TIMID: «Хадсон Уильямс: о любви, уязвимости и вере в себя»
Прежде чем мы нажали «запись», Хадсон Уильямс оказался именно таким, каким я его себе представляла — и даже больше. Он — хаос с харизмой, пропитанный энергией золотистого ретривера: невероятно игривый, непредсказуемый, но при этом удивительно обаятельный. И в то же время в нём есть глубокая, почти тихая сторона. Эта задумчивость, умение останавливаться и по-настоящему осмысливать происходящее, проявляется, когда разговор становится серьёзнее. В этом и заключается его двойственность: Уильямс загорается, когда говорит о своём ремесле, но при этом может задумчиво смотреть на всё, что с ним случилось. А случилось уже немало.
Меньше месяца назад он ворвался на экраны в роли Шейна Холландера в «Heated Rivalry» — спортивной романтической драме Crave и HBO Max по серии книг Рейчел Рид «Game Changers». Он перешёл от подносов и тарелок в Old Spaghetti Factory к статусу парня всей интернет-аудитории буквально за одну ночь. «Это что-то совершенно новое», — говорит он мне. Сейчас Хадсон учится ориентироваться в бесчисленных новых возможностях, парасоциальных связях и одновременно заботиться о себе в условиях внезапной славы. «Думаю, очень важно уметь устанавливать свои границы, — делится он. — Что я готов обсуждать с прессой, что нет, сколько интервью вообще давать». И во всём этом он опирается на своих друзей. «Я держусь за своих друзей, потому что они моя опора, источник радости и внутреннего покоя».
В разговоре с нами Хадсон откровенно рассказывал о Шейне, о том, как погружался в его жажду любви, и о том, как расплакался в последний день съёмок, потому что кто-то наконец поверил в него.
В Heated Rivalry Шейн очень осторожен насчёт того, как его воспринимают. А ты кажешься полной противоположностью — довольно комфортно чувствуешь себя в своём хаосе. Когда играешь его, чувствуешь ли трение между тем, кто он, и тем, кто ты сам?
Да, безусловно. Он словно огромный деревянный костюм с почти неподвижными суставами. Я его очень люблю, но играть его выматывает. Отчасти это мой акцент, но это точно не мой голос. Я сам очень экспрессивный, громкий, а он сдержанный, замкнутый, ходит как чёртов квадрат. Он как робот-пылесос, и его эмоциональная «живость» такая же — почти отсутствует.
Это, конечно, утомляет, но именно это трение даёт свободу: я могу быть саркастичным, играть не всегда честно и серьёзно. Я над этим работаю. Даже когда Шейн просто говорит «Ты мудак» или «Пошёл ты», видно всю его неловкость, то самое смущение от собственной дерзости, прямо на лице. Он совсем не умеет врать, приукрашивать себя. Его сердце видно в глазах, и это потрясающе смотрится на экране, но при этом страшно играть настолько откровенно.
Иногда мне кажется, что людям он может не понравиться, но я думаю: «Надеюсь, они поймут его». Шейн — кто-то очень близкий для меня. Это как семья, друзья, нейроотличающиеся люди, которых я знаю и понимаю. Поэтому я за него переживаю. И часто думаю: «Делать его более кинематографичным, продаваемым, харизматичным… стоит ли?» А Шейн вовсе не харизматичный. На съёмках один из стилистов сказал: «Хадсон, ты охренительно выглядишь, но Шейн — совсем неудобоварим». Я ответил: «Ну да… Таков уж он — мой Шейн».
В Шейне и правда есть что-то очень трогательное. Ты не раз касался его нейроотличий. Во многих других интервью ты говорил, что сразу понял Шейна, потому что твой отец тоже «в спектре», и ты черпал понимание оттуда. Когда играл Холландкра, изменилось ли твоё восприятие отца?
Не уверен, что восприятие отца прям как-то сильно изменилось — скорее мне просто удалось «пожить» с ним по‑другому. В его шкуре, так сказать. Во многом Шейн ощущается как мой отец. Думая о нём на съёмках, я использовал это как одну из первых основ, первые «ингредиенты» образа.
Я, кажется, говорил, что у моего отца есть мальчишеская черта, но при этом он очень «механистичный», чуть закрытый, рациональный. У Шейна то же самое: мальчишеская энергия сочетается с некой механичностью. Возможность «пожить» в таком образе мышления, восприятия мира, раздражаться из-за ограничений, которые накладывает такой характер, заставила меня почувствовать ещё больше трепетности и любви к отцу.
