Битая [18+]
Томку мне подарили на день рождения. Правда, распаковать подарок сразу не удалось.
Старая горная база. Домики с фанерными стенками и древними кроватями, запах сырого ДСП, туман за грязными стеклами. Нас всего трое: ещё мой весёлый друг Котян и его подруга Руся. На пустом месте рядом со мной должна была быть девушка Катя — сидеть, прижавшись, смотреть на меня восхищенными глазами, перетекать в пространстве, по-кошачьи потягиваясь и выгибая спинку, мягкой лапкой подставлять рюмку под водку и нежно, на выдохе, мурлыкать в ухо, какой я гадкий. Должна была быть и не случилась. Приревновала по глупости, закатила скандал, раскрутила до шести тысяч оборотов в секунду и хлопнула дверью. Ушла, заблочила, зачеэсила, вычеркнула, удалила и статус сменила на «в поиске».
Теперь и я свободен. Скучаю? Немного. Её дурка меня развлекала, гримаски умиляли, и ни одна женщина в мире не умела падать на подушку с таким невинным взглядом и такой похотливой улыбкой, как она. Я сидел перед костром, опрокидывал рюмки и немного жалел, что меня не обвивают ее мягкие руки с пронырливыми пальчиками.
«Ну что, пора?» — спрашивал Котян.
Я смотрел на часы и мотал головой, и мы пили за День Ландыша.
«Ну как, уже?» — настаивал Котян.
Я снова мотал головой, и мы пили за День рождения почтовой марки.
«Ну теперь-то точно?» — притворно хмурил брови Котян.
А я опять мотал головой, и мы пили за День Гавайских танцев.
Руся ни о чем не спрашивала, она только смеялась. Она тоже красивая, как Катя. Да, подруга друга. Да, я никогда и ни в каком состоянии, клянусь! Но думать-то можно? Особенно, если Кати рядом нет.
Когда до моего рождения осталось совсем чуток, зашуршал гравий под колесами, хлопнула дверь. Я вспомнил, что Кот намекал на какой-то подарок, который привезут позже. От калитки к нам спускалась девчонка. Узенькие джинсы обтягивали тонкие ноги, настолько худые, что коленки торчали, как бабки у лошади, а обута она была в огромные кроссовки на толстенной подошве. Дутая курточка скрывала верх, но вряд ли там прятался пятый размер. А мордашка была симпатичной — с остреньким носиком, торчащими скулами, скошенным ротиком. Всё это по отдельности красивым не было, но вместе делало её похожей на хорошенькую лисичку с хитрыми и задиристыми глазами. Я мысленно поставил плюс: чуйка, настоянная на опыте, говорила, что скучно не будет.
— А вот и Тома! — провозгласил Котян. — Я тебе про нее рассказывал!
Ничего он мне не рассказывал, но я кивнул и широким жестом очистил место рядом от тени ушедшей Кати. Тома села, приняла рюмку. Котян по обыкновению спросил:
И я, глянув на часы, подтвердил:
— С совершеннолетием! — заорал Котян.
— Поздравляю, — тихо сказала Тома, махнув пушисто ресницами, и чмокнула в щёку.
Мы пили водку, ели мясо. Тома была насторожена, но я часто ловил её взгляд из-под под полуприкрытых век. Кот поднабряк. Поднялся, пошатываясь, икнул и сказал:
— Девчонки, не скучайте, мы сейчас. Пошли, Тимон.
Мы ушли за крайний домик. Долину под нами скрыл сплошной туман, белая дымка размывала кусты и деревья на склоне.
— Тимыч, не теряйся, — сказал он негромко в нос. — Томка даст.
Я скривился, с видом, что оно мне не особо надо.
— Даст. Она лёгкая, а ты ей понравился. Катьку выкинь из башки. Нет ее, все. Развлекайся.
— Да че ты, это без обязательств. Перепихон на одну ночь. Давалка местная… Зато гарантированный результат.
Кот сунул мне в руку пачку резинок.
