Поддерживаешь ли ты намерения и идеалы тех, чьи задания выполняешь в качестве солдата?

Тяжёлый воздух замка насытился запахом старого камня, свежего масла и горьковатым дымом табака и теперь навязчиво забивал ноздри. Свет от камина боролся с надвигающимися сумерками. Тени на стенах извивались, как живые, и пугали мрачной тоской. Где-то за спиной Стэнли с тихим скрипом качалось на сквозняке оконное стекло, а в камине с шипением гасли последние угольки.

Стэнли стоял неподвижно, словно врос в каменные плиты пола. Заношенный плащ отсырел на плечах, но он, казалось, не замечал холода. Взгляд, обычно цепкий и внимательный, теперь рассеянно скользил по потрескавшемуся камню на стенах, но видел не их, а что-то далёкое — то ли дождь над доками Техаса, то ли пыльную бронзу памятников в Вашингтоне.

Пальцы вытянули из надгрудного кармана помятую пачку. Сероватая, с грязным пятном на трёх гранях и вмятиной на чёрной кляксе рисунка. Из всего того, чем её пытались украсить, была видна только буква «Х». Рука двигалась по въевшейся чуть дальше подкорки привычке: постучать, вытащить, зажать губами, чиркнуть спичкой. Хилый огонёк на тонкой ножке дерева захватил собой линию челюсти и исчез в полёте до пола. Ему не нравилось соображать о морали без крепкой дозы местного никотина. Мозги просто не генерировали ничего, что не содержало бы в себе чего-то покрепче местного алкоголя. Первая затяжка была самой глубокой. Оранжевое кольцо на никотиновой палочке поползло к фиолетовым губам. Дымок выходил дугообразной струёй, растворяясь в сыром воздухе.

Он не поворачивался, когда говорил. Слова выходили тихие, обрывистые, будто не для собеседника, а для самого себя — проверка мыслей на прочность.

— Я служил в морпехе, — густо сказал он из-за дыма, наполовину проглатывая его. В возникшей паузе на конце фильтра оранжевым тлел пепел.
— Армия — место, где приказы важнее мысли. Там учат не спрашивать «почему», а просто делать.

Уголок его рта дрогнул — не улыбка, а скорее трещина, прочертившая губы и исказившая лицо. Воспоминание? Разочарование?

— Я служил с ними. Знаю их систему. Там всё построено на иерархии. На слепом доверии к званию, а не к человеку. В то время, когда ты задумываешься о несправедливости, в тебя успевает прилететь пуля. Со временем ты просто перестаёшь делить мир на чёрное и белое. Есть дрянной серый и его светлые и тёмные пятна.

Тень от его фигуры легла на пол длинной и острой, как клинок. Где-то наверху, за потолком, послышались шаги — тяжёлые, мерные. Дозор Леонарда. Он помнил поминутно дежурство, когда каждому из тех, кто способен жать на курок и не промазывать в трёх случаях из десяти, следовало обойти замок ночью и внимательно изучать горизонт золотых колосьев. Животные в это время вообще не пуганные, иногда царапают рылом их ворота, но, видимо, где-то в генетической памяти остался страх громкой летающей мелкой ерунды. Только так их ночью и гоняешь. Стэнли помнил, что сегодня по коридору будет шаркать Леонард, прислушался на секунду и не поднял головы. Он раб привычек. Особенно тех, что вытаскивали из-под занесённой косы смерти. Снайдер помолчал. Сигарета действительно догорала — он больше не пытался затянуться, а в ситуациях, когда затяжка заменяла время до ответа, это был плохой знак.

— Ксено — не генерал. Он... стратег. Он не требует слепого подчинения. Он даёт задание и ждёт, что ты выполнишь его именно так, как нужно — умно, чисто, без лишнего шума.

Сигарета была докурена до фильтра. Он раздавил окурок о подошву сапога движением резким, точным.
— И ему нет дела до морального кодекса подчинённых, пока это не мешает делу.

Тишина повисла в комнате снова, теперь уже окончательная. Даже дождь за окном стих. Стэнли повернулся и прошёл к выходу, не оглядываясь. Его шаги отдавались эхом под сводами — ровные, отдельные, как выстрелы. На пороге он на мгновение задержался, поправил воротник и вышел в сырую тьму коридора, растворившись в ней без остатка.

После него в комнате осталось только ощущение — будто здесь побывала сила, готовая к действию. Тишина не давила на уши пустотой, а казалась затаившимся ожиданием.