Glamour: «Хадсон Уильямс всерьёз рассуждает о финале сезона "Heated Rivalry"»
Звезда «Heated Rivalry» рассказывает Glamour о сценах в коттедже, из-за которых он плакал, о том, в чём он ощущает себя похожим на Шейна Холландера на фоне внезапной славы, и о сцене, которой нет в книге, но которая стала настоящей «заключительной главой» первого сезона.
Автор: Эмили Танненбаум
Тот Хадсон Уильямс, с которым я разговариваю по Zoom, никак не может быть тем самым Хадсоном Уильямсом, который с конца ноября безоговорочно захватил мои соц.сети после премьеры «Heated Rivalry».
До Нового года остаётся всего пара дней, и кажется, что тот обаятельный агент хаоса остался где-то в Лос-Анджелесе — там, где он снимал абсурдно несерьёзные пресс-тур вместе с Коннором Сторри, гасил вирусный «биф» с актёрами «I Love LA» и записывал самый безумный 20-минутный ролик о всех своих уходовых средствах, который я только видела со времён, когда «GRWM» ещё только начинало быть аббревиатурой.
«Кажется, я начинаю возвращать себе рассудок», — смеётся Уильямс, выходя на связь из Ванкувера, где он проводит праздники после настоящего цунами из интервью, вечеринок и тусовок в Chateau Marmont. Я бы ещё приписала «неизбежных», когда ты — лицо неожиданно огромного хита вроде «Heated Rivalry». К слову сериал недавно сравнялся с «Во все тяжкие», поделив с ним первое место за самый высоко оценённый эпизод в истории IMDb.
До того как оригинальный проект Crave выкупил HBO Max для проката в США и Австралии, 24-летний канадский актёр предполагал, что гей-хоккейная драма найдёт «свою нишевую аудиторию» — ну и, возможно, принесёт ему солидные шестизначные цифры подписчиков в Instagram. Спустя всего месяц после релиза до миллиона остаётся буквально рукой подать — и счётчик продолжает расти.
На Хадсоне по-домашнему растянутая серая зип-кофта и бежевая бейсболка с надписью «LA». В таком образе легко разглядеть не только шутника и интернет-феномена, но и актёра, который наконец пожинает плоды своей работы. Уильямс по-прежнему обезоруживающе смешной и предельно честный, но в нём чувствуется и другая сторона — та самая, что была настолько погружена в образ Шейна Холландера, закрытого хоккеиста, сначала втянутого в страсть, а потом и в любовь со своим профессиональным соперником Ильёй Розановым, что он всерьёз сомневается: хватит ли материала хотя бы на одну полноценную нарезку неудачных дублей.
«Я знаю!» — смеётся он, уловив моё удивление. — «Просто мы были настолько "в шкурах своих персов", что даже когда и случалось что-то смешное не съёмках, то мы не выходили из ролей».
И это внимание к деталям окупилось: в этом году бесчисленное количество фанатов досрочно свернули семейные рождественские посиделки, чтобы провести время с Холлановыми — в уединённый коттедж Шейна — и посмотреть финал первого сезона, который вышел вечером 25 декабря для тех из нас, кто живёт на Западном побережье.
В честь финала сезона Хадсон Уильямс поговорил с Glamour о сценах в коттедже, из-за которых он плакал, о стремительном взлёте популярности и о том, почему момент, которого не было в книге, стал именно той самой «закрывающей главой», без которой Heated Rivalry не смог бы отпустить зрителя перед вторым сезоном — The Long Game.
Ах да. И, в качестве бонуса, он рассказал, какие совсем не по-канадски крепкие выражения кричал Франсуа Арно во время съёмок третьего эпизода. Просто… потому что может.
Ну, очевидно, нужно начать с коттеджа. Мне нравится, что люди уже называют эту неделю «неделей коттеджа», а не Рождества.
— Да нахуй это ваше Рождество. Коттедж — вот настоящий подарок. Даже Санта не смог бы его принести, а вот Джейкоб Тирни — да.
Я видела столько тиктоков и твитов, где люди пишут: «Как сказать родителям, что мне нужно уйти из-за стола пораньше, чтобы включить финал "Heated Rivalry"?»