Как же это чудесно. Ещё мне очень нравится пятый эпизод. В начале секс между Шейном и Илией — это их способ общения, но позже всё меняется: им по-настоящему нужно быть эмоционально обнажёнными друг перед другом. Что для тебя в игре более уязвимо — физическая близость или вот такие моменты, когда Шейн потихоньку вылазит из своей скорлупы?
Ох, однозначно второе. Заплакать в чужих объятиях — наверное, самое интимное, что может сделать человек, не говоря уже о том, чтобы открыть сердце и смотреть кому-то прямо в глаза. Для меня самого это ужасно страшно, а я ещё и актёр, и моя работа частично заключается в том, чтобы быть своего рода «мыльной сучкой». Но для Шейна это вообще сродни смерти. И я не пытаюсь казаться фанатом Станиславского или что-то в этом духе, но думаю, что любой актёр в той или иной степени всё равно подключается к эмоциям героя. На съёмках через Шейна мои мысли начинают фильтроваться. Когда нужно быть эмоциональным, это уже не просто мои обычные переживания. Это как: «Боже, сколько грусти. Столько слёз. Как это показать? Как преподнести?» Если бы это был просто я, то я б уже давно вообще разревелся и прямо сказал: «Мне нужны объятия». У меня всё с этим чуть проще. Поэтому на площадке это было реально страшно, ново и необычно.
Вы с Коннором готовились к этой сцене?
Это был первый день съёмок. Кажется, это была вторая сцена, которую мы сняли. Ну, до сцены в номере в Лас-Вегасе, где я к нему подполз на кровати и вот это вот всё. Разговор в номере Ильи, слёзы и поцелуи — это вообще была одна из наших пробных сцен, так что подготовка получилась слегка странной. Я думал: «Так… Нам предстоит сыграть то, что по хронологии должно появиться вообще после четырех серий. Но это наш первый вот такой вот физический контакт как актёров. Так… Как это, блин, сыграть так, чтоб вписалось в сюжет-то?»
Мы много обсуждали это с Джейкобом. Говорили: «Как, чёрт возьми, передать этот момент?» Старались максимально подстроить друг под друга и сюжет… Я так вообще пытался понять, что делает Шейн, когда он чуть более замкнут в себе физически, но его распирает от эмоций. «Наверно, он ведет себя более открыто и выразительно? Да ведь?». Вся эта сцена, сыгранные эмоции были на уровне догадки, тыкнутым пальцем в небо, типа: «дай бог, это впишется». Потому что на тот момент мы не знали, как и сколько всего нам предстоит ещё снять, что предшествует этой сцене. По сути… Нам нужно было угадать то, как мы будем играть весь последующий месяц персонажей в абсолютно разных точках таймлайна, при этом, чтоб все эти чувства и эмоции выглядели органично, не натянуто, но и не перебор. Угадать каждый 12-часовых съёмочных дней. Так что да, я был в ужасе.
Вы оба великолепно сыграли эту сцену. Ещё одна сцена, которая, наверное, моя любимая в серии, — когда вы разговариваете по телефону, и Шейн говорит Илье: «Говори по-русски, вывали всё наружу», хотя сам Шейн ничего не поймёт. Что, по-твоему, для Шейна значит просто быть рядом с кем-то в его горе, не пытаясь исправить ситуацию или перевести чувства на «понятный язык»?
Да, эта сцена… Чёрт возьми, она огонь. И в ней Коннор, блин, реально крадёт весь экран. Он просто разносит сцену. Но при этом она очень многое говорит об их отношениях. Сегодня я снова думал: почему эти двое так комфортно чувствуют себя друг с другом? Есть что-то в Илье — он славянин, восточноевропеец. Его лицо обычно «монотонное», а голос выразительный, в отличие от Шейна. Коннор как будто говорит: «Вот моё лицо, это оно, больше ничего». А всё остальное — эмоции через голос: он срывается, ломается, поднимается. Голос оживляет сцену, а моё лицо выражает чувства, а голос остаётся спокойным. И как-то это идеально сочетается. Илья кажется мне спокойным, уравновешенным. Думаю, для него есть родственная связь между моим «плоским» выражением и его восточноевропейской сдержанностью, это как естественный «флэт-эффект». Поэтому в сцене с телефонным разговором им не нужно много двигаться или чрезмерно показывать эмоции, чтобы понимать друг друга.
Присутствовать, быть рядом — этого сейчас так не хватает миру. В культуре свиданий, где всё сводится к «держать дистанцию», что, по-твоему, цепляет людей в отчаянной, жаждущей любви Шейна и Ильи?