— На, я запасся. Думал: вдруг не сообразишь. Давай, бро! С днюхой! Оторвись!
Туман подобрался ближе, из него еще торчали голые сучья, а стволы уже понемногу растворялись в дымке. Весна в этом году запоздала. Ну и к добру. Мы вернулись. Тома зябко дышала в сложенные ладошки. Я распахнул куртку и прижал её к себе. Вырываться она не стала.
Скоро Руся увела капризно бормочущего Кота.
Мы закрылись в домике. Я включил свет, запустил заготовленный тепловентилятор. Тома стояла у входа, не раздеваясь, смущенно глядела по сторонам, чтоб не встречаться со мной взглядом, и совсем не выглядела давалкой. Я сдвинул кровати, навалил на них матрасы вдоль и поперек, застелил свежим бельём. Вентилятор нагнал тепло, но Тома так и стояла, застегнутой под горло. Я подошел к ней, погладил по щеке, заглянул в глаза.
Поцеловал в губы, она не сразу, но ответила. Сначала робко, потом сильнее, жаднее. Я потянул молнию на ее дутой курточке, а она, не отрываясь от моих губ, попросила:
Как только щелкнул выключатель и стало темно, все изменилось. Она резко стянула с меня футболку. Пока я искал застежку на лифчике, она уже расстегнула пояс моих штанов. Прохладная ладошка скользнула в трусы и крепко, до боли сжала член. Я застонал, она прикусила мне нижнюю губу, и я почувствовал, как она улыбается. Рука ее заскользила вверх и вниз, пальцы добрались до самой чувствительной точки. Я уложил ее на стопку матрасов, стащил джинсы и трусы. За окном клубился густой туман, рассеянный свет далекого фонаря едва освещал ее тело, небольшую упругую грудь, впалый живот, торчащие тазовые косточки. Тома была совсем не в моем вкусе, но сейчас я хотел ее больше всего на свете. Член налился гранитной твердостью, и я чувствовал, что если немедленно его не вставлю, он взорвется. Я вытащил квадратик с резинкой и уцепился губами в уголок, и тут Тома сжала ноги и сказала:
— Нет-нет-нет! Нельзя! Прости.
Она потянула меня за руку, выдернула из моих зубов упаковку с презервативом и кинула на пол, уложила меня рядом с собой. Член дергался, как припадочный. От напряжения стучало в висках. Все мои желания сейчас сконцентрировались в теплой и влажной складке между ее туго сжатых ног. Она подползла ко мне и прижалась всем телом. Твердые фасолины сосков вдавились в мою грудь.
— Ты же не будешь меня насиловать? — ответила она вопросом на вопрос.
Таких, как Тома, зовут давалками, шмарами, а я вижу их по-другому. В каждой девчонке сидит зверь. Бывает, забитый, израненный, перепуганный, бывает — дрессированный пуделёк или обожравшаяся ленивая свиноматка. Иногда — дохлятина, в которую бесполезно палочкой тыкать. В шмарах — зверюги ярые, гордые, голодные, и клетки у них нараспашку открытые — только подойди. Тут кому — что. Кому-то нравится подруге ссадины на душе мазать и слезами поливать, кому-то надо, чтоб она у ноги ходила и руку лизала, а мне с такими скучно.
Я начал. Она сжалась, напряглась. Она очень хочет, я знаю, и поэтому будет отчаянно сопротивляться до последнего, но потом все равно сдастся. Если мы уже здесь, одни, голые, в горизонтали — другого быть не может. Пробежался пальцами по спине, слушая дыхание. Опрокинул на спину. Она опять за свое:
Я ж сказал: насилия не будет. Ну, может, немного психологического. Губы, ухо, шея, опустился к груди. По дыханию слышу — любит, когда резче, острее, с отмеренной капелькой боли. Иду ниже — живот, пупок узелочком, рядом в темноте чернеет родинка. Рукой касаюсь ног — они сжаты, мышцы напряжены — смешная девчонка. Мое дыхание шевелит пушок под пупком, ниже — кокетливая прямоугольная щеточка, короткая и идеально выстриженная. А девочка аккуратистка, и чистоплотная — сандал от геля для душа, а легкий, тонкий морской запах, еле заметный — родной.