— Для меня это вообще что-то за гранью. Я искренне думал, что все такие:
«Ну окей, щас Рождество, так-то завтра посмотрим». А нет. Люди реально сходят с ума. Не уверен, что я сам готов одобрить такой жизненный выбор, но… это правда чертовски трогает.
Я ещё видела пост: «Честно, мне жаль "Очень странные дела", потому что если Демогоргон не придёт в коттедж, мне не интересно».
— Ну, ни че, «Очень странные дела» могут и подождать.
А вот «Heated Rivalry» — нет. Согласна. Говоря о коттедже… В одном из прошлых интервью ты говорил, что расплакался, когда читал сценарий шестого эпизода. В серии много эмоциональных моментов, но что именно задело тебя сильнее всего?
— Это был единственный раз, когда у меня вообще был эффект неожиданности — я читал сценарии до книги, не зная вообще ничего. Мне не сказали, что там будет счастливый финал. Я читал сценарий прям вслепую. Типа: «Я не знаю, чем закончится этот чёртов коттедж». Я хорошо помню, что последним романтическим сериалом, который я смотрел, были «Нормальные люди». Так что я был не в том настрое, чтобы думать: «Ну, сейчас будет что-то светлое и хорошее». И момент, когда Илья впервые упоминает Светлану… Это меня реально выбило. Потому что я-то читал сценарий прям уже глазами Холландера, с его точки зрения как бы. И когда ты просто видишь фразу: «Я мог бы жениться на Светлане» — это ужас. Это ощущается как откат назад. Это означает: «Ага, всё, что сейчас происходит — это просто красивая сказка, а вот на тебе, реальность». И это та реальность, которую Шейн не в состоянии принять. Потому что, ну… Илья бисексуален. А Шейн — господи, уберите, пожалуйста, женщин подальше от Шейна! Для него это реально непосильный раунд.
И ещё сцена — очень нежная — где Шейн говорит, что они могли бы открыть организацию по ментальному здоровью. Мне кажется, Шейн даже не осознаёт, насколько это важно и трогательно для Ильи. Для Шейна это идёт скорее из прагматизма: мол, «Ну да, это было бы правильно, Илья оценит». Но он не понимает масштаба. А потом, конечно, реплика Ильи: «Она бы тебя полюбила. Так же, как я люблю тебя». Господи… Ааааагх.
И финальный гвоздь в моём сердце — сцена с Юной. Вот она ударила по мне максимально лично. Я вырос в азиатской семье — и да, есть стереотипы, которые, к сожалению, часто оказываются правдой. В моём опыте, да и в жизни многих азиатских детей, я уверен, была всегда вот эта вот идеальность, дисциплина, невозможность шаг влево, шаг вправо сделать без разрешения. Это старые, дико устаревшие установки и предубеждения, и гомосексуальность — одно из них. И вот в тот момент освобождения… Я, кстати, до последнего не знал, скажет ли Юна что-то вроде: «Ну, либо ты часть этой семьи, либо давай больше никогда об этом не говори, ок, да?». И поэтому то, как она вместо всего этого ожидаемого просто берёт и принимает его, говорит: «Это нормально», — меня просто вынесло.
Я перечитала «коттеджные» главы уже после просмотра и обратила внимание: сцены тет-а-тет с Юной Холландер в исполнении Кристины Чанг в книге не было. Джейкоб объяснял, зачем он её добавил?
— Нет, мы это даже не обсуждали. Но для меня эта сцена — финальная глава «Heated Rivalry». Да, у Шейна и Ильи есть их хэппи-энд, но если читать это как зритель и приносить туда собственный опыт — особенно опыт вот такой давящей, контролирующей матери и всех страхов, которые с этим идут, — именно это тревожное чувство сопровождает Шейна все серии, все эти годы. Постоянное: «А что подумает мама? А папа? Чёрт, я разрушаю их представление о том идеальном хоккеисте, которого я строил годами, и которое частично выдумал сам…» Вот этой сцены я боялся больше всего. Потому что это и есть настоящий финал, понимаешь? Мне кажется, Джейкоб это почувствовал и прочитал между строк в книга «Heated Rivalry». Добавив разговор об азиатской культуре — и о хорошем, и о болезненном в ней, — он сразу понял: эта сцена необходима. Это и есть заключительная глава лично для арки Шейна.