Да, это почти пророческое и невероятно преданное. Прямо как какая-нибудь песня Джеффа Бакли. Сейчас такого почти нет. Это большая редкость встретить людей, которые всё ещё готовы к верности, которые смотрят на кого-то и думают: «Я тебя люблю. Я хочу, чтобы у нас получилось, несмотря ни на что». Это как преодоление препятствий, ползком под колючей проволокой. «Внутри тебя есть что-то хорошее, а багаж при этом огромный и сложный, но вместе мы справимся». Тут идея в том, что багаж можно проработать и пройти через него вместе, — это то, что, по крайней мере в моём поколении, многие тупо выкинули в окно. Хоть намёк на рэд-флаг — пошёл нахуй! Но, чёрт возьми, у Шейна и Ильи, у обоих, таких флагов куча. Если бы кто-то из них обсудил происходящее с друзьями, те сказали бы: «Беги от этого человека. Он дерьмо». Но для шоу это важно, даже если не рассматривать его как квир-историю: «Я тебя ненавижу, и всё же мне кажется, что я всегда хотел быть с тобой».
Да, и именно это привлекает столько людей. Приятно видеть любовь открытой, возможность любить и быть любимым вслух, несмотря на все наши недостатки. Да, именно. Любить вслух.
В конце пятого эпизода Шейн наблюдает, как Скотт и Кип целуются, и они наконец вместе под солнцем. Как ты думаешь, что он чувствует в этот момент? Думаю, это немного выбивает его из колеи. Он в шоке, но отныне чувствует себя меньше одиноким. Шейн — не самый наблюдательный парень. У него ж даже нет «гей-радара» как у Ильи. Думаю, Скотт для него был кем-то, кем он восхищался, кем-то, кто «сделал это», кто «что в хоккее, что в каминг-ауте — мачо», типа компетентный. И увидеть этого парня, целующего милого Кипа на экране перед миллионами зрителей, — словно маленький камень с плеч: «Окей, это немного снижает страх. Не знаю, смогу ли я так, но я рад, что кто-то это сделал ».
В финале сезона, после того как Шейн и Илья говорят «Я тебя люблю», их близость меняется — от напряжённой и страстной к более медленной и нежной. Что это изменение говорит о том, где они сейчас и что нам ждёт дальше?
Это показывает то, насколько большой путь они преодолели за те годы, что уместились в шесть серий. Их отношения принимают уникальную форму: что-то развивается, что-то умирает. Мне интересно наблюдать за ними в новом этапе жизни и отношений.
Все говорят о вашей с Коннором потрясающей химии, но мне любопытно о профессиональной стороне. Что в его игре делает тебя лучше как актёра?
Он полностью присутствует в моменте и невероятно честен. Когда ты актёр, так легко увязнуть в мыслях: «Что я должен делать? Как сделать сцену более драматичной или эффектной? А что сделать, чтобы слова звучали идеально? А что, чтобы угодить режиссёру?» Но умение позволять словам влиять на партнера по сьёмкам — вот в этом Коннор мастер. Бывает масса моментов, когда я говорю свою реплику и сценарий как бы требует одного, а он делает что-то неожиданно эмоциональное или уязвимое. И даже если я сам играю сцену «как робот», он способен сдвинуть меня, изменить моё поведение и динамику сцены. Он — огромная поддержка и сила для меня. Благодаря ему я могу полностью быть здесь и сейчас, жить сценой, дышать ею. Вот это реально его настоящая суперсила.
Как здорово! У вас есть прозвища друг для друга?
Да. Он зовёт меня Хадди, Папи, Бубба, Бэби. Я зову его Пуки. Раньше я часто так его называл. Папи. О, или Кон-Кон. Зову так и в переписке, и вслух. У нас довольно много прозвищ.
Итак, второй сезон подтверждён, первый сезон завершён. Чего тебе больше всего хочется дальше?
После этой невероятной работы с по-настоящему гениальным режиссёром и сценаристом Джейкобом Тирни и всей командой — Бренданом Брэди и всеми остальными, кто создавал проект с любовью и чётким видением, — мне просто хочется работать над другими историями. Джейкоб рискнул и поверил в меня. В последний день съёмок я расплакался и сказал… Думаю, после фразы: «Спасибо, что поверил в меня». Потому что некоторые люди, которые меня знают, честно говорили: «Этот персонаж — не ты, Хадсон. Это вообще не то, что ты когда-либо играл».
Я просто надеюсь, что ещё больше людей будут верить в меня так, как это сделал Джейкоб. Мне хочется работать над проектами, где доверие и вера в меня исходят из того, во что я сам порой не осмеливался поверить — где кто-то видит во мне потенциал, о котором я даже не подозревал.
Перевод: Николь @heatedrivalryeveryday