Testarossa
Гараж – это огромная пристройка к левому крылу особняка одного известного священнослужителя, которого в иных кругах знают как Ладан.
Каких машин только не было в этом гараже! Здесь и Porsche, и Jaguar, и McLaren, и Lamborghini, и Maserati, и Bugatti, и превосходные родстреры от BMW и Mercedes абсолютно разных годов выпуска, но с предпочтением к классике. Все машины в идеальном состоянии стояли ровной стройной колонной вдоль кирпичной стены гаража и блестели. Напротив машин, то есть вдоль противоположной стены, расставлены столики, небольшая барная стойка, диваны, кресла…
В одном из кресел из белой кожи сидел сам Ладан – мужчина семидесяти четырех лет, в церковной рясе, с жиденькой, но длинной седой бородой. Его седые волосы, напротив, были пышны и зачесанные назад, доставали до плеч. Кресло Ладана стояло напротив автомобиля Ferrari Testarossa девяносто первого года выпуска – конец двадцатого века.
В девяностом, сразу после школы, Ладан поступил в семинарию, но и школьных друзей своих не забыл, тоже студентов: ЛФЭИ им. Н.А. Вознесенского и 1 ЛМИ им. И. П. Павлова. Но ни врача ни экономиста из друзей Ладана не вышло – в середине девяностых их съели черви, а ВУЗы они еще раньше побросали.
Ладан же прилежно посещал учебу и единственный раз понес наказание, когда сбрил свою еще подростковую бородку, мотивируя это тем, что так она расти будет гуще.
Друзья занимались абсолютно разными делами, абсолютно все они были незаконные, Ладан же занимался тем, что отправлял людей на тот свет.
Убийства – это настоящий талант Ладна, дар, как говорится, от Бога. Специалист высочайшей категории, точный, аккуратный с твердой рукой и холодным глазом. В семинарии на него снисходил другой дар Божий – религиозный; со временем взгляд его из раболепно-покорного стал добрым и мудрым, каким обладает далеко не каждый служитель культа.
Надо сказать, что он не считал себя ни карающем перстом божьим, ни архангелом, явившимся с небес, чтобы покарать грешников или еще каким-нибудь метафизическим существом, исполняющим чужую волю. Ладан просто учился и просто работал, как мог бы работать официантом или сторожем в гаражном кооперативе, и чем успешнее шли у него дела на работе, тем лучше давалась учеба и наоборот. Мудрость, на приобретение которой у его сверстников уходили годы, он постигал в сотни раз быстрее, что, безусловно, радовало его преподавателей и наставников, в журнале «Духовный вестник» напечатали о нем статью и его обращение к читателям, в котором он призывал к сплочению и любви к ближнему.
В девяносто втором Петербург посетил один итальянский джентельмен, который уже успел как-то не хорошо себя повести в Москве, годом ранее.
Братва посчитала личным оскорблением кидок на крупную сумму денег, но в Италию за ним не поехала, зная, что этот пидор еще захочет навариться на русских парнях. Так и случилось. Петербуржцы узнали, сообщили москвичам, москвичи заплатили. Детали никого не интересовали вообще, но Ладан тем и отличался, что особое значение им предавал. Он узнал, что еще до вылета из Неаполя, он паромом отправляет в Петербург свою машину, чтобы покрасоваться на русской земле и пустить пыль в глаза русскому народу – Ferrari Testarossa, только с завода, ярко красная, со складывающейся крышей. Так же Ладану стало известно, что на ней он собирается поехать на север ленинградской области, чтобы встретиться с серьезными людьми, которые позже будут искоренять братву, и передать им деньги как раз тех москвичей. Серьезным людям итальянец сам-то нужен и не был, они просто попросили его через знакомых вернуть на родину, то, что ему не принадлежит. Вот такая получилась ситуация.