Раз уж мы заговорили о мамах — ты привёл свою маму на премьеру. Что ты вообще рассказывал ей о роли и как она всё это воспринимает?
— Моя мама супер прогрессивная, в этом плане она очень либеральная, и для неё мои откровения на экране никогда не были проблемой. Думаю, её даже больше волновало качество самого проекта, чем то, что я буду в нём делать. Она почти сразу сказала: «Я хочу увидеть сценарии. Это первый раз, когда тебе предлагают что-то действительно большое — я хочу это прочитать». И, знаешь, она тоже плакала, читая эти тексты. Мне кажется, для неё это был момент, когда её вера в мои навыки и мой уровень наконец совпала с качеством работы, которую я реально делаю. И это, по-настоящему, просто взорвало ей мозг.
Ты уже говорил о том, что аутизм Шейна и опыт твоего отца сильно повлияли на твою актёрскую работу — и это особенно важно, потому что на экране такого представления всё ещё катастрофически мало. Ты знал, что Шейн — аутист, и автор «Heated Rivalry» Рэйчел Рид это подтверждала. Но знает ли об этом сам Шейн?
— Нет. Нет, Шейн об этом не знает. Аутизм, конечно, существовал всегда, но идея спектра — в таком открытом, принятом виде — начала доходить до меня где-то в 2017–2018 годах. Я уже не помню точные временные рамки, в которых заканчивается наш сериал, но по логике это как раз где-то рядом с тем моментом, на котором мы оставляем героев в «Heated Rivalry». И я совершенно не думаю, что в социальном окружении Шейна вообще велись бы подобные разговоры.
Я видела, что многие зрители хотят, чтобы эту тему глубже раскрыли во втором сезоне. Но если Шейн сам этого о себе не знает — как это вообще возможно?
— Ну, для этого ему пришлось бы как минимум сходить к терапевту. А во втором сезоне в терапии, вообще-то, только Илья. И я не думаю, что родители Шейна — из тех, кто скажет: «Слушай, есть спектр, и ты на нём. Молодца, сына». Для них он просто целеустремлённый и типа «ну да, немного асоциальный, ну ничего». Если честно, когда я читал сценарии, для меня это даже не требовало проговаривания. Я сразу подумал: «Этот парень находится на спектре гораздо дальше, чем многие». И это видно даже в том, как написаны диалоги — в том, как это проявляется. Проблема в том, что в кино аутизм часто изображают через набор внешних «странностей»: дёрганые движения головой, странные моргания, необычные интонации. И ты такой: «Окей…?» Да, у кого-то это правда выражается вот в этом всём. Но как по мне это самый примитивный вариант именно для кино. А ведь нет — иногда это просто плоский аффект. Это когда ты сидишь абсолютно неподвижно и тебе требуется десять секунд, чтобы пошевелить рукой, потому что ты не понимаешь, как именно должен выглядеть этот жест и что он вообще означает.
Иногда это буквально про то, что нужно приготовить восемь бургеров, потому что так написано в рецепте. Значит, ты готовишь восемь бургеров. Других вариантов нет.
Когда люди говорят о твоём новом уровне известности и внимания, я всё время вспоминаю Шейна, который читает фанатские твиты про него и Роуз Ландри (Софи Нелисс): «Боже, их любовь такая настоящая!» или «Он буквально несёт на себе все её надежды и мечты!» Ты сейчас чувствуешь с Шейном больше сходства, чем во время съёмок — с учётом того, через что сам проходишь?
— Да. Думаю, пересматривать этот эпизод задним числом — это вообще другой опыт. Не только потому, что ты смотришь на собственную работу, но и потому, что моя жизнь за это время успела измениться. Хотя, если честно, я всегда примерно понимал, как это будет выглядеть. И какие чувства это вызовет — когда приватность внезапно начинает значить что-то совсем другое и выглядит совершенно иначе.
То есть это не стало для тебя шоком?
— Не сильно, но визуально — да, я почувствовал это сильнее, когда смотрел серию. Типа: о, да. Люди фотографируют. Люди пишут комментарии. Ты читаешь эти комментарии… И твой внутренний диалог вдруг становится чем-то вроде разговора отстранённого третьего лица — о том человеке, которого видят медиа, и о жизни, которую ты живёшь на самом деле, в тишине. И я такой: «Окей. Похоже, мы с Шейном сейчас в одной лодке».
