Котёнок на мосту
Рынок пах жареной рыбой и специями. Для меня эти запахи как колыбельная. Я сидела за грудой пустых ящиков, прижав уши к голове, и ждала. Ждать я умею. Улица научила. Дёрнешься раньше времени — и попадёшь в лапы цепня. А цепни с нашим братом не церемонятся. Чуть что — сразу в "яму" или на висельную площадь.
Меня зовут Мия. Я вор и мне тринадцать вёсен. Может, четырнадцать. Кто ж считал? Морган, старый скупщик краденого, как-то буркнул: «Ты, мелочь, весной родилась. Видать, под несчастливой звездой». С тех пор каждая весна — ещё один год, прожитый вопреки. Вопреки голоду, холоду, цепням и всем лисам в этом проклятом городе.
Я поправила лямку мешковатой куртки — краденой, ясное дело. С чужого плеча, с чужой спины. Воровать совсем не сладко, но жрать хочется сильнее. Третий день на одной чёрствой корке, что я нашла у пекарни на помойке. Лисы свои объедки в отдельные баки кидают, чтобы "хвостатые" не повадились. "Хвостатые" — это мы, нэко. Короче, кошки драные, как они нас зовут.
Моя цель — богатая кицунэ в шёлковом кимоно, расшитом серебром. Хвост у неё пушистый, рыжий, аж блестит. Видно, что маслами какими-то мажет. Стоит у прилавка с побрякушками, вертит гребень с блестящим камешком, торгуется громко, будто весь рынок должен слышать, какая она важная. Кошелёк висит на поясе, прицепленный тонким кожаным ремешком с простой медной застёжкой. Я такие застёжки знаю. Если аккуратно поддеть пальцем — откроется, и кошелёк сам в ладонь скользнёт. Только нужно, чтобы она не почувствовала...
В животе заурчало так громко, что я испугалась — услышит. Прижала ладонь к животу, зажмурилась. Глупо, наверное, но всё-таки третий день без еды — это плохо. Руки уже дрожат, в глазах иногда темнеет. Если сегодня не поем — завтра уже, кажется, не встану. Зимой на улице не выживают слабые. Только те, кто готов драться, воровать, делать что угодно, лишь бы увидеть следующий рассвет.
«Это неправильно, — как всегда мелькнула мысль в голове. — Воровать — это плохо. Она, может, честно заработала эти деньги. Может, у неё дети, семья. А я у неё, может, последнее заберу».
«А у меня выбора нет. Я не хочу умирать. Прости меня, лисичка. Я бы не стала, если бы могла по-другому».
Я открыла глаза и выскользнула из-за ящиков...
Толпа на рынке гудела, как улей. Нэко сновали между прилавками с корзинами, лисы чинно прохаживались, выбирая товар. Пара цепней стояла у входа на площадь — лениво переговаривались, но глазами шарили по толпе. Если меня заметят — конец. Я постаралась слиться с группой нэко-служанок, что шли мимо с покупками. Пригнулась, опустила уши, чтобы казаться ещё меньше.
Лисица всё так же торговалась, размахивая гребнем. Я приблизилась к ней со спины, делая вид, что рассматриваю соседний прилавок с тканями. Сердце колотилось где-то в горле. Руки потели. Я сделала глубокий вдох, как учила меня когда-то старая щипачка по имени Ржавая, пока её не поймали и не вздёрнули.
«Главное — не спешить. Одно плавное движение. Как будто ты сама не замечаешь, что делаешь. И ни в коем случае не беги сразу».
Я потянулась к кошельку. Пальцы дрожали. Коснулась застёжки — тёплая от тела лисицы. Легонько нажала, и медный язычок вышел из петли. Кошелёк качнулся. Я подхватила его, сжала в кулаке — тяжёленький! — и уже начала отступать, как вдруг лисица резко обернулась.
Наверное, почувствовала, что пояс стал легче. А может, заметила мою тень. Не знаю. Её зелёные глаза встретились с моими, расширились от удивления, потом сузились в ярости.
— Воровка!!! — взвизгнула она так громко, что у меня уши заложило. — Держите эту кошку! Она украла мой кошелёк!!!