В одиннадцать с лишним вечера, в июле на трассе, не доезжая до Лисьего носа, сотрудник ГАИ поднял жезл, и на обочине остановилась красная Testarossa, в которой находился итальянец и проститутка, которую он взял собой из ресторана. Сотрудник ГАИ обошел машину, открыл водительскую дверь, бросил итальянца на асфальт и выстрелил в голову; далее, сказал проститутке: «Беги!», она выскочила из машины и побежала вдоль обочины. Сотрудник ГАИ выстрелил дважды ей в спину из другого пистолета, она упала. Этот пистолет сотрудник ГАИ вложил в руку итальянцу, а первый в руку проститутке, сел в машину и поехал в сторону Лисьего носа.
Таким образом, Ладан заботился и о милиции: есть два трупа и есть два пистолета, из которых они друг в друга стреляли. Никому не интересно, что человек с простреленной головой и пулей в асфальте не мог бы дважды выстрелить в убегающего человека, как и убегающий человек не мог бы так выстрелить, чтобы пуля, прострелив голову, вонзилась в асфальт – это при условии, что оба стреляющих должны стоять. Про машину вообще никто и никогда не слышал, не было никакой машины на месте преступления. Дело закрыто.
Машина же стояла в сарае, накрытая брезентом и заваленная всяким барахлом на даче, арендованной ребятами пару лет назад в Лисьем носу, так, на всякий случай. Чтобы за домом кто-то хоть как-то ухаживал парни поселили в него местную алкоголичку, но чистоплотную, сказали, что если с домом что-то случиться, пусть даже он вместе с ней сгорит, ее обгоревшее туловище кинут специально дрессированным кобелям, которые сначала его выебут, а потом сожрут.
Лично Ладан красноречиво настраивал тетку на порядочное отношение к работе. По окончанию беседы ей была выдана сумма на водку и аванс. Тетка действительно серьезно относилась к своим обязанностям, картина ее обгоревшего тела и кучи кобелей вокруг не выходила из головы до конца ее дней. Она так сильно поверила в это, что однажды ее нашли обнаженной и повешенной вместе с преподавателем философии из МГИМО, который приехал в Лисий нос навестить сестру и племянников. Во влагалище тетки нашли смятую открытку с изображением Шопенгаура.
На хлам в сарае следователи внимания даже обращать не стали и машина еще годы стояла там, пока не почили люди, которым итальянец не довез деньги.
Это первая машина в коллекции Ладана, но встала в общий ряд она значительно позже.
Сейчас он сидит напротив нее и любуется ею. Любуется ее лоснящейся краской, любуется ее бежевым кожаным салоном, ее поднимающимися фарами, притаившимися под капотом, наслаждается ее оригинальными дисками и шинами, его дыхание учащается. Он встает, подходит к машине, становится на колени перед капотом, гладит бампер, гладит фары, говорит: «Ты, ты только знаешь… Ты только… только ты, да…».
Он поднимается с колен, открывает дверь, садится в салон, достает из бардачка ключи и заводит Testarossa. Мотор приветливо и хищно урчит, Ладан нажимает на газ, мотор рычит. Ладан выходит из машины, обходит ее, ложится вдоль заднего бампера лицом к выхлопной трубе, из которой сочится дым. «Дыши на ладан, дыши на ладан» - повторяет и повторяет Ладан, вдыхая яд. У ладана кружится голова, его начинает тошнить, у него темнеет в глазах, он повторяет «дыши на ладан», из его рта идет пена, из его глаз текут слезы, а он повторяет – «дыши на ладан», у него трясутся руки и ноги, его диафрагма прыгает вверх-вниз как батут, его трясет всего, а он повторяет – «дыши на ладан».
В глазах зеленые круги – высокие частоты, триоли, быстрый хай-хэт, звенят тарелки, ритм ломаный, бесконечный, быстрый, зеленые круги пищат и скрипками тоже: четвертая октава, как же все атонально! Скрипки свистят: «Я-Хаос! Я-Хаос!» Желтые круги пульсируют точно и низко, было бы можно Ладану глубже нырнуть, он смог бы послушать, но он не мог. Красные круги – отвратительно.
Верните Ладану желтые круги, в них есть что-то важное. Который год они ему не поддаются! «Дыши на ладан» - повторяет Ладан и плачет.
