Ефим Щербаков
Имя и фамилия: Ефим Щербаков
Возраст: 17 лет
Класс: 10
Сторона горизонта: СЕВЕР
Внешность:
Лицо не самое выразительное, глаза карие, взгляд нечитаемый, по мимике зачастую непонятно, что происходит в голове.
Волосы темные, чуть выше плеч, в основном собраны, чтобы не мешали, но почему-то короче не режет.
Телосложение подтянутое, старается не терять форму, на спине рубцы, характерные для рассеченных ран.
Кожа достаточно светлая, легко обгорает, легко покрывается синяками. После особо хреновых ночей отсвечивает мертвечиной.
В одежде неприхотлив, украшений не приемлет.
Биография:
Серые стены. Бесконечная вереница серых стен, замызганных окон и мутно-коричневого паркета. Далекое холодное солнце, недовольные окрики воспитателей, сломанная игрушка, грубые руки нянечки. Детство - череда блеклых образов на затертой фотопленке.
Непримечательный детский приют, во дворе которого летом веселится босоногая малышня, зимой эта же малышня удрученно катает снеговика, мерзнет и ждет тихого часа.
Редкие проблески надежды, когда в здании появлялись незнакомые лица, желавщие стать новоиспеченными родителями - в их глухомани нечастое явление. Кого-то действительно забирали, как тогда верилось, в лучшую жизнь, и тем горче эта жизнь становилась для тех, на кого даже не взглянули.
Когда началась учеба, к которой их долго готовили и мотивировали, Ефим для себя уже уяснил, что такая тягомотина ему не по душе. Период формирования личности юного дарования начался с попытки побега через окно и громким скандалом, повеселившим товарищей по несчастью. Ему тогда тоже было весело, это была первая попытка, на пробу, не всерьез. Но чем старше он становился, тем больше загорался идеей вырваться на свободу. Риторика была проста: раз тех, кого забрали, забрали в лучшую жизнь, следовательно, если прорваться за пределы этих осточертевших серых стен, жизнь наладится. Так ведь это работает? Всенепременно.
Саботаж, срывы уроков, участившиеся претенденты покинуть приют любой ценой, деструктивное поведение вскоре стали веской причиной для беспокойства воспитателей и учителей. Он подбивал одноклассников на пакости, дерзил и огрызался, а в возрасте двенадцати лет уже был замечен за курением в компании старших. Списывать какие-то мелочи на начало переходного возраста еще можно было, но вкупе этих мелочей становилось слишком много, они слипались в большой ком проблем с дисциплиной, субординацией и социализацией. И когда проблемный ребенок стал не просто вредным, а с претензией на угрозу себе и обществу, когда это дошло до администрации, тогда уже к делу решено было подключить опеку.
Поначалу ему казалось, что он выиграл. Что и в чем, не знал, но создавалось ощущение, что кипиш вокруг него что-то да значит. Столько внимания единовременно для маленького засранца было лестным и только подстегивало еще что-то учудить.
Тем временем опека пришла к консенсусу в вопросе, который, по мнению большинства, решит все проблемы разом - и дисциплинарную составляющую поправит, и на путь истинный наставит, и поседевшим от его выходок учителям даст вздохнуть свободно. И этой панацеей оказалось ГКУ «центр кадетского воспитания».
Еще при транспортировке в светлую голову закрались некоторые подозрения относительно происходящего. Отпросившись в туалет в поезде во время одной из остановок, Ефим смело проследовал прямиком к выходу на платформу. Только вот впервые за свою недолгую жизнь ему довелось усомниться в себе. Страх кольнул под ребрами, когда глазам открылся вид на город, полный незнакомых лиц, громких звуков и спешки. Куда бежать? Что будет, когда он сбежит? Тело цепенеет, не позволяя ни шагнуть вперед, ни отступить назад. Неизвестно, сколько бы он так простоял, если бы на плечо не легла тяжелая ладонь проводника. Пришлось с позором возвращаться к сопровождающим и выслушивать лекцию о том, что не положено шляться где попало и уж тем более - подходить к выходу.
Так или иначе, свое тринадцатилетие он отпраздновал в кадетке. Пожалуй, худший год. И худшие несколько лет после.
Происходящее в этих стенах можно описывать долго и подобострастно, но для Ефима все отпечаталось кратковременными вспышками где-то на уровне ощущений.
Армейские порядки, армейское воспитание, армейская дедовщина. Яркий свет в столовой, остывшая каша, липнущая к тарелке, даже если ее перевернуть, разбитый о голову соседа стакан, драки за корпусом, темные после строевой подготовки, крики офицера-воспитателя, сильные руки, разнимающие пацанов.
Тихие ночи, скрипящие кровати, мерзко пищащие будильники, вечно распахнутые двери, отсутствие личного пространства, бесконечные марши и патриотические песни, неудобная форма, мозоли, ссоры за раковину, дисциплинарные выговоры, выбитые зубы на мокром асфальте. Год за годом, сжав кулаки, сцепив зубы, зверея и ненавидя, бок о бок с такими же ублюдками.
Офицерские побои, наказания, граничащие с пытками, стертые колени, крики, звенящие в ушах. Чужие или собственные?