Есть ли что-то, о чём тебе хотелось бы, чтобы фанаты или журналисты задумывались, когда говорят о тебе или подходят к тебе?
— Пока что все были невероятно милыми. Очень уважительными, позитивными, искренне воодушевлёнными. Честно — ничего плохого со мной ещё не происходило. Бывает, конечно, встречаются на пути всякие «болтушки», а ты стоишь и думаешь: «Мне правда нужно бежать», но и грубить не хочется. А иногда у тебя просто нет времени. Главное — не обижайтесь на это. Иногда реально просто нет времени зависнуть с вами на подольше.
Я спрашиваю, потому что в сети много переживаний о том, что тебя и твое право на личную жизнь нужно защищать.
— Мне кажется, это просто часть профессии. Честно говоря, мне не попадалось пока ничего по-настоящему безумного. По крайней мере, если появляется кто-то, про кого ты думаешь: «Господи, да этот человек реально не в порядке, это ужас», — его очень быстро отсекают. Фанаты сами его игнорируют или отменяют. Так что, по ощущениям, у медиа уже есть какой-то встроенный внутренний «политический механизм». Но лично для меня — и это важно — забота о себе в этом контексте всё-таки моя ответственность. Если ты берёшься за крупные проекты и выходишь в публичное поле, ты должен понимать, что к этому прилагается. А дальше — просто выключай, чёрт возьми, телефон, если не хочешь читать что-то неприятное.
Единственное, о чём я очень прошу, — не снимайте видео. Если это публичное мероприятие — окей, камеру можно включить. Но когда я вижу, как кто-то тайком снимает знаменитостей, выходящих из ресторана, где они вообще не собирались быть «контентом», — это всегда ощущается… незаконно.
Согласна, я тоже не понимаю вот этой странной привычки снимать кого угодно и где угодно. Когда незнакомые люди становятся вирусными просто потому, что кто-то их записал... Даже если это «милое» видео — я ненавижу это. Я не хочу быть в вашем ролике. Пожалуйста.
Типа, да, вы не получили моего согласия на публикацию, окей? Что вы вообще тут все делаете?
Хочу ещё спросить о съёмках. Что сложнее: снимать очень интенсивные, напряжённые интимные сцены, как в первых эпизодах, или те, что мы видим в коттедже — где всё лёгкое, радостное и немного глупое?
— Если честно, то в сложности особой разницы нет. С самой интимностью у меня проблем нет. Сложность всегда в актёрской задаче внутри неё. Не интимность делает сцену трудной. А, например, если по сюжету всё должно быть игриво и весело, а у тебя плохой день или ты смертельно устал. На экране — восемь утра, солнце льётся в окна, всё такое светлое и воздушное. А в реальности — три часа ночи, ты в павильоне, на тебя светит тонна прожекторов, это девятый кофе за день, и тебе нужно быть хихикающим и расслабленным. Вот это — адски сложно. А если наоборот: конец дня, и тебе говорят: «Так, тут всё напряжённо, жёстко, интенсивно», а ты и так уже раздражённый, уставший и думаешь: «Господи, давайте просто уже закончим», — играть такую интенсивность гораздо легче. Она совпадает с твоим состоянием.
Это первый сценарий — про «солнечно, весело и на девятом кофе» — случался в шестом эпизоде?
— К счастью, на этом проекте у меня вайб почти всегда совпадал с тем, что нам нужно было сыграть.
Я знаю, что сезон вы снимали не по порядку, а блоками, как в кино. Когда именно пришлись сцены в коттедже — относительно начала съёмок?
— Коттедж мы снимали в последние два съёмочных дня. То есть весь шестой эпизод — это финальные двое суток работы. А вот поездка в машине, где мы уезжаем, была снята уже через две недели после старта съёмок. При этом впереди у нас оставалось ещё недели три. Сцена, где я забираю Илью на машине из аэропорта, вообще была где-то на третьей неделе съёмок. Так что да — всё было очень не по порядку.
Забавно, что коттедж вы снимали именно в конце — к этому моменту вы уже полностью выстроили отношения с Коннором и смогли войти в эти сцены с готовой динамикой.