Он встал. Он тяжело встал. Он медленно и аккуратно дошел до бара, взял пузырек нашатырного спирта, жадно понюхал и его вырвало. Он выпил половину стакана воды и поплелся к дивану. Лег на него и уснул.
Попу стала в спине жать ряса. Поп снял рясу и увидел в зеркале, что из его лопаток выросли могучие крылья. Поп трогает руками перья крыльев, гладит их и от счастья плачет – это же значит теперь можно к Богу полететь и самому у него спросить все. Идет поп в ванную, берет опасную бритву, сбривает бороду и голову бреет наголо, дальше этой же бритвой вырезает себе лопатки вместе с крыльями из тела своего. Бритва хорошая острая, отражает в себе сталь голубоватый оттенок ванной комнаты, а ткань под ней легко-легко расходится и от этого так смеяться хочется попу и радоваться. И он смеется и радуется. Вырезанные крылья волоком из ванной тащил до столовой – без лопаток руки почти не слушаются. В столовой в раны по булке вставил, и зашевелились руки свободно, легче прежнего. Крылья аккуратно под мышки взял и понес в гараж к Testarossa. Положил их рядом с машиной и начал целовать подъемную фару. Целует поп и лижет подъемную фару Ferrari Testarossa. Как всю зацеловал и вылизал, схватил крыло и, словно приклеил к фаре. Тот же обряд и с другой фарой и крылом повторил. Сел поп в машину, завел ее, фары поднял – крылья встрепенулись, двигатель желтовато пропел, успокоился поп. Выехал на Московское шоссе и поехал поп на Testarossa к Богу, крылья были довольны – машина неслась как птица. В Бологом поджидал его Бог. Сидел Бог в ресторане и ел фисташки, бросая скорлупки на пол. Поп сел за столик напротив Бога. Он напомнил попу известного московского режиссера очень популярного во втором десятилетии двадцать первого века. Бог заговорил его голосом:
- Вы знаете, я тут заметил такую вещь, что важно смотреть и видеть все в горизонтальной проекции. Упростить, так сказать, измерения. Но все это не то, не то, что вам нужно и абсолютно не то зачем вы пришли. Вы должны знать следующее: у МХТ нет будущего. Это место себя исчерпало. Вы понимаете, ему больше неоткуда черпать энергию. Это действительно очень сложный и болезненный процесс, но мы не можем этого не заметить. Все это происходит из-за того, что из МХТ не виден кремль, а как известно, любое начинание и продолжение обречено на неизбежный провал, если из окон не виден кремль, тем более, если дело касается театра. Я столкнулся с этой проблемой в две тысячи восемнадцатом году. Но это тоже пустяки и их можно пережить. Вообще, надо проще к жизни относиться.
Поп вынул из спины булку, надкусил, отломал кусок, вставил булку обратно. Принялся жевать. Жевал молча. Бог тоже молчал поглощенный фисташками. Время шло. Поп буквально чувствовал время как некую материю, она напоминала жижу, что-то вроде киселя и пахло лесными ягодами. Поп предложил Богу отведать его хлеба, но Бог отказался, сказал, что хлеб в крови. За окном крылья на Testarossa не на шутку разошлись: во-первых, они выросли – каждое крыло сейчас было метров по десять, во-вторых, они начали махать, поднимая столбы пыли, которая перекрыла солнечный свет и стало темно. В ресторане включили свет, Бог продолжал увлеченно есть фисташки, а поп мысленно перенесся в детство, на Артиллерийский переулок в Ленинграде, где была офицерская общага, куда он мальчишкой бегал пиздить пустые пивные бутылки, которые офицеры выставляли за дверь, поскольку офицерская честь не могла допустить пустой посуды в доме. На деньги, вырученные с бутылок он покупал чебуреки. Поп Ладан представил, как он сидит в коридоре общаги, ест чебурек, обливается слезами и повторяет про себя: «Не зря, все не зря. Это точно не зря. Все это не зря».
Это был последний сон в его оконченной жизни.