Шевелю подбородком волосы на лобке — застонала, поползла по чуть-чуть, по миллиметру, вверх, но и я не дурак, двигаюсь за ней. Дальше спинки не уползет. Коленки слабнут, мышцы под рукой уже не каменные, текут, плавятся, мои пальцы протискиваются между ног. Касаюсь губок — они гладенькие, подбритые, — раздвигаю аккуратно, нащупываю пальцем влажную горошинку. Дергается так, что мою голову подбрасывает. Я целую ее в животик — он твердый, мускулы звенят от напряжения, — дышу в пупок, дразню подбородком выстриженную щеточку и продолжаю работать пальцами. Она все тянется, надеется, она хочет, чтобы я спустился ниже. Я тоже чего-то хочу, но не все желания сбываются сразу.
Мог бы я опуститься? Мог. Пальцы и нос сказали мне, что можно, но я сразу опустился бы и в ее глазах. Это в обе стороны работает. Когда девчонка на первой встрече сразу встает на колени, она думает: «Потрясу техникой, и он мой», а на деле — кто-то лучше, кто-то хуже, а ничего чудесного не будет, только интерес сразу пропадет. Орал — работа в одни ворота. Это подчинение, покорность, готовность отказаться от своего удовольствия. Отработала? Молодец! Дальше сама. И что от этой встречи останется?
Тома хочет, очень хочет, зубами скрипит, как хочет — извивается, ползет на лопатках, дрожит судорожно, и я работаю, но только пальцами. Вторую руку под попку подсунул — ягодички тугие у нее, небольшие, косточка прощупывается. Не стал бы я такую девчонку тянуть в постель, встретив на улице. Все подарок этот, раз подарили — надо распаковать. Но есть у нее достоинство, которое все недостатки перевешивает — нервных окончаний у нее в десяток раз больше, чем у обычной девчонки, такие на секс за раз подсаживаются.
Все, выгнуло ее дугой, почти на мостик стала — я поднажал и, по изменяющемуся дыханию, повел ее вдоль края. Нежно, с изменяющимся ритмом, ласкал большим пальцем, а, когда Тома вдруг низко и почти без голоса закричала, ввел указательный вглубь, и массировал под усиливающиеся и затухающие стоны, пока она не выгнулась снова, выдохнула воздух, закусила губу, и сразу сжавшиеся вперекрест ноги выдавили мою руку.
«А мне не очень», — мог бы сказать я, если б был глупее, но цели вызвать жалость или благодарность у меня не было. Я молча лег рядом, умостил ее голову на плече и поцеловал в макушку.
Неподвижно она лежала недолго. Сначала ее горячее дыхание обожгло сосок, потом легкие пальчики коснулись подсдувшегося члена, он сразу выгнулся, как Тома несколько минут назад. Она потянулась вниз, волосы защекотали грудь, выдох коснулся головки, но я уже знал, что сейчас она сделает то же, что делал я. Целуя живот, щекоча меня носом, она начала работать рукой. Она делала это очень хорошо, умело, зная, где смочить, а куда не стоит лезть. Губы были где-то рядом, но ни разу не коснулись, только выдох подсушивал кожу. Я терпел сколько мог, а потом выпустил воздух сквозь сведенные зубы, но Тома не остановилась, и я корчился под ее рукой, как человек, которому дали под дых, просил пощады, хотел еще.
Эти игры продолжались до утра. Противник был мне равен, и уложить Тому на лопатки мне той ночью не удалось. Под утро я заснул. Проспал какие-то пару часов и помятый, заспанный, совершенно обалдевший, с горящим пахом и гудящей башкой выполз наружу. Тома раскочегаривала погасший костер. Получалось у нее это плохо.
— Чаю хочется, — сказала она виновато.