Толпа всколыхнулась. Кто-то ахнул, кто-то закричал: «Где?!». Цепни у входа встрепенулись, завертели головами. Я не стала ждать. Рванула с места, петляя между людьми, прижимая кошелёк к груди.
— Стоять! — рявкнул один из цепней, бросаясь мне наперерез.
Я нырнула под прилавок с рыбой, опрокинув корзину. Рыба разлетелась по мостовой, торговец заорал, кто-то поскользнулся и упал. Я выскочила с другой стороны и побежала к проулку. Сзади слышались крики:
Кто-то попытался схватить меня за шиворот — я вывернулась, оставив в чужих пальцах только пустоту. Кто-то подставил подножку, но я перепрыгнула, хотя едва не упала. В висках стучало:
«Только бы уйти, только бы уйти, пожалуйста, пожалуйста...»
Я влетела в узкий проулок, где цепни в тяжёлых сапогах не могли так быстро бегать, и понеслась, не разбирая дороги. За спиной ещё кричали, но уже дальше. Я бежала, пока лёгкие не загорелись, а ноги не стали будто ватными. Только тогда остановилась, прижалась спиной к стене и сползла на землю, хватая ртом воздух.
Кошелёк всё ещё был зажат в кулаке. Я разжала пальцы, посмотрела на него. Красивый, из мягкой кожи, с вышитым цветком. Внутри — золото, серебро, медь, колечко какое-то. На сегодня хватит, наверное. Я не очень разбираюсь в ценности денег.
«Прости, лисица, — снова подумала я. — Я знаю, что воровать — это плохо. Но я не хочу умирать. Правда, не хочу».
Я вытерла грязной ладонью мокрые глаза и поднялась. Надо идти к Моргану, пока цепни не перекрыли все выходы с рынка.
Я шла по узким улочкам Кошачьих нор, стараясь не отсвечивать. Здесь, среди своих, было чуть безопаснее, правда, ненадолго. Нэко, загнанные в трущобы, часто срывали злость друг на друге. Слабого сожрут — это закон улицы. Поэтому я всегда держалась настороже. Даже среди хвостатых не было своих. Каждый сам за себя.
У поворота к старому рынку я наткнулась на толпу. Нэко стояли полукругом, что-то кричали. Я протолкалась вперёд, хоть и боялась — любопытство пересилило. Лучше бы я не смотрела.
Двое цепней-кицунэ избивали старого кота. Он лежал на земле, прикрывая голову руками, а лисы пинали его сапогами. Я узнала его — это был Скряга Коготь, бывший рыбак. После войны он потерял всё: дом, лодку, семью. Опустился до мелких краж. Он никогда никому не делал зла. Просто пытался выжить. Как я. Как все здесь...
— Грязный вор! — рычал один цепень. — Думал, украдёшь у честных граждан и уйдёшь? Получай, хвостатый ублюдок!
Толпа возмущённо гудела, но никто не вмешивался. Заступиться за вора — стать соучастником. Закон в Норе простой: любое преступление — смерть или пожизненная каторга в "каменном мешке", или, по-нашему, в яме. И цепни, особенно лисы, пользовались этим с удовольствием. Для них мы все — "хвостатая грязь".
Я смотрела на Когтя, и внутри всё сжималось. Хотелось крикнуть: «Хватит! Он же старый!». Но я молчала. Молчала, потому что трусиха. Потому что знала: высунешься — окажешься рядом с ним на земле. Или хуже — в яме. А из ямы выходят редко. И почти никогда — целыми.
— Чего уставилась, мелочь? — рявкнул цепень, заметив меня. — Хочешь присоединиться к нему? В яму захотела?
Я отступила в толпу, спряталась за спины взрослых. Сердце колотилось где-то в горле. Ненавижу этот город. Ненавижу лис, которые смотрят на нас как на грязь. Ненавижу нэко, которые боятся заступиться друг за друга. И себя ненавижу — за то, что ничего не могу изменить.
Цепни ушли, бросив избитого Когтя лежать в грязи. Толпа рассеялась. Все пошли по своим делам, будто ничего не случилось. Я подошла к старику, помогла ему сесть. Руки у него дрожали, из разбитой губы текла кровь.