— Это было очень красиво. Последней сценой, которую мы сняли, стал разговор Шейна и Ильи у камина — тот самый, где он говорит о своей матери. И после этого: «Всё, снято». Это было какое-то очень правильное, тихое завершение.
Хочу немного вернуться к предыдущим эпизодам, если ты не против. Во время драки в третьей серии — что именно ты кричал Скотту Хантеру в исполнении Франсуа Арно?
— Этот кадр снимали с такого расстояния, что я подумал: «Не уверен, что вообще будет понятно, что я говорю». Но если вдруг будет — я решил оторваться по полной. Тем более, я знаю, что люди, читающие по губам, в этом реально хороши. Я наговорил гораздо больше, чем в итоге оставил Джейкоб, потому что иногда я откровенно перехожу границу допустимого. Там было много «Пошёл ты, убирайся домой!» Я просто перешёл на то, что обычно орут хоккеисты: «Fuck you, pussy!» Максимально не политкорректно, не вежливо и вообще ни разу не по-канадски. «Езжай домой. Тебе сорок пять. Да, ты древний. Ты динозавр. Охлади колени. Намажь спину Вольтареном, дед. Где твоя трость, мудила?»
Многие зрители точно уловили фразу «Тебе сорок пять лет!». И ещё — есть закулисный клип, где вы с Коннором смотрите финальный поцелуй Скотта и Кипа в конце пятой серии. Ты помнишь, какие у тебя были ощущения, когда вы это смотрели?
— О боже… мы ревели. Мы вообще в тот момент снимали какие-то тиктоки или что-то подобное, и нас буквально на минуту выдернули, чтобы мы это посмотрели. Он был таким крошечным пятнышком вдали — я пытался зумить на телефоне, чтобы хоть что-то разглядеть. И вот этот маленький Робби, его смешная походка, когда он выходит на лёд… Кажется, они пробовали разные варианты. В одном дубле все радостно кричали за Франсуа, аплодировали. А в другом Джейкоб такой: «Так, нет. После поцелуя — тишина. Полная тишина». И я помню, что именно эта версия заставила нас с Коннором почувствовать себя… ужасно. Прямо физически некрасиво, неуютно внутри. Это было какое-то очень извращённое, тяжёлое чувство. Всё начиналось как праздник: все целуют своих жён — и вдруг резкий перелом: «Подождите, а что он делает?..» Мы проживали вообще весь спектр эмоций подряд. И мне было безумно интересно, какую версию в итоге выберет Джейкоб, потому что каждая из них полностью меняла моё внутреннее ощущение сцены, пока я стоял там и наблюдал.
Если оглянуться на сезон целиком — есть ли что-то, что Джейкоб вырезал, но тебе очень хотелось бы, чтобы зрители это увидели? Или сцена, которая особенно ярко осталась у тебя в памяти?
— Первая встреча. Самое начало первого эпизода. Сцена, где я говорю:
«Илья Розанов? Шейн Холландер…» В оригинале это была шестиминутная сцена. А Джейкоб сократил её до тридцати секунд. Но она была безумно весёлой. У меня там была куча неловких реплик. Я наклоняюсь и такой: «Холодно, да?»
Он смотрит на меня. Я продолжаю: «Твои родители здесь?… Мои вот…» Илья вообще не отвечает, а я задаю ему, наверное, тридцать уточняющих вопросов подряд. Мне было ужасно весело играть этого раздражающего мелкого засранца. Я помню, как вся команда смеялась. Всем сцена нравилась. Но я полностью согласен с Джейкобом — по характеру она не работала. Он вырезал её, потому что она не имела смысла. Шейн — не болтун. В нашем сериале он говорит очень мало, и это нужно задать сразу. Даже тот факт, что он вообще подходит и говорит: «Илья Розанов?» — это уже огромное событие. И оно должно оставаться огромным на протяжении всего шоу. Но, возможно, выпустить эту сцену как удалённую — было бы круто.
Зрители просто жаждут увидеть удалённые сцены и всякие нарезки с неудавшимися кадрами.
— А вот их у нас, честно говоря, было не так много. Я знаю! Даже в смешных сценах мы были настолько собранными, что почти не выходили из образов.
Для вас старалась, переводила и оформляла: Николь @heatedrivalryeveryday