Я молча наколол щепок, собрал шалашик — розжиг закончился вчера, — распалил огонь. Хоть с этим получилось. Когда вода в котелке закипела, разлил чай по кружкам, одну протянул Томе. Она приняла и благодарно кивнула. Со стороны поглядеть — примерная девочка, скромница, мамина радость. В глаза не смотрит, только иногда, мельком, искоса, с ехидным блеском.
Выбрались, шатаясь как зомби, Котян с Русей.
— Я б лучше водки жахнул, — пробурчал Котян.
— Я тебе по башке сейчас жахну! — прикрикнула Руся.
Любят они семейную жизнь изображать. Взяли чай, сели напротив. Стоило Томе отвернуться, Котян сразу начинал глаза таращить и бровями играть: «Ну чо, ну как там? Вдул?»
Я делал морду кирпичом и считал чаинки в кружке. Приехало такси за Томой. Я вышел к воротам, поцеловал ее в губы.
Ее губы едва заметно подергивались — давили несказанные слова. Ну кому ты врать пытаешься, Тома? Конечно же надо!
Стоило ей уехать, Котян налетел:
Он долго выглядывал что-то в моих глазах, потом спросил недоверчиво:
— Бро, а она похоже на тебя запала.
Я косо поглядел на его довольную морду. Ну, значит, из нас двоих не свезло только мне.
— Факт запала, — солидно сказал Котян, показал мне большой палец и ушел к Русе.
В следующую пятницу Котян выдернул меня после пары и сунул в руку ключ с электронным брелком.
— Держи, — сказал. — Предки свалили на дачу на все лето, меня на эти выходные туда же дернули, хата свободная.
— Ну, поздравляю, — сказал я и начал думать, кого б и мне дернуть.
— В субботу, в полдесятого встреть с электрички Тому.
Я озадаченно посмотрел на него.
— Тома Русю попросила, чтоб устроила вам встречу, ну а тут удобный момент.
— Короче, не мороси. В полдесятого, элка, Томка, хата, выходные. Потом расскажешь.
— Ничего я не буду рассказывать.
— Я к нему со всей душой, царский подарок подогнал, а он… — Котян фальшиво скуксился, подмигнул: — Оттопырься по полной. Эх, где моя свобода…
— Не, Мне кроме Руськи уже и не хочется никого. Старею, бро.
— Ну давай, старей, — я хлопнул его по плечу, подкинул и поймал ключи. — Спасибо, Костелло! — сказал я от души.
Про Томку я думал, вспоминал, она зудела у меня в голове, как любое незаконченное дело. С ней все было не так: горела и тормозила, хотела и не давала, мечтала, но телефон не сказала. Морочила голову, а значит и правда запала. Пошлых цветов не покупал, поехал с пустыми руками. Улыбнулся, как улыбаются простому знакомому. Она потянулась, губы трубочкой — подставил щеку. Помог сесть в такси, но сам сел впереди. Поиграем.
Она не так проста, чтоб надуть губы или испуганно спрашивать, что со мной. У дома Котяна вышел, аккуратно захлопнул дверцу. Поднялись на лифте, плечом к плечу. Впустил ее в квартиру, запер дверь, обернулся — стоит, сложив руки на груди. Сегодня она вся в голубой джинсе, в куцей курточке с длинными рукавами, на ногах — слимы и огромные черные бациллы.
— Ну что, я пошел? — сказал я и кинул ей связку. — На ключи, отдыхай.
Ключи она поймала, выгнула домиком бровь:
— Да как хочешь, — передернула она плечами. Другая б при этом куда-нибудь в угол взглядом уткнулась ресницами дрожать, а Тома смотрит мне прямо в глаза и лыбу тянет — кривую такую: «Ну, что дальше скажешь?» Сильна.
Она шагнула ко мне, щелкнула выключателем.
— В этом нет смысла, — сказала она в каком-то миллиметре от моих губ.
— Есть, если будешь долбать мне мозги, — ответил я, не сокращая расстояние.