— Жить буду, — прохрипел он, сплёвывая красное. — Спасибо, что спросила, девочка. А теперь уходи. Нечего тебе со мной светиться. Цепни эти могут вернуться, увидят тебя и тоже изобьют своими дубинками, проклятые.
Я кивнула и пошла дальше. В груди саднило.
«Вот так и живём, — думала я. — Лисы бьют котов. Коты терпят. И никто никому не поможет. Потому что каждый боится за свою шкуру. И я тоже боюсь. Трусиха. Жалкая, дрожащая тварь».
Но где-то глубоко внутри теплилась злость. Не на Когтя, не на нэко, не даже на лис. На то, что мир так устроен. И что я ничего не могу с этим поделать...
Лавка старого Моргана пряталась в подвале заброшенного склада на окраине Норы, на берегу реки. Формально — «антикварная лавка», но все наши в округе знали: сюда несут краденное. Морган, старый облезлый нэко с одним единственным ухом (второе ему отрезали за долги ещё в молодости), был единственным, кто не гнал меня прочь. Он ворчал, конечно, ругался, мог дать и подзатыльник, но всегда покупал мою добычу. И иногда ещё подкармливал. Я думаю, он был не таким уж злым, как кажется на первый взгляд. Просто жизнь его потрепала, как и всех.
Сегодня он сидел за прилавком, заваленным всяким хламом: ржавые подсвечники, треснувшие зеркала, старые книги на непонятных языках. Увидев меня, скривился, будто лимон съел.
— Опять ты, мелкая. Что, опять что-то палёное принесла?
Я молча выложила кошелёк с монетками и колечко. Морган повертел вещи в лапах, прищурился. Ухо у него дёргалось — верный признак, что прикидывает цену.
— Хмм, золото. Хорошо. Серебро — ладно. Колечко — дешёвка, позолота. Медяки не считаю. А ты не промах, да, Мия? За всё — буханка хлеба.
— Две, — сказала я. — И кружку молока.
Морган крякнул, закатив глаза, но спорить не стал. Он встал из-за стола, принёс кувшин с молоком и кружку, налил из кувшина молока в кружку и поставил передо мной, бросил на прилавок завёрнутые в тряпицу буханки и вдруг сказал:
— Слыхала новости? В газете вот пишут, и думаю, что это про тебя, мелкая.
Я жадно хлебала молоко из кружки и закусывала вкусным хлебушком. Но когда Морган это сказал, проглотила кусок хлеба и ответила:
— Ты же знаешь, что я не умею читать, Морган.
— Точно. Ну вот и послушай, тогда, что пишут в газете: «Лис-ищейка взялся за серию краж в районе Большого Базара. Детектив Аарон Рэндзи уже вычислил, что ворует кто-то маленький и быстрый. Скорее всего ребёнок». Видишь, это про тебя, Мия, ты работаешь на базаре этом.
Я продолжила пить молочко с хлебушком, но задумалась над словами Моргана. Аарон Рэндзи. Это имя я слышала не раз уже. Говорят, он — единственный кицунэ в полиции Норы, который не брал взяток и действительно ловил преступников. Правда вот, он ещё славится тем, что он лучший детектив во всём Нора-граде...
О нём вообще ходили всякие странные слухи: говорили, что в детстве он сам был щипачом, а потом что-то случилось, и он перешёл на сторону цепней.
Хотя, если честно, не верю я в слухи. Я верю в голод и холод. А лис-ищейка был просто ещё одной опасностью, которой мне следовало избегать.
— Не поймает, — сказала я, засовывая вторую буханку хлеба за пазуху. — Я быстрая слишком, пусть попробует только.
— Все вы быстрые, пока не попадётесь, — проворчал Морган. — Ладно, проваливай, малявка. И да... не светись там, хорошо?...
Я кивнула одноухому и вышла из лавки, щурясь от яркого солнца. Сделала несколько шагов и замерла.