Белый свет медицинского кабинета, бьющий в глаза. Толстые теплые пальцы врача, надавливающие на свежие синяки. Слащавый, фальшиво-заботливый голос «больно тебе, да?». Проникновенный, сочувственный взгляд. Рука, тянущаяся к пряжке ремня.
Долгие бессонные ночи в изоляторе. Тусклый свет из маленького окна под потолком за решетками. Жесткий матрас на полу, холодные стены, давящая на слух тишина, последняя мятая сигарета, ломающаяся в пальцах, сухая истерика.
Все закончилось достаточно быстро, мало кто успел осознать происходящее. Перегнули палку, недосмотрели, не откачали. Есть труп - есть проверка. А при проверке те, кто годами молчал, начали говорить, и наговорили на судебные процессы, реальные сроки, роспуск администрации и закрытие этого филиала ада. Воспитанников распределяли как придется, запрятав подальше заключение уставших психологов и социальных служб, уже без оглядки на дисциплину и предписания. Бывшие кадеты скалились и жали друг другу руки, позабыв о вражде. Вот это уже точно победа. А дальше - не их забота.
Дети с глазами забитых собак, которым так и не удалось стать господином Шариковым, расползались по другим приютам и интернатам, заранее сочувствуя своим будущим соседям.
Новое место, впрочем, снова не обещало легкой жизни. Да и со здешним изолятором, как ему показалось, придется познакомиться поближе в скором времени. За несколько недель пока не удалось нажить ни друзей, ни врагов. Одни серые стены сменились другими, а солнце светит все то же.
Характер:
Нормально делай - нормально будет. Нормально не делаешь - получаешь пизды.
Извечный базовый принцип существования пришлось уяснить довольно быстро, но прочувствовать его и освоить еще предстоит. Пока что Ефим застрял где-то между смирением и активным бунтом. Через года кадетства он пронес одно - страх перед взрослыми. В классической триаде бей-беги-замри центральное звено для него выпало навсегда, нет такой функции. Если сверстник - бей, если взрослый - замри. Беспрекословное подчинение старшим - элементарный режим выживания, потому что взрослым верить нельзя. Никогда. Даже в медицинском халате, даже с добрыми глазами, даже когда предлагают сладкий чай или обезболивающее. Ни за что. Образцовая дисциплина стала спасением, но только пока следят.
Когда не следят, древнее зло пробуждается. Огрызается, скалит зубы, брызжет ядом и сквернословит, всегда на грани между непробиваемым «похуй» и готовностью завестись с половины оборота. Человек настроения: когда все мирно, не отсвечивает, к окружающим не сказать что доброжелателен, но и не враждебен, способен на адекватные суждения, восприятие юмора и полюбовное общение. Однако стоит задеть хрупкие границы дозволенного, и за словом в карман не полезет, а за кулаком - тем более. Сначала тебе прилетит под дых, а потом ты узнаешь, за что.
На самом деле, во многих аспектах нейтрален, но казарменный образ жизни приучил отстаивать свое до последней сломанной кости и бить первым, пока не ударили тебя. С девушками себя вести корректно совершенно не умеет из-за банальной нехватки опыта в общении с противоположным полом.
Видит в них что-то прекрасно-хрупкое, совершенно не тот примелькавшийся образ тел перед глазами, но часто скатывается в грубость, потому что теряется и ошибочно воспринимает это как угрозу. Однако на девушку руку не поднимет никогда, даже если в его сторону и была физическая агрессия. Ни просто так, ни в ответ, ни в каком виде.
Боли не боится, она только подстегивает, заставляя хвататься за жизнь, отбиваясь особо рьяно и ожесточенно.
Возможно, отчасти к боли он привычен, а отчасти ждет ее, хоть себе в этом никогда не признается.
Доп.факты:
— Чуткий сон и внутренний будильник в армейском режиме. Нет проблем ни с тем, чтобы проснуться, ни с тем, чтобы заснуть. Однако сам сон зачастую беспокойный. В кошмарах вечно куда-то бежит. Часто просыпается.
— В еде непривередлив абсолютно, сожрет и горячее, и холодное, и с плесенью, и не подавится. Возможно, потребует добавки.
— Не брезглив, но чистоплотен. То ли привычка, то ли склонность, но спальное место всегда аккуратно, одежда всегда чистая, лицо и тело всегда в порядке.
— Читает все, до чего дотянется, и это уже что-то компульсивное. Газеты, этикетки, книги любого содержания, плакаты, заметки на стенах туалета, любой текст в поле зрения привлекает внимание не из скуки, а по факту существования.
— Из-за того, что просыпается за час-полчаса до официального подъема, может страдать такой херней, как зарядка, раньше и, соответственно, дольше назначенного времени.
— Учеба дается без особо острых углов за вышколенной дисциплиной - сидеть и зубрить, но к гуманитарным наукам относится чуть более трепетно, чем к прочим направленностям. Хотя бы с интересом.
— Зачастую по привычке использует приставшее в кадетке «товарищ» в качестве обращения, но не редко из его уст это звучит почти оскорбительно.