Так и не коснувшись губ, я нажал на плечи, она подалась, но не встала на колени, а упала на пол. Раскинула ноги, потом задрала одну, ребристой подошвой ко мне. Я взялся за ее ботинок левой, похлопал по голенищу правой и оттолкнул. Открыл дверь. Она мгновенно вскочила — физическую форму я оценил — врезалась в меня, захлопнула дверь моей спиной.
— Ну хватит уже, — прошептала она, вцепляясь зубами в нижнюю губу. — Сегодня будет все, что захочешь, и завтра. Тогда — не могла.
Вместо ответа она стянула с меня куртку, футболку. Пока я расстегивал штаны, она сдернула в пару секунд все, что было сверху, сняла ботинки и, упав на пол, выгнулась, совсем как в нашу первую ночь, высвобождаясь из узких джинсов. Я избавился от одежды и помог, рывком. Она съехала вперед, выставила руку — в ней чернел квадратик резинки.
— Пошли в спальню, —- предложил я — из-за упаковки презика в зубах говорил я не слишком внятно.
— Хочу здесь, — отрывисто ответила она. —- Ну давай уже!
Я надел резинку, без прелюдий и поцелуев заправил. Она насела, сжала бедрами мои бока до боли. Меня разрывало, в член обезумевший насос гнал кровь, я понял, что пять-десять движений и меня разорвет. Я пережал пальцами ствол, но она с капризным стоном оторвала мою руку. Я начал вспоминать свои провалы: на раз жирную одноклассницу, которой дал, чтоб не ныла, и как трясся холодцом ее рыхлый зад, на два пьяную мамину подругу с огромными, как медузы, бледно-коричневыми сосками, на три — симпатичную девчонку, которая оказалась совсем не девчонкой, на четыре — бывшую, сильно пьяную, которой возгорелось показать свою любовь, и она блеванула в процессе, на пять… Ничего не помогло, я кончил. Томка застонала, но не от наслаждения, а от злости, она опрокинула меня на спину, заработала бешено руками, губами, языком.
— Пошли в спальню, — сказал я с трудом подняв ее голову. Глаза Томы, мутные, безумные, смотрели мимо.
Я встал, поднял, посадил на бедра, понес в комнату. Она вцепилась в меня так, будто я держал ее над глубиной, а она не умела плавать. В спальне я бросил ее на кровать. Сначала не понял — подумал, что занавески отбрасывают странные тени. Поднял ее ногу — на лодыжке натерло кожу, то же самое на второй, на коленях — синяки. Один синяк под грудью, укус вокруг соска — я четко видел отметины зубов. Еше один синяк на ключице. Без разговоров я взял ее за бедра и перевернул на живот. Она уже не сопротивлялась. синяк на попе, два небольших синяка на внутренней стороне бедер, укус на лопатке, синяки на предплечьях и ссадины на запястьях.
Она перекатилась на спину, вцепилась мне в шею, повалила на себя.
— Теперь ты мне мозги долбить будешь? Давай просто потрахаемся, без разговоров, я неделю этого ждала.
— Тимочка, миленький, пожалуйста, прошу тебя, все потом! — захлебываясь зашептала она. Ее колено терлось об мой пах, от тела пер горячечный жар, маленькие крепкие мышцы без грамма жира непрерывно ходили под кожей — все в ней двигалось, шевелило, тянуло меня внутрь. Я напрягся, с трудом оторвав ее руки, достал резинку. Уперся рукой ей в шею и прижал к кровати.
Какой там спокойно… Она просто всосала меня в себя, обхватила, сжала. Я задрал ее ноги на плечи и взялся за бедра, и мои пальцы легли на внутреннюю сторону бедер — точно на синяки. Я отдернул руки. Кажется, мой член немного ослаб, когда я понял, откуда они — Тома открыла глаза, с неожиданной злостью схватила мои запястья и вернула руки на место.
— Ну давай же, пожалуйста, — хрипло взмолилась она.
