствий войны) возможно укрепление связей по линии Берлин-Тегеран с соответствующим привлечением к прогерманской ориентации неформальной политической элиты массового исламского движения в бывшем СССР.
IV "КИТАЙСКИЙ ФАКТОР" В РУССКО-ИСЛАМСКИХ ОТНОШЕНИЯХ
Китайская империя задолго до России стала барьером на пути распространения исламской цивилизации. Дальневосточная ментальность оказалась гораздо менее восприимчивой к авраамическому посланию, чем даже Индия, в которой буддийское духовное восстание против жреческой касты проложило дорогу к частичной исламизации. Кроме того, Китай вел с древнейших времен многовековую борьбу против экспансии тюркских кочевников и антикитайская ориентация последних бесспорно сыграла роль в быстром распространении Ислама среди восточных тюрок. Сейчас Китай представляет собой многонациональную империю, в которой под прессом пекинского бюрократического централизма томится не менее 70 млн. мусульман, т.е. столько же, сколько их было во всем Советском Союзе. В подавляющем большинстве это те же самые тюркоязычные этносы, которые населяют Среднюю Азию и Казахстан. Синьдзян - Уйгурский район Китая - это естественное продолжение Великого Туркестана. Несмотря на то, что в процентном отношении мусульмане Китая имеют гораздо меньший вес, чем мусульмане СССР (7% против 25%) они, с учетом других антикитайских включений в под-пекинское пространство (Тибет), потенциально являются источником внутренней нестабильности (мусульманские выступления в 1989-90 гг.). По этой причине маловероятно, что китайская политика в Средней Азии будет носить экспансионистский характер: включение этих исламских тюркоязычных земель в состав империи могло бы спровоцировать ее брутальный распад. Кроме того, Китай нуждается в союзе с Пакистаном и Ираном, чтобы уравновешивать индийский фактор. Однако в целом, несмотря на эти оговорки, Китай (как Россия и Индия) является частью враждебного окружения исламской "ойкумены". Если маловероятно, что Пекин будет разыгрывать московскую карту против ныне образующегося исламского "общего рынка" (Иран, Пакистан, Турция, Афганистан, республики Средней Азии -- потенциально гигантский новый центр силы с трехсотмиллионным населением), то Москва почти наверняка будет искать союза с Пекином, для того, чтобы не дать интегристским тенденциям в данном регионе приобрести необратимый характер.
V ПОЛИТИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ИСЛАМА В БЫВШЕМ СССР
1. Последние вооруженные акции мусульман против власти Москвы имели место в 1964 году. Между этой датой и 1945-46 гг., когда были окончательно подавлены спорадические выступления старого басмачества, пролегает почти 20 лет, в течение которых интеллектуальный и психологический климат в мусульманском обществе Средней Азии радикально изменился. Неуничтоженные и неэмигрировавшие представители традиционной элиты образовали новый советский истеблишмент, вытеснив угрюмых пролетарских "краснопалочников", представителей "беднейшего дехканства", получивших в сталинскую эпоху высокие партийно-государственные посты за самоотверженное служение комиссарам. Они -- "краснопалочники" -- не смогли образовать новый класс в джиласовском смысле, и к управлению республиками вернулись потомки ходжей, восстановившие де-факто "традиции" омейядской теократии в коммунистической упаковке. Таким образом, в брежневскую эру мусульмане вошли, не имя в своей среде таких социальных групп, которые могли бы возглавить оппозицию. На уровне массового сознания или, точнее "коллективного бессознательного" уммы существовал протест, но все элементы общества, располагающие культурой и техникой самовыражения, ушли в безоглядный комформизм.