У стены, прислонившись к облупившейся штукатурке, стоял парень-кицунэ. Невысокий, как все лисы и коты. Но держался так, будто был выше всех в городе. Рыжевато-каштановые волосы встрёпаны, зелёные глаза с вертикальными зрачками смотрели прямо на меня. Одет в строгий, но потёртый костюм, который когда-то, наверное, даже был дорогим. В руке — палочка с нанизанной жареной рыбой. Ну а на поясе дубинка. Цепень.
Он лениво жевал рыбу, не сводя с меня внимательного взгляда.
— Котёнок, — сказал он с набитым ртом. — Аккуратнее. Я сегодня видел тебя на рынке. Ты украла кошелёк. В следующий раз — не уйдёшь.
Я не стала ждать. Рванула с места, петляя между прохожими, и бежала, пока не закололо в боку. Только тогда остановилась, прижалась спиной к стене и перевела дух.
Почему он просто стоял и смотрел? И почему в его глазах, кроме лисьей хитрости, мне почудилось что-то ещё? Что-то похожее на... печаль?
Глупости. Лисы не бывают печальными. Они бывают сытыми, довольными и злыми. А этот "ищейка" просто играет со мной, как кошка с мышью. И когда ему надоест — сожрёт, обязательно сожрёт и даже не подавится...
Я забралась на крышу старого заброшенного дома у реки — моё убежище, моя крепость. Отсюда весь город виден как на ладони. Я часто сидела здесь по вечерам, когда живот был полон, а на душе — тихо и спокойно. Смотрела на огни Лисьего берега и думала: каково это — жить там? Ходить по чистым улицам, есть досыта, спать в тёплой постели, не бояться, что тебя схватят цепни?
Сегодня я думала о другом. О детективе Аароне Рэндзи. Он назвал меня "котёнок". Так, как богатые дамы зовут своих питомцев. Снисходительно, но без злобы. И он не попытался меня схватить. Даже когда мог — там, у лавки, он просто стоял и жевал свою рыбу, даже не вытащив из-за пояса дубинки. Почему?
«Потому что ты для него никто, дура, — ответил внутренний голос. — Мелкая воришка, которую неинтересно ловить. Он ждёт, пока ты попадёшься на чём-то крупном. Тогда и возьмёт. Заодно прославится ещё больше и может повышение получит. Лисы терпеливые, хитрюги».
Я отломила кусок буханки, сунула в рот. Жевать было трудно — хлеб зачерствел уже, но всё равно был вкусный. Голод отступал, и мысли становились яснее.
«А если он не такой? — спросила я себя. — Если он правда... другой?»
Я вспомнила слухи, что ходили о нём. Говорили, он сам в детстве воровал. Говорили, его сестрицу казнили. Если это правда — тогда понятно, почему в его глазах печаль. Он тоже потерял кого-то. Тоже знает, каково это — быть одному в мире, где тебя ненавидят просто за то, что ты родился с хвостом и ушами.
Но даже если так — мне-то что? Я всё равно никто. Он не станет мне помогать. Никто не станет. Я должна выживать сама. Тут каждый сам за себя.
Я доела буханку, завернулась в дырявое одеяло и уставилась в небо. Звёзды сегодня были яркие, холодные. Как глаза королевы Химари, про которую рассказывали, что она смотрит на свой город с высоты башен дворца и ничего не делает, чтобы нам, хвостатым, жилось лучше.
«Может, ей тоже всё равно, — подумала я. — А может, она просто не знает, как нам плохо. Сидит в своём дворце, ест с золотых тарелок жареную рыбу, и думает, что в городе мир и порядок».
Я закрыла глаза. Завтра надо снова воровать. Мне же есть хочется каждый день. И ещё осень уже скоро наступит. Нужно найти тёплую одежду, иначе замёрзну в этом доме нафиг.
Последняя мысль перед сном была глупой и непрошеной:
«Интересно, а детектив Аарон мёрзнет по ночам? У него есть дом? Одеяло? Кто-то, кто ждёт его?»
Уснула, так и не найдя ответа.
Утром отправилась на Лисий берег.