Я послушно задвигался. Держал ее ноги ровно там, где держал их кто-то с очень сильными и грубыми пальцами. Ее небольшие острые грудки казались приклеенными на торчащие под кожей ребра. Под полузакрытыми веками метались зрачки. Я протянул руку к укушенной груди, провел по синякам, по кругу — она подалась ко мне и застонала. Я положил ладонь, и она рукой сжала мои пальцы, крепко стиснув между ними упругий, налившийся крошечный сосочек, и сразу стало очень тесно у нее между ног.
Мы ускорились — нет, она ускорилась, все сильнее и быстрее насаживаясь на мой член. Я видел, слышал, ощущал медленные волны, которые катятся от ее живота через все тело, как расходящиеся круги — спазм, втянувшийся живот, сжавшиеся судорожно колени на моих боках, обострившаяся грудь, качок по горлу, стон, спазм и все по новой. Ритм убыстрялся, и я начал опасаться, что не дотяну, буду дорабатывать опадающим членом или рукой, а это совсем не то, но Тома сорвалась в галоп, потом врезала мне под дых, и, если б ноги ее судорожно не сжались на моей спине, я точно бы выскочил, но она забилась задыхающейся рыбкой, крепко вжавшись в мои бедра. Я выстрелил, а она спазматически сжималась вокруг, выдавливая по капле, потом обхватила меня за шею и уронила на себя.
— Ты совсем мокрый… — пробормотала она пьяным голосом.
— Ты тоже… — ответил я и откатился в сторону.
Я вскинулся за ней, но Тома уперла ладошку мне в грудь.
Два дня мы ходили, сидели, лежали, принимали душ вместе и порознь, заказывали суши, пиццу, пельмени от бабы Вали, вок от дядюшки Сю. В холодильнике стояла бутылка вина, в морозилке покрылась инеем бутылка водки — не хотелось ни того, ни этого, хотелось одного, а, когда надоедало, смотрели кино. Смотрели недолго, потому что хотелось снова.
Я исследовал ее несовершенное тело, гладил острые коленки, считал губами ребра, но где бы ни был, мой взгляд магнитом тянули к себе ее синяки и ссадины — они возводили несовершенство на новый уровень. Чем дальше она была от эталонной красоты, тем сильнее возбуждала. Это завораживало и пугало. Я никогда не испытывал тяги причинять боль, я и сейчас не хотел этого, но следы той боли, что она перенесла, рождали во мне новое чувство, которое я понять не мог. На мои расспросы она больно сжала мой перенапрягшийся член и раздельно, хриплым от возбуждения голосом, сказала:
— Это — единственное, что мне от тебя нужно. Давай не будем играть в заботу.
Она уехала и в один из дней вернулась Катя. Пришла без звонка, в тот час, когда хозяйки не будет дома, со словами «Кошечка нагулялась…» Помурчала мне в ухо, потерлась тугой попкой. Мы заперлись в моей комнате. Я раздел ее, она легла, с той улыбкой и с тем взглядом, которые так нравились мне. Она вообще знала все, что мне нравится, и делала это идеально. Сразу и приступила. Катя и сама очень близка к идеалу. У нее очень красивое лицо, сонные, пьяные глаза под длинными ресницами, полные губы, у нее идеальной формы грудь идеального третьего размера, идеальной упругости с идеально красивыми ореолами вокруг сосков, узкая талия и крутые бедра, идеально ровные ноги, которыми она умеет идеально плотно, но без боли обхватывать меня, и стонет она идеально, как в фильмах для взрослых, и кончает в самый лучший момент прямо перед тем, как кончу я, и все это настолько идеально, что кажется сейчас за спиной что-то деревянно стукнет, и серьезный голос скажет: «Снято! Давайте еще один дубль!»
Я трахнул ее. Наверное, как-то не так, потому что она не смотрела в глаза, пока торопливо одевалась, и не сказала ни слова на прощание. Да и я не встал ее проводить.