2. Парадокс, однако, заключается в том, что с определенного периода (середина 70-ых) советскому колониальному руководству потребовалась мусульманская оппозиция. Без такой оппозиции Москва уже не могла поддерживать серьезные контакты с мусульманским зарубежьем и контролировать идущие в недрах исламских обществ процессы. Широкий допуск студентов из арабских стран имел своей целью не только распространение секуляристского коммунистического влияния на арабском востоке, но и поощрение "фундаменталистских" проявлений в среде советских мусульман. Это утверждение не покажется странным, если вспомнить , что главным, наиболее активным организатором исламского политического сознания среди арабов и соприкасающихся с арабами советских граждан были "Братья мусульмане". Эта организация обладала имиджем "крутого" фундаментализма, в действительности же давно скатилась на соглашательские реформистские позиции и находилась под контролем как спцслужб Востока и Запада, так и "мухабаратов" собственных секуляристских диктаторских режимов. (Верховный шариатский судья Таджикистана хаджи Акбар Тураджонзода, сыгравший фатальную роль в недавних событиях таджикской гражданской войны, учился в 1980-81 гг. в Иордании, где был близко связан с "Братьями мусульманами", играющими, как известно, в хашимитском королевстве особую политическую роль.) Существенную роль играла также советская поддержка палестинского дела. Проблема Палестины в послевоенный период находилась в центре мусульманского общественного внимания как за рубежом, так и в СССР, где пропалестинские настроения давали людям, не практикующим Ислам, ощущение практической причастности к умме. Само по себе это естественно, но проблема в том, что палестинское движение в очень высокой степени зависело от финансовой помощи Саудовской Аравии, главной целью которой была и остается борьба против подлинного фундаментализма.
3. В итоге, к концу 70-ых годов, т.е. к моменту "революционных" событий в Афганистане, мусульманская оппозиция в СССР возникла. Организационно она являлась детищем КГБ (как, впрочем, всякое диссидентское движение в этой стране), исторически же была следствием неизбежного хода вещей, ибо умма не может без сопротивления и протеста терпеть над собой господство куфра (идолократии). Ход афганской войны способствовал возрождению чувства собственных возможностей у мусульман и контролируемая сверху оппозиция стала испытывать на себе также давление масс снизу. В эпоху перестройки именно это давление снизу привело к постановке вопроса о создании Исламской партии в СССР. Такой поворот оказался неожиданностью и для КГБ, и для зарубежного мусульманского теократического истеблишмента, ориентированного на саудитов и для самих активистов мусульманского движения в СССР. Однако, с точки зрения Ислама, создание политической партии (при условии, что она представляет собой подлинно нонконформистскую силу) есть вещь не только допустимая, но и обязательная, ибо "партия Аллаха" (хезболла) -- это политическая категория, данная в самом Коране.
Упомянутые "активисты" советского Ислама сделали все, что от них зависило, чтобы "патия Аллаха" не состоялась на территории СССР. Большая часть участников исторического съезда ИПВ 9 июня 1990 года в Астрахани настойчиво протаскивало идею либо аморфного "движения" вместо партии, либо же создание мусульманских фракций в составе светских демократических патрий, активно формировавшихся в этот период "расцвета плюрализма". Иными словами, с самого начала была запрограммирована функциональная зависимость исламской политической жизни от гебешных "демдвижений" и "нацдвижений" разного рода. Такая установка позднее все же проявилась в навязанном мусульманам "блоке" таджикской ИПВ с Демократической Партией Тадикистана (политически ничтожной силой), создании Исламской Демократической Партии Дагестана, Вайнахской Партии Чечни, наконец, появлении Всеисламской Демократической Паотии, организованной муллой Фанилем Ахмадиевым, одновременно играющем роль в окружении провокатора Жириновского. Как видим из перечисленного, потенциал для "демократизации" Ислама имелся большой. Однако, странное упрямство истории по-своему переиграло расклад инициаторов астраханского съезда. Исламская Партия Возрождения была учреждена.
4. Трагические и кровавые события постперестроечной эпохи, выявившие организационную роль КПСС в подготовке этой новой фазы российской истории (мы не принимаем концепции о выходе событий из-под контроля, ибо ничто из имвшего до сих пор место не носит характер спонтанности) привели, к неожиденному результату: вся обойма "плюралистических" и "неформальных" лидеров массовых движений оказалась растраченной (засвеченной) без получения при этом какого-то окончательного результата. Исламская Партия Возрождения сегодня существует, если не как реальная сила, то, по крайней мере, как символ политического самосознания уммы. Огромный потенциал евразийского Ислама, несмотря на блокирующие факторы, описанные нами выше, несмотря на все осечки, поражения и даже катастрофы (Таджикистан), остается реальностью. Сотни тысяч погибших мусульман ставят Ислам в положение гонимой жертвенной истины, лишают мусульман каких бы то ни было соглашательских иллюзий и политической мягкотелости и дают тот необходимый энергетический кумулятив, который нужен, чтобы пробить кору инерции, психической энтропии и цинисчного скепсиса, образовавшего за годы советской власти специфический синдром "новой исторической общности".
