NUMERO: «Болтая с Хадcоном Уильямсом»

Сериал Heated Rivalry стремительно переписывает историю квир-телевидения. Всего два эпизода — и проект уже бьёт рекорды просмотров и обсуждений. В эпицентре этого жара — Хадсон Уильямс, новое лицо Crave/HBO Max и актёр, о котором сейчас говорят все. В разговоре с Numéro он размышляет о подготовке к роли, о том, как рождается экранная химия, и о пути, который привёл и его самого, и сериал к оглушительному успеху.

Ты знал о книге до того, как пришёл на пробы на роль Шейна, или эта история была для тебя абсолютно новой?

— Абсолютно новой. Я вообще не представлял, что «хоккейная эротика» — это какой-то глобальный культурный пласт. Мне казалось, что хоккей — уже довольно нишевая территория, а уж гей-хоккей и подавно. Я просто не мог вообразить масштаб. Так что да, для меня это было открытие. И, честно говоря, я очень рад, что эта история сама меня нашла.

Ты ожидал, что сериал так быстро станет феноменом, а зрители будут настолько сильно ассоциировать тебя с Шейном?

— Нет, совсем нет. Я думал, что у проекта будет своя аудитория — страстная, вовлечённая, но довольно камерная. Я не ожидал, что сериал буквально взорвёт соцсети и окажется повсюду. Меня до сих пор поражает, что люди собираются компаниями, устраивают домашние показы, советуют сериал друг другу, делают из этого маленький ритуал. Это невероятно. И ещё сильнее меня удивило то, насколько глубоко зрители прочувствовали Шейна. Для меня он всегда был очень личным персонажем. Он нейродивергентен, он аутист, у него сдержанная, почти плоская манера выражать эмоции. Я понимал, что некоторые люди узнают в нём себя, считают этот внутренний мир, спрятанный под внешней монотонностью. Но то, что его полюбит так много людей, стало для меня настоящим подарком. Мне очень радостно видеть, что он действительно резонирует со зрителями.

А если говорить о фанатских эдитах: есть ли у тебя любимый?

— Есть, но вообще-то он не со мной, а с Коннором — под «Rasputin». Он смонтирован настолько идеально, что просто невозможно оторваться. Ещё «Should I Stay or Should I Go?» — это вообще безупречно, невероятно хорошо сделано. И, конечно, эдит под «Maneater» — он заставляет наш сериал выглядеть как лучшее чёртово шоу в мире. Хотя, если честно, вся магия тут на стороне монтажёров. Эти люди обладают реальной силой.

Были ли у тебя на съёмках какие-то ритуалы, которые помогали каждый день входить в образ?

— Однозначно. И, честно говоря, большая часть этой работы начинается ещё до того, как ты вообще появляешься на площадке. Я много говорил о Шейне так, будто это человек со своего рода регуляторами — словно я могу подкручивать разные «винтики», чтобы он выглядел реалистичнее. Мой отец в спектре, и я немного разговаривал с ним, обсуждал какие-то детали, и это заставило меня задуматься: а не больше ли Шейн представляет из себя, чем просто набор внешних характеристик? Я постоянно обсуждал это с Джейкобом — он скорее на уровне Сидни Кросби или Коннора Макдэвида, супер-робота, типа «абсолютная машина»? Или мне нужно сделать его более кинематографичным, чуть более «смотрибельным»? Но при всём этом для меня было принципиально одно: он должен быть настоящим. И когда я это нащупал, я словно начал «надевать» Шейна, как огромную маску, которая накрывает всё тело целиком. А дальше — я просто позволяю себе быть этим персонажем. Мне достаточно совсем немного времени, чтобы наполниться тревогой, грустью или страхом. Я даю себе буквально две минуты. Потому что если задержаться дольше, я начинаю играть грусть — и тут же теряю фокус. Обычно за минуту до команды «мотор» я просто позволяю телу наполниться всеми нужными эмоциями.

Была ли сцена, которая далась тебе особенно сложно? И как ты с этим справился?

— О боже, таких сцен было много — причём по причинам, о которых ты даже не подумаешь. Я хорошо помню сцену в ванной во втором эпизоде. Там у Шейна проходит целый эмоциональный спектр: от «да пошёл ты, ненавижу тебя, мне всё равно, ты мудак» — до «пожалуйста, отсоси мне». Я увидел это на бумаге и подумал: чё это блять такое? Как мы вообще от этого перешли к этому за три секунды? Я сознательно не стал сразу обсуждать это с Джейкобом — мне хотелось найти свой собственный вход в эту сцену. В итоге она стала одной из моих любимых, потому что именно она задала фундамент всего персонажа. Под гневом, под грустью там всегда есть одно и то же: я хочу тебя. И не только в сексуальном смысле — а ещё и по-человечески. Ты мне нравишься, ты вызываешь во мне буйство мурашек и головокружение, ты делаешь меня лучше, я плавлюсь под твоим взглядом и отдаюсь рукам, потому что люблю тебя. Мне кажется, это невероятно интересный слой.

Сцена в больнице — когда Шейн лежит на больничной койке — построена на том же ощущении: посмотри какой я мягкий, когда вижу тебя. Но там это чувство нужно было усилить, потому что он в больнице и под препаратами. Это было то ещё благословение на подумать, потому что мне пришлось реально представить: как этот человек будет себя вести в таком состоянии? Я сам бывал под анестезией, у меня, к сожалению, было много травм, и я видел видео, где я сам — в довольно «улётном» состоянии в больнице. Но тут вопрос был не во мне, а в Шейне. Как он это проживает?

Сначала было непросто, но когда я нашёл правильное состояние, это стал один из немногих случаев, когда я вообще не выходил из образа между дублями. Я знал, что не смогу сыграть это «по щелчку», если отвлекусь. Мне нужно было оставаться внутри этой опьянённости. Этого размягчённого и дурашливого состояния.

Что ты чувствовал, играя квир-персонажа в главной роли? Было ли давление — необходимость «правильно» и аутентично представить эту идентичность, учитывая значимость квир-голосов в индустрии?

— Безусловно. Ты хочешь играть персонажей, для которых идентичность — не просто черта, а фундамент. Это что-то внутренне неотделимое от них. К сожалению, для многих людей она до сих пор остаётся полем внутренней борьбы. Но в то же время это и нечто глубоко прекрасное — то, что формирует целые жизни. И мне хотелось отнестись к этому с уважением.

Если говорить конкретнее, для меня было важно почтить именно квир-идентичность Шейна. Потому что это не «просто» бисексуальность, это не опыт гея в Нью-Йорке и не история человека, выросшего в очень либеральной семье в Лос-Анджелесе. Он — гипердисциплинированный, почти роботизированный маленький хоккейный солдатик, который вдруг сталкивается с осознанием: он очень гей и совсем не би. Этот опыт оказался для меня принципиально важным.

При этом я довольно быстро понял, что нужно отпустить желание «представить всю квирность сразу». Это огромный спектр, и попытка охватить его целиком только обесценивает опыт. Специфика здесь куда важнее универсальности. Когда берёшься за сложную тему, честнее и безопаснее говорить о чём-то одном, чем пытаться говорить обо всём и в итоге не сказать ничего. Так что мне оставалось сосредоточиться на квирности одного конкретного, чёрт возьми, роботизированного мальчика.

Добавлял ли ты в персонажа что-то личное, чего не было в сценарии, но в итоге вошло в финальный монтаж?

— Я помню, что изначально вообще не знал, что Шейн аутист. Я узнал об этом позже — уже из поста Рэйчел. Но у меня сразу было ощущение: если этот засранец не в спектре, то я не знаю, кто тогда вообще такие аутисты. Я немного поговорил об этом с отцом, и именно с этим ощущением я зашёл в комнату для прослушиваний. А дальше просто стал развивать это — вплетать в его маленькие странности, его индивидуальные привычки. Я много работал с телом и голосом — делал их «сжатыми», закрученными, напряжёнными, искал, как это выглядит физически.

Если говорить о расхождениях со сценарием — Шейн не должен был плакать в сцене расставания с Роуз. Ни в книге, ни в сценарии он не плачет. Но когда я это читал, мне казалось: нет, он обязан плакать. Это первый человек, который действительно его видит и — простите за зумерский сленг — «держит для него пространство», просто позволяет ему быть собой, полностью открытым.

То же самое со сценой в больнице. По задумке он должен был быть немного не в себе, но не настолько «под препаратами». И в книге, и в сценарии он не такой инфантильный. Я помню, как в какой-то момент показал Джейкобу, как именно собираюсь это сыграть — довольно карикатурно. Он спросил меня: «Ты реально собираешься делать это вот так в сцене в больнице?» А я ответил: «Да». И просто присвоил это решение. Когда мы уже начали снимать, Джейкоб расплакался — думаю, он просто не увидел очарования этого подхода, когда я пытался его объяснить. Но для меня это был единственный возможный способ сыграть эту сцену. И я очень рад, что настоял на своём. И ещё одна вещь, которую я добавил и которая мне особенно нравится, — маленький момент импровизации. Перед тем как поцеловать Илью, после фразы «Скотт Хантер прямо за соседней дверью», я снимаю обувь. Вы этого не видите, потому что камера не показывает ноги, но я реально разуваюсь перед тем, как рвануть к нему. Мне хотелось сохранить этот канадский штрих. Это было не только очень по-канадски, но и очень по-Шейновски: даже в момент страсти он не будет ходить по дому в обуви. Такой маленький, но очень говорящий жест — и мне было невероятно приятно его добавить.

Есть ли у тебя любимая сцена в сериале?

— Мне очень нравится телефонный разговор Ильи. В этой сцене Коннор, по-моему, просто невероятно красив. Ещё я очень люблю сцену в больнице из пятого эпизода, сцену в ванной из второго… Так, что ещё? Боже мой! Поцелуй в пятом эпизоде — он особенно интересный, потому что там соединяются сразу две книги. То, как это сделано, — правда очень изящно и неожиданно. И ещё — сцена с моей экранной мамой в шестом эпизоде. Она для меня особенная.

Известно, что до съёмок ты работал в сфере обслуживания. Как прошёл переход от прежней работы к участию в таком масштабном проекте с преданной фанатской аудиторией?

— Я работал там буквально до самого начала съёмок. Это был резкий, офигеть какой шоковый переход. Я был рад уезжать на работу в Торонто, но по-настоящему поверил во всё происходящее только тогда, когда оказался там физически. До этого момента я, по сути, смирился с мыслью, что работа официантом — это то, чем я могу заниматься ещё несколько лет. Это было что-то стабильное, понятное. А потом вдруг — билет в проект, который теоретически мог стать успешным. Но я не мог в это поверить. Я просто не допускал, что это может вырасти во что-то большее.

Я приехал, был рад, что вообще там нахожусь, но мне сразу сказали: «Это небольшой канадский сериал». И при этом он совершенно не ощущался маленьким. Он выглядел масштабным. У нас были очень крутые декорации. Я всё время думал: я не понимаю, что здесь «маленького» и что здесь «канадского».

А потом сериал продолжал расти и каждый раз превышал ожидания. Он будто вообще не обращал внимания на то, как его пытались упаковать или ограничить.

И это до сих пор меня поражает. До такой степени, что теперь я готов поверить во что угодно. Ни один этап этого пути не совпал с тем, чего я ожидал. Всё время — только больше, чем предполагалось. Иногда я почти скучаю по ресторанам. Не то чтобы скучаю… скорее вспоминаю. Это было просто. Это было безопасно. Стабильно. А всё, что происходит сейчас, — это настоящее торнадо.

Какой была твоя первая реакция, когда тебя впервые узнали благодаря сериалу?

— Это странное чувство. Но в нём есть что-то очень приятное — когда люди узнают тебя и уже как будто имеют с тобой отношения, хотя ты их не знаешь. Это немного сбивает с толку, но чаще всего за этим стоит огромное тепло и благодарность, и это правда крутое чувство.

Конечно, появляется и чувство, что за тобой теперь постоянно наблюдают — будто ты всё время под камерой. Это период адаптации, мне ещё предстоит научиться с этим жить. Но пока что все, кто подходил ко мне и узнавал меня, были невероятно добры. Я благодарен за каждое фото и за каждую просьбу оставить автограф, потому что для них это радость.

Каким был бы Spotify Wrapped Шейна в этом году?

— Думаю, это был бы smooth jazz. Возможно, туда случайно попал бы Нил Янг — хотя я не уверен, что Шейн вообще знает, кто это такой. Он бы просто оказался у него в плейлисте. Если бы Шейн вдруг решил быть по-настоящему дерзким, там появились бы The Rolling Stones. И ещё — Clairo.

Если бы ты не стал актёром, чем бы занимался?

— Я бы писал. Стал бы в каком-то виде писателем — успешным или провалившимся, неважно. Либо сценарии, либо редактировал бы тексты, может быть, даже стал бы оператором. В любом случае это было бы связано с кино.

А если не кино — то я был бы бойцом UFC. Это моя первая спортивная любовь и мечта, которая так и не сбылась. Хотя, если честно, я рад, что сбылась именно эта мечта. Думаю, я не смог бы смириться с повреждением мозга — при всей красоте этого спорта.

Если бы ты мог сказать своему будущему «я» всего одну фразу, какой бы она была?

— Никогда не становись нормальным.

Для вас старалась, переводила и оформляла: Николь @heatedrivalryeveryday