Через несколько дней без предупреждения приехала Тома. Я не успел ни с кем договориться и был на мели, но она взяла меня за ошейник и отвела в бомжеватого вида общагу, где жила ее знакомая. Знакомая свалила, мы остались одни. Свежего белья не нашли, застелили кровать банным полотенцем. Я начал торопливо ее раздевать, и застыл ненадолго, разглядывая пожелтевший синяк под ключицей, потом поймал ее взгляд и покраснел.
— Нравится, что тебя кто-то звиздит?
— Ну, это нет. Ты же, рыцарь, защитить меня хотел, прямо в бой рвался!
Я потряс головой, не желая продолжать этот разговор, стянул ее вечные узенькие джинсы. Она легла, вытянулась в весь свой небольшой рост, а руки положила вдоль тела, будто приглашая осмотру, и я осмотрел. Синяки на запястьях, правом предплечье, четкие отпечатки пальцев на шее, которые я сразу не заметил, два симметричных на бедрах, как в прошлый раз, теперь рядом пурпурным полумесяцем темнел укус. Еще один я нашел на левой ягодице. Я лег на нее сверху, зарылся носом в колючие волосы на затылке и пробормотал:
— Разговоры потом, — сдавленно попросила она.
Она уехала. Мой мозг плыл. На другой день мы дурачились с Котяном, спаринговались у него дома, и я от души вмазал ему в скулу. Мог смягчить удар, но не стал. Костяшки саднило. Котян шмякнулся на пол и в полном изумлении посмотрел на меня. Я бросился к холодильнику, приволок пачку пельменей, приложил ему к щеке, увидел навернувшиеся на глаза слезы, прочувствовал его боль так, будто сам получил в морду, и вдруг у меня встало. Не на Котяна, об этом и мысли не было, но если б рядом была Катя, Тома, любая другая, засадил бы не задумываясь.
— Бро, ты чего? — озабоченно спросил Котян.
Осенью сильно похолодало, а Томка приехала в мой самый нищебродский период. Я сидел на дошиках и покупал хлеб со скидкой. Ни гостишка, ни кафе не были мне по карману. Мы гуляли по паркам с определенной целью — искали темное, уединенное место со скамейкой.
Когда нашли, я сел поперек, Томка спустила джинсы и прижалась ко мне спиной. Я вошел, но не выдержал, чиркнул зажигалкой. Пляшущий огонек осветил стриженный затылок и темное пятно на сгибе ее тонкой шейки. Томка больно врезала мне по колену и хрипло прошипела:
Место оказалось не слишком уединенным, мимо прошли парень с девушкой. Может, тоже искали такое место и подосадовали, что оно уже занято. Мы замерли, но девушка прыснула и уткнулась парню в плечо, а он обнял ее за талию и ускорил шаг.
— Что с тобой, Тим? — спросила Тома, застегивая джинсы.
— Я не знаю, — признался я. — Меня тянет к твоим синякам.
— Может, хочешь тоже сделать мне больно? Или хочешь посмотреть на то, как он это делает?
— Тогда что? Что с тобой, Тим? Что ты чувствуешь, когда трогаешь мои синяки?
Я не знал как ответить. Я чувствовал к ней жалость, но примешивалось что-то еще. Какое-то чувство, которое в детстве испытываешь к своему другу, который исполнил опасный трюк на велике и разшиб коленку, или на спор выхватил голой рукой уголек из горящего костра — какая-то смесь восхищения его крутостью и облегчения, что не пришлось делать это самому. Правда теперь к этому примешивалось сильнейшее возбуждение. Неприятный душок был у этого, душок чего-то ненормального с запахом йода, бинтов и мази Вишневского. И я просто сказал:
— Я знаю, это ненормально, но мне тебя жаль.
— И поэтому ты меня трахаешь? Из жалости? — она рассмеялась. — Таких комплиментов мне еще не говорили.
Я нахмурился, открыл рот, чтобы сказать что-то в свое оправдание, объяснить, но она закрыла мне ладошкой рот:
— Забей, забудь. Знаешь? — Она села напротив, упершись коленками в мои колени. — Что нормально, что ненормально, мы решаем. Я аб-со-лют-но шибанутая.
— И у тебя с башкой проблемы. Но мне с тобой хорошо, значит для меня ты нормальный. А я для тебя. А на остальных вообще похрену.
И я смирился. Все было охрененно, но потом она пропала. Ни Котян, ни Руся сказать ничего не могли. Прошел месяц. Я тосковал. Снимал в барах и клубах девчонок, мял их, как хлебушек — были они мягкие и податливые, а больше вспомнить нечего. Все думал: где Томка? Что с ней случилось? Может, додушил ее этот неизвестный парень, да прикопал в горах? За все время, что мы встречались, она так и не дала мне свой телефон — только безномерной акк в мессенджере, который уже несколько недель был в офлайне. Я отправил одно сообщение, а больше не стал — все равно ответа нет.
Мессенджер ожил неожиданно, пришло сообщение: «Элка, 18:30, встречай».
Я поехал. Привез на квартиру. Под недовольным взглядом хозяйки завел в свою комнату — мне было пофиг. Я похоронил Тому в мыслях, а она вот она — жива и здорова, остальное ерунда.
Она, скривившись, отмахнулась и кивнула на дверь:
— Да хрен ее знает, — честно ответил я, — пофиг.
Тома подошла вплотную и прошептала в ухо:
Я начал ее раздевать, стянул худи, футболку, уложил на кровать и стащил слимы. Тома смотрела на меня выжидающе, а я стоял над ней, разглядывал ее белое тело без единого пятнышка, без единой ссадинки — стройное, целое, чистое и вдруг понял, что разочарован. Как почувствовав, Тома перевернулась на живот и показала спину и попку, тоже совершенно нетронутые.
— Сел, — просто ответила Тома.
Мы занимались сексом. Чтоб не скрипела кровать, я стянул матрас на пол. Тома не стонала, только выдыхала бесшумно воздух. Я, кажется, тоже не издавал подозрительных звуков. Негромко играла колонка, за дверью, почти уверен, торчала хозяйка, а я тыкал в Тому, как в мягкий и податливый хлебушек и не понимал, зачем я это делаю. Простая худая симпатичная девчонка, каких миллионы.
Больше Тома не приезжала, а в мессенджере я попал в блок.
С ней исчезли краски, острота, голод. Диетический секс не радовал, обезжиренные чувства душу не теребили. С Котяном я встреч избегал — может, не мог простить «подарок», после которого жизнь моя пошла наперекосяк, и все, что было по кайфу, перестало радовать.
Однажды я подснял девушку только потому, что личиком она напомнила мне острую лисью мордашку Томы. Девчонка плыла, я видел по помутившемуся взгляду, что могу делать с ней что угодно. Когда вошел, левой рукой вжал ее шею в подушку. Пальцы правой сами сжались в кулак. Я замахнулся. Она зажмурилась и немного повернула голову, будто подставляя мне правую скулу под удар, а ноги ее крепко вжались в мои бока. Она лежала подо мной — слабая, худая, беззащитная и не пытающаяся защититься, с торчащими ребрами, с тонкой белой кожей, которая лопнет от моего удара. В носу стало горячо. Кулак сжался так сильно, что пальцы свело судорогой, и я с трудом их расцепил. Чтоб не сверкнули в глазах слезы, я лег, зарылся носом в волосы, и, пока двигался, но уже не грубо и резко, по-глупому целовал ее в лоб.
Потом мы лежали на боку, прижавшись друг к другу, ее щека на моей руке. От близости глаза ее слились в один большой серый глаз, и я чувствовал движение ее ресниц. А, когда она одевалась, я смотрел, ведь когда девушка одевается после секса, это намного эротичнее, чем когда она раздевается до. Она влезла в узкие джинсы, подкатила носочки, повернувшись спиной с острыми лопатками и ровными бусинами позвонков, натянула футболку, и оглянулась на меня через плечо, смущенно и вопросительно. Я ничего не ответил, и она молча ушла, а я еще долго лежал и крутил между пальцами нашу встречу.