Перед Исламской Партией Возрождения стоит задача выступить связующим звеном между тремя компонентами евразийского Ислама: кавказским, татарским и туркестанским. Иными словами, ИПВ в принципе, должна (теоретически это возможно) стать альтернативной политической элитой , дествительно спонтанной и независимой в своих действиях и полностью освободившейся от почвенно-туземных комплексов, высокопарно именуемых на современном политическом жаргоне "этнократизмом".
Однако, эта перспектива зависит от того, насколько кризис в самосознании российского этноса примет неожиданный для международного эстеблишмента поворот и выведет историю России из-под 400-летнего контроля Запада.
VI. ВОЗМОЖНЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ РУССКО-ИСЛАМСКИХ ОТНОШЕНИЙ
1. Попытки навязать Исламу "демократизацию", а в ряде случаев и левый (даже "левацкий") имидж имели место, разумеется, не только в СССР и не только в наши дни. Уже во время Октябрьского переворота и гражданской войны (до начала басмачества) имело место активное заигрывание со стороны большевиков с мусульманским духовенством и массами верующих в целом. небезызвестно ленинско-коминтерновсое внимание к "угнетенному Востоку". В Иране шахская спецслужба САВАК активно насаждала левомусульманский экстремизм чисто провокационного типа. Реальность Исламской революции обнаружила сущность вещей и покончила с иллюзиями относительно возможного симбиоза Ислама и социализма, возможно даже более решительно, чем это было сделано на Западе в аналогичном случае христианства и социализма. Как бы ни был "лев" социализм, как бы он не демонстрировал свою антиистеблишментскую неукротимость, он всегда привязан к якобинским, этатистским рационально-неоязыческим корням, другими словами, к "Богине Разума" и "Великому Существу" коллективизированного человечества. Другими словами, социализм в религиозном смысле слова всегда был, есть и будет то, что мусульмане называют ширк, т.е. экзальтация антисубъектного, антидуховного начала, стремящегося подменить или по крайней мере затемнить гносеологический принцип Света (абсолютного Субъекта).
Возможно, именно поэтому среди мусульман как противовес всем этим интригам существует достаточно проявленный правый уклон. Уместно по этому поводу вспомнить бытующуюю в исламской среде поговорку: "Левым путем идет сатана, правый путь -- путь ангелов, посередине пролегает путь Адама." (Правильное понимание этого высказывания свидетельствует не об умеренности или взвешенном конформизме мусульман, а, наоборот, об их радикализме, ибо "путь Адама" оринтировн на гораздо более далекую метафизическую перспективу, чем "путь ангелов".)
Конечно, для союза с правыми силами у мусульман есть и более прагматические основания, чем высокая теология. Экономические законы Ислама стоят в жесткой оппозиции к любым проявлениям узурократии (власти банкиров и ростовщических методов хозяйствования). Что касается правых в подлинном, не либерально-консервативном смысле слова, то ненависть к банкам и утверждение примата промышленного капитала над финансово-кридитным давно стало стержнем их идеологемы.
2. В силу этих обстоятельств существуют определенные тенденции к политическому союзу между исламистами и правыми силами Запада, (включая Россию, воспринимаемую исламским сознанием, как неотъемлемую часть Запада). С другой стороны, аналитики давно отметили исламофилию европейских правых, их решительную поддкржку Исламской революции в Иране и курса Аятоллы Хомейни. Срого говоря, исламофилия является безупречным критерием подлинной "правизны". Правый политик, идеолог, публицист, не стоящий на исламофильских позициях, не говоря уже об исламофобии, тем самым автоматически выдает свою зависимость от истеблишмента и обнаруживает тем самым неаутентичность занимаемой позиции, как бы она не была похожа на "правду" в любых других отношениях.
Под влиянием этого европейского интеллектуального "крена" российские правые за последнюю пару лет также вынуждены демонстрировать некую условную лояльность к Исламу на почве якобы общего для них антиамериканизма. Многими политическими деятелями исламской стороны эта демонстрация принимается с большой готовностью без малейшего скепсиса, однако, тут то и начинаются проблемы. Дело в том, что значительная часть правой оппозиции российским демократам имеет в себе очень мало действительно "правого". По своим инстинктам они -- "римляне", а последней фазой развития римского синдрома оказывается все то же якобинство и прямо происходящие из якобинства американские Сенат с Капитолием. Основа антирыночности российских правых не есть отрицание узорократии (антибанковксие декларации имеют в их случае чисто ритуальный характер), их антирыночность -- это хозяйственный этатизм, который в действительности маскирует все то же старое господство кредита над производством. За почвенническо-традиционалистской риторикой скрывается левизна, генетически присущая бюрократам и клерикалам, как бы не запутывались аокруг этого политического класса категории и термины.
Подтверждением этой оценки российских правых является возникновение идеологического феномена, которое мы склонны определять , как "soft патриотизм". Это течение мысли, связанное с именами Кургиняна, Ксении Мяло, Казинцева, опирающихся на журнал "Наш современник", характеризуется типично мондиалистскими установками: ориентация на так называемое "цивилизованное человеческое сообщество", отказ от антиамериканизма и антисионизма, поиск врага "общечеловеческой цивилизации" (так называемая контр-конспирология) в лице ...в конечном счете все тех же исламских фундаменталистов и, конечно же, "фашистов", под которыми понимаются европейские новые правые. (Если учесть, что последние в своем большинстве являются выраженными русофилами, "патриотизм" Кургиняна и Ко представляет собой любопытный поворот русской оппозиционной мысли.)
3. С точки зрения дальней перспективы русско-исламских отношений фиктивность нынешних правых - это не более, чем периферийное недоразумение. Кризис русской этнической общности слишком глобален, чтобы можно было всерьез оценивать перипетии сиюминутной борьбы идей, как имеющие принципиальное значение.
Природа этого кризиса во всяком случае частично состоит в том, что давно скрываемая правда обнаруживает себя в жестоких и гротескных формах. Россия с ее комплексом "третьего и последнего Рима" с некоей особой миссией и противостоянием как Востоку, так и Западу внезапно открыта себя, как часть атлантистской организации мира, а узловые драмы соей истории, как запланированные этапы движения к Новому Мировому Порядку. Сейчас Россия стоит перед угрозой полного территориального распада, а русское самосознание, лишившееся имперского мессианского оправдения, может перестать существовать вообще. Такая судьба уже постигала великие имперские суперэтносы и на их месте образовывались новые коллективные самосознания. Огромный народ с сильным государственным инстинктом не может сойти с исторической сцены и превратить себя в нечто другое без великой агонии. Западными мондиалистами ему отведена роль вульгарного инструмента в их борьбе с Исламом. Однако, потенциал России таит в себе много непредсказуемого для рационалистически мыслящих политиков и футурологов. Одним из наиболее мощных возможных ответов великой России и Западу и собственной истории был бы отказ от евразийского мифа, внезапный переход на позиции "России азиатской" с одновременным отсечением, лишением политико-стратегического веса московской Руси. Именно такой ход предполагает, во-первых, новый пародоксальный союз азиатской России с Украиной (выходцы оттуда,кстати, играли очень большую роль в формировании сибирского субэтноса россиян), великой Германией (ибо великая Азия нуждается в германской Европе, а не в массонско-атлантическом общем доме, расползшемся от океана до океана) и, разумеется, с Исламом.
Духовная переоценка всех ценностей в сфере отношений с Исламом для той единственной России, которая способна спасти себя, — России азиатской — это императив. Речь не идет об обвальной исламизации, но о переориентации политической элиты, которая должна выдвинуть в свой состав совершенно новые кадры, людей радикально новой формации. Такая Россия сможет стать действительно уникальной лишь приняв в качестве путеводной звезды эсхатологический монотеизм Пророков. И тогда на уровне русского коллективного сознания станет ясной некая метаисторическая истина: действительную борьбу с мондиализмом может вести только мондиализм же , но с полярно противоположным знаком и ориентацией.