Опасно — нэко там не жалуют, особенно в таком рванье, как у меня. Но именно там водятся самые жирные кошельки. Я выбрала ювелирную лавку в переулке у моста. Старая, с плохими замками. Присматривалась к ней несколько дней. Хозяин — толстый лис кицунэ с вечно недовольной толстой мордой. Обычно в это время он уходит в подсобку пить чай.
Дождалась, пока он скроется, и проскользнула внутрь. Быстро, бесшумно, как тень. Пальцы сомкнулись на маленьком серебряном браслете, что лежал на прилавке. Сунула в карман и уже повернулась к выходу, когда за спиной раздался крик:
Хозяин стоял в дверях подсобки, глаза налились кровью. И он был не один — рядом выросла фигура цепня. Видимо, лавку уже обносили, и лис нанял охрану.
Я бросилась к окну. Стекло брызнуло осколками, когда выпрыгнула наружу. Слава богу, я не порезалась. За спиной топот. Цепень бежал, свистя в свисток. Сейчас сбегутся другие цепни, и мне конец.
Неслась по переулкам, перепрыгивая через ящики, уворачиваясь от прохожих. Сзади крики:
Кто-то попытался схватить меня за хвост, но я вывернулась, оставив в чужих пальцах клок шерсти из хвоста. Хвост сейчас — не главное, отрастёт. Главное — шкуру свою унести.
Забралась на крышу какого-то двухэтажного дома по водосточной трубе — мой любимый путь отхода. Цепень полез следом, но он тяжёлый, неуклюжий, не смог. Я перепрыгнула на соседнюю крышу, потом на следующую, балансируя на самом краю. Внизу — мостовая, камни острые, как зубы дракона. Одно неверное движение — и костей не соберу.
Почти ушла, когда на соседней крыше возникла ещё одна фигура. Аарон Рэндзи. Стоял он, скрестив руки, и смотрел прямо на меня. Опять ты, хитрая скотина!
Как он здесь оказался? Как узнал, куда я побегу? Выследил, что-ли? Или просто угадал?
— Далеко собралась, котёнок? — спросил он, и в голосе не было угрозы. Только усталость.
Я замерла. Бежать некуда — позади пыхтел цепень, впереди стоял детектив. Ловушка. Вот и всё. Конец...
...Аарон шагнул ко мне. Я сжалась, ожидая удара, захвата. Но он просто протянул руку.
— Прыгай на ту крышу, глупенькая. — Он указал на соседнее здание, чуть ниже. — Я его задержу...
Я не стала спрашивать дважды. Разбежалась и прыгнула, приземлившись на четвереньки на шершавую черепицу. Коленки в кровь. Ну и фиг с ними, зато я спасена. Обернулась и увидела, как Аарон преградил путь цепню.
— Детектив Рэндзи? — опешил тот. — Вы чего? Она же поганая воровка!
— Я сам разберусь, — отрезал Аарон. — Возвращайся на пост. Это приказ старшего по званию.
Цепень, ворча, ушёл. Аарон посмотрел на меня, всё ещё стоявшую на соседней крыше.
— В следующий раз я могу и не успеть, — сказал он. — Будь осторожнее, котёнок. Я же говорил тебе в прошлый раз.
И ушёл, оставив меня одну на холодной черепице, с бешено колотящимся сердцем и полным непониманием в душе.
Что это было нафиг? Почему он меня отпустил? Лисы так не делают. Лисы сдают хвостатых цепням и получают награду. А этот... спас меня. Зачем? Что ему нужно? Он же сам цепень!
Я не знала ответа. Но в груди, глубоко-глубоко, затеплилось что-то похожее на... надежду? Нет. Глупости. Надежда — это для тех, у кого есть дом и сытый желудок. У меня нет ни того, ни другого. Так что надежда мне без надобности.
Следующая неделя прошла в странной, пугающей меня игре.
Я продолжала воровать, конечно, осторожнее, чем раньше. Но каждый раз, когда я выходила на дело, где-то на краю зрения мелькал знакомый силуэт...
Аарон не приближался, не пытался поймать. Он просто... был. Стоял где-нибудь на углу, жевал свою рыбу и смотрел за мной.
Однажды я стащила яблоко с лотка. Он вдруг оказался рядом. Я замