Hollywood Reporter: «"Heated Rivalry": о чувствах Шейна и Ильи и том, почему нам так нравится желать и тосковать»
Актёры «Heated Rivalry» о кризисе в четвёртом эпизоде и о том, почему он так важен для истории.
На фоне того, как после выхода четвёртого эпизода «Heated Rivalry» стриминги хита t.A.T.u. «All The Things She Said» стремительно растут, поклонники сериала с тревожным нетерпением пытаются понять, в какой точке сейчас находятся его главные герои — Шейн (Хадсон Уильямс) и Илья (Коннор Сторри).
После многих лет случайных встреч — всякий раз, когда другой хоккеист оказывался в городе или когда уикенд Матча всех звёзд сводил их вместе, — Шейн и Илья наконец сталкиваются с реальностью: возможно, между ними действительно начинает происходить нечто серьёзное. Когда вместо привычных мимолётных интрижек пара проводит день, больше напоминающий почти семейную, «одомашненную» близость в доме Ильи, Шейн не выдерживает и сбегает.
Канадский хоккеист вскоре оказывается в отношениях с актрисой Роуз Лэндри (Софи Нелисс), и то, что между Шейном и Ильёй и без того было «не совсем отношениями», становится ещё более запутанным. Кульминационный момент сериала разворачивается в ночном клубе Монреаля под «All The Things She Said» — сцене, в которой герои уходят, не сказав друг другу ни слова.
Ниже Хадсон Уильямс и Коннор Сторри в разговоре с The Hollywood Reporter делятся реакцией зрителей на сериал, объясняют, почему их персонажам был необходим столь сокрушительный финал, и рассказывают, что, по их надежде, зрители вынесут из этой истории.
Я не уверен, ожидал ли кто-то из вас такую реакцию на сериал, но как вы сейчас выстраиваете личные границы в этой новой реальности?
КОННОР: Лично я просто ограничиваю время, которое провожу онлайн. К счастью, у нас сейчас очень плотный график — пресс-тур, всевозможные встречи, интервью, разговоры, — так что у меня не так много времени, чтобы глубоко погружаться в то, что происходит в сети. Это, конечно, всё ужасно заманчиво и очень легко угодить в ловушку постоянного желания узнать, что все о тебе говорят.
ХАДСОН: Я люблю объяснять это так: представьте, что кто-то ведёт разговор о вас прямо в гостиной, а вы сидите в своей спальне. Вы можете подойти и послушать, но вовсе не обязаны. Большинство, конечно, всё равно думает: «Что, чёрт возьми, они там говорят?» — и заглядывают за угол.
КОННОР: Мне вообще интересно, что это за ситуация такая, где кто-то просто сидит в гостиной и обсуждает тебя. (смеётся)
ХАДСОН: (смеётся) Ну, это очень гипотетический пример ведь! Но, по сути, факт остаётся фактом: они ведь даже не знают тебя. Стоит выключить телефон, и всё это исчезает, и ты просто остаёшься дома один: пьёшь кофе, уставший, с плохой причёской и акне.
КОННОР: И не в той самой гостиной с ними.
ХАДСОН: Да, так как всё это на самом деле не существует, пока ты сам в этом не участвуешь.
Если говорить о том, на каком этапе находится история в четвёртом эпизоде, то это настоящий переломный момент. Джейкоб [Тирни, режиссер] не раз подчёркивал, что секс — это язык, на котором эти двое общаются. Но кажется, именно здесь они начинают осознавать, что им придётся научиться разговаривать друг с другом и за его пределами. Где вы видите этот сдвиг в их отношениях и как вы подходили к его игре?
КОННОР: Мне кажется, между ними уже произошёл значительный сдвиг, ведь мы видим как раз эффект рикошета: как их привычная динамика трещит по швам, а откровения по-разному отражаются на каждом из них. Не знаю, как у тебя, [обращается к Хадсону], но я особо ничего не просчитывал в этом плане заранее. Помню только сцену с тостом с тунцом и что следует после. Всё, что мне нужно было делать, — это смотреть на тебя, вживаться в сложившуюся реальность и позволить тому, что происходит после сцены с тунцом, вести меня дальше. Просто быть в моменте, быть задетым всей этой ситуацией, а там всё остальное уже будто само выстроилось.
ХАДСОН: Правда в том, что можно сколько угодно перечитывать эту драматургическую арку, но сыграть её напрямую невозможно, поэтому и как-то что-то специально подстроить, создать специально нужный эффект не выйдет. Мы читали сценарий, книгу… Я так вообще перечитывал сценарий несколько раз, пока не понял, что всё, что мне остаётся — это довериться самой арке персонажа и просто прожить её. Быть в моменте. Я очень хорошо помню сцену с тостом с тунцом и то, к чему она ведёт. Каждый раз, уходя тогда со съёмок, у меня было отвратительное ощущение внутри, буквально скручивало желудок. Хотелось просто разрыдаться.
КОННОР: Да, невозможно заранее спланировать эффект, которого мы хотели добиться. Ты просто должен быть настолько подготовлен — как внутренне, так и в понимании всей истории, — чтобы в тот момент, когда наступает время сыграть его по-настоящему, ты был к этому готов.
Кажется, вы действительно очень сблизились друг с другом. Как вы потом выходите из своих образов, когда съёмочный день заканчивается?
КОННОР: Никак. Я чувствую себя разбитым до тех пор, пока не засну.
ХАДСОН: Мы просто не разговариваем друг с другом какое-то время.
КОННОР: Мы обычно оба страдаем, да.
ХАДСОН: Но, думаю, есть своего рода фенечки, которые помогают переключиться быстрее. Коннор ведь имитирует акцент, когда играет Илью, и который он может в какой-то момент как бы «снять» с себя. Тогда я такой: «А, ок, понял, всё, я щас с Коннором говорю». Шейн же для меня ощущается как довольно сильный выход за пределы самого себя, даже несмотря на то, что это не вопрос акцента. Думаю, я просто умудряюсь каким-то образом оставить его на площадке. Но стоит вернуться — и всё, меня кроет. Это почти как детская игра в переодевания: стоит снова войти в этот воображаемый мир, и он тут же оживает с прежней силой.
Этот момент есть почти в каждой романтической истории: прежде чем всё станет хорошо, какое-то время должно быть всё ну просто кошмар как плохо. Вы как актёры, проживающие этих персонажей, почему, на ваш взгляд, это необходимо?
КОННОР: «Yearning» родимый. Мы любим испытывать тоску и непреодолимое желание.
ХАДСОН: В этом есть некий «продаваемый» элемент, думаю... Когда есть смесь тоски и желания, с историей легче установить эмоциональную связь. Но ещё это просто ощущается более реалистичным, что ли. Я не знаю почти ни одной истории, где не было бы этих эмоциональных качелей.
ХАДСОН: Это напоминает истории моих друзей или рассказы родителей о том, как они встретились. В этих рассказах всегда есть и какая-то вот такая неприятная, тоскливая часть и притяжение. Не думаю, что существует вообще кто-то, кто может сказать такой: «Мы короче друг другу понравились, начали спать — бах, бах, бах — и вот мы уже женаты, не ссоримся и вообще счастливы до скрежета в зубах».
КОННОР: Конкретно в нашей истории, думаю, это ещё и про то, чтобы ещё больше раскрыть Шейна. Его связь с Роуз контекстуально его «собирает». Иногда, чтобы понять, чего ты хочешь, нужно сначала понять, чего ты не хочешь. Возможно, именно поэтому такой сюжетный ход так часто встречается в подобных историях.
ХАДСОН: Особенно в квир-историях, где Роуз в каком-то смысле — это собирательный образ всех стандартов и «норм».
В книге всегда присутствовала идея, что первым влюбляется Илья. Но, судя по вашему прочтению Шейна, Хадсон, кажется, акценты сместились. В интернете вокруг этого разгорелись горячие споры.
ХАДСОН: О да, я видел. Просто мне кажется, если Илья «падает» во влюблённость уже при первой встрече — скажем, из-за веснушек Шейна, — то для самого Шейна момент влюблённости начинается немного иначе. Он начинает влюбляться ещё в раздевалке, задолго до того, как произносит номер своей комнаты. Мысленно он уже признался сам себе в этом «грехе» и варится внутри этого чувства в своей голове. Когда он идёт к Илье — кажется, это вырезали в сериале, — но там он проходит довольно большое расстояние просто ради того, чтобы увидеть Илью, приблизиться к нему.
КОННОР: Ты про самую первую встречу? [Когда Илья курил у спортзала]
ХАДСОН: Да. Уже там есть притяжение и уже с того момента довольно быстро оно перерастает во что-то большее.
КОННОР: А для меня ключевой момент, когда Илья впервые по-настоящему замечает Шейна и начинает к нему испытывать искреннюю симпатию, — это сцена переписки в раздевалке, которую Джейкоб [режиссер] снял просто чертовски классно. Кажется, это первый или второй эпизод. Илья пишет: «Сколько раз ты можешь кончить за час?» А Шейн искренне отвечает: «Не знаю, раза два, наверное». И Шейн отвечает абсолютно искренне, почти наивно: «Не знаю, раза два, наверное». Вот это, на мой взгляд, и есть причина, почему Илья полюбил Шейна. Потому что он полная противоположность самому Илье. Он никогда бы не был таким прямым и честным. Он никогда не позволил бы себе быть таким уязвимым, почти наивным.
К этому ещё добавляется культурный нюанс. В Восточной Европе или в культурах вне Запада люди не всегда открыты с первых минут. Но если ты стал их другом, ты становишься их семьёй чуть ли не на всю жизнь. Они готовы умереть за тебя. Это совершенно другой стиль любви на старте отношений: если Илья влюблён, то сразу сильно и прям с головой. Шейн тоже, но с оговоркой, с осторожностью.
ХАДСОН: Его всё это пугает, да. Но я всё-таки скажу: независимо от того, расходится ли это с книгой или нет — при всём уважении к роману Рэйчел [автор], — я играю Шейна так, будто он влюбляется сразу сильно и больше никогда из этого состояния не выходит. Да, он делает странные вещи и выборы, которые могут выглядеть противоречиво, но, на мой взгляд, все они как раз продиктованы тем, насколько сильную любовь он испытывает к Илье. И я стою на этом. Это ключ к пониманию Шейна.
Что вы надеетесь, зрители вынесут из этого сериала?
КОННОР: Я просто надеюсь, что люди — вне зависимости от того, кем, как им кажется, они должны быть в жизни и что от них ожидают, — будут самими собой. Даже если это нарушает какие-то границы, даже если для этого нет слова, даже если в том мире, где ты живёшь, для этого как будто нет места. Просто будь этим.
ХАДСОН: Борись за себя так же, как ты бы боролся за своего лучшего друга, и не стыдись ничего из того, что существует внутри тебя.
КОННОР: Даже если это идёт вразрез с тем, чего от тебя хотят семья или друзья…
ХАДСОН: Прими себя таким, какой ты есть.
Для вас старалась, переводила и оформляла: Николь @heatedrivalryeveryday