Родные, которые всегда с тобой. О принятии смерти и "Вихре" Ноэ

Да, это кино об увядании, о памяти, которую не возьмешь с собой, об эхе наших зависимостей, чаяний и драм, которое гулко отдается в истлевающих телесных оболочках. Захламленная квартира главных героев, где вперемежку раскиданы журналы, записки и другие артефакты из богемной юности, нарочитый луддизм в виде печатной машинки и кнопочного телефона, скрывающего десятки пылких смс того, кого скоро не станет — все это слишком знакомо.

Со смертью я познакомился очень рано. Нет, рядом никто не умирал, мне просто представили ее — очень вежливо, очень обстоятельно и даже дружелюбно. “Гриша, это смерть, смерть — это Гриша”, — и пятилетний я со смертью пожали друг другу руки. Я знал о ней всегда и всегда к ней готовился. Дело в том, что я очень поздний ребенок, мой отец родился в 1938 году, а моя мать в 1956-м, это второй брак каждого из них, да еще и я появился на седьмом году их совместной жизни. Вот и считайте. Так что я с детства знал, что я не как другие ребята — со мной неизбежность случится гораздо раньше, от родных мне людей останутся кнопочные телефоны, пустеющие спальни и подушки, хранящие отпечатки их тел, тогда когда мои сверстники еще будут приезжать к родителям с внуками.

Так и вышло, когда мне стукнуло 31, когда рабочий кабинет отца (поразительно похожий на тот, что вы увидите в фильме) стал маминой художественной студией, когда его часы перекочевали с его запястья полку в уже моем доме, когда кнопочный телефон, полный смс разных периодов его жизни, навсегда замолк в ящике моего комода. Когда дом, где я вырос, стал не большим миром для познания, а сузился до шкатулки, хранящей воспоминания о будущем молодом мужчине, о мужчине и женщине, проживших разную, но свою собственную жизнь.

Это ощущение, если переводить его во что-то физическое, конечно притупляется со временем. Ты приезжаешь в отчий дом, где осталась только мама, и вы говорите о всякой всячине, о чем-то постороннем, и то тянущее чувство куда-то на время исчезает, задвигается в дальний угол — как в доме, где есть лежачий больной, упрятанный в самую дальнюю комнату. Все вроде привычно, но иногда сквозь сигаретный дым, окутывающий застолье, пробивается кисловатый запах рушащегося тела.

Тело. “Не смотри и не запоминай это”, — кажется, лучшее, что мне сказала жена, когда я созерцал отцовскую оболочку в зале для отпеваний. И да, она не имеет отношения к нему, и следующие сутки, которые я пролежал в бесконечном полусне, заново отращивая содранную в одночасье кожу, я вспоминал совсем другое.

Смерть далась мне действительно легче, чем другим. Я тоже застал процесс увядания и еще застану — когда твоего родного человека начнает подводить сердце, затем что-то еще, но он остается тем, кто писал те смс кому-то, кто думал и мечтал, кто должен был уйти — и обязательно еще уйдет. Просто со смертью лучше знакомиться как можно раньше.

Фильм Ноэ если и мог меня чем-то резануть, думал я, так это именно картинами увядания, возможным страхом перед старостью, перед ее затхлым зхапахом. Но нет, теперь и этого, как и смерти, я не боюсь. Видимо, нам нужно чаще и вовремя знакомиться с теми, кто нас всегда ждет и обязательно дождется, чтобы не испытывать перед ними ужаса и смятения. “Я всегда буду рядом” — это не только про родных, но и про смерть и старость. И, в сущности, обе они нам тоже родные. Ну, а родных не выбирают и принимают такими, какие они есть. Так легче.