Ноиламгип

Не каждому дано постичь беззаветную любовь к искусству. Генри считал, что мало кто искренне понимет, каково это. Когда впервые увидел "Мраморную вуаль". Ему показалось, что разверзнись пол и появись адское пламя, он не почувствовал бы большего душевного волнения, нежели сейчас, когда видел воочию совершенство. Мраморный шелк струился поверх аскетически-прекрасного лица, ни единого изъяна. Неозможно представить человека, столько великолепного. Как и невозможно представить тонкость и чувственность человека, выточившего это из чего-то столь невыразительного, как мрамор.Генри протянул тогда руку, едва-едва не касаясь скульптурного лица, и ему казалось, он должен быть причастным к этой невообразимой красоте, от которой разрывало сердце. К его прискорбию, Господь не даровал людям совершенства, и сейчас, наблюдая как их новый музейный стажер Эмерсон неловко здороваетсяс персоналом, он чувствовл нечто схожее с разочарованием и брезгливостью. 
Что ж, Эмерсон был удивительно старательным, здесь Генри нисколько не мог спорить. Будучи куратором, он повидал на своем веку немало бесполезных ассистентв, но этот был не таким. Досконально следовал всем указаниям, вели Генри натереть ползубной щеткой, он бы кинулся. Однако ж в душе Генри медленно вскипал гнев, когда он смотрел на Эмерсона, на небрежно лежавшие волосы и безразмерные потертые свитшоты. Человек-беспорядок. Нелепая куча тряпья, которую он таскал, отвращала. Но шутка была в том, что лежало глубже. Случайный луч, вырвававшийся в золотой час, подсветил совершенную молочно-белую кожу, и тогда Генри осознал, что видит перед собой само воплощение идеала. Эмерсон мог бы занять место Адониса, никто бы не заметил подмены. 
Ах, если бы Генри мог запечатлеть это, но его рукам Господь не даровал таланта. А Эмерсона, видимо, обделил чувством прекрасного. Глядя как стажер натягивает на голову кепку, Генри подавил вздох и отвернулся.
*
Генри нашел Эмерсона напроив Мадам Х в одн из вечеров. После закрытия музея, оставшись вдвоем на уборку и приведение залов в порядок, они незаметно разошлись к экспонатам, и сейчас, глядя на полупрозрачную кожу и великолепный разворот, Генри чувствует смутую тоску и горечь. Что ж, но ведь не всем же быть творцами. Стоящий рядом Эмерсон тяжело вздохнул, вызывая тягучее раздражение. Как он может быть таким совершенным и нелепым рядом с чем-то столько искусным? 
- Вы же любите живопись? - Неожиданно спросил Эмерсон. - То есть, Вы здесь, конечно, работаете, но...
- Да, - сухо прервал его Генри. 
- Я тоже, - тихо признался Эмерсон, не отворачиваясь от картины. - Иногда мне кажется, что я кожу готов содрать, если бы это мне помогло стать причастным.  Понимаете? 
Генри вежливо вздернул брови, посмотрев в его сторону. Он почувствовал что-то необъяснимое. Казалось, что-то важное произошло, но он не мог понять что. 
- И мне кажется, что из всех людей в этом музее только Вы меня понимете. 
Эмерсон помолчал и виновато добавил: 
- Извините, знаю, что звучит как глупость. 
- Нет, что ты, - Генри обратил свой взор на картину. Если только он мог бы что-то создать, что-то столько незамысловатое и восхитительное. И впервые в этом желании он был не один. 
- Эмерсон, - негромко проговорил Генри, - ты правда хочешь служить искусству? 
- Да, - Эмерсон согласно кивнул, сжимая в руках свою омерзительную нелепую кепку. - Мне кажется, никто не сможет научить меня этому так, как вы, сэр, мистер Генри. 
Генри задумчиво смотрел на него. Эти идеальные скулы, идеально расставленные глаза. Жизненно необходимо сохранить эту красоту. Дать ей застыть вне времени.
- Ты правда готов на всё? 
Эмерсон кивнул. Этого было достаточно.

*
Генри сделал шаг назад, чтобы полюбоваться тем, что получилось. Волосы Эмерсона больше не напоминали хаос, наоборот, аккуратно лежали, подчеркивая форму лица. 
Никаких свитшотов, упаси Господь, или кед, он разоблачил Эмерсона и задрапировал тело струящейся тканью. Следующие несколько часов Генри занимался тем, что двигал его руки и ноги, придавая телу подходящую позу, ровнял волосы, укладывал их, следил, чтобы каждая линия была на своем месте. И вот теперь оставался последний штрих. 
- Эмерсон, мне нужны чтобы ты улыбнулся.  
Замерзшие мышцы с трудом двигались, но губы все же сложились в улыбку, больше напоминавшую гримасу. Теперь Эмерсон был идеален, он был прекрасен.
Генри любовно погладил его по щеке, прежде чем захлопнуть дверь морозильной камеры. Словно Антонио Коррадини, впервые облачвший каменную деву в тончайшую мраморную вуаль, он чувствовал мелкую дрожь в руках. 
Он никогда ещё не был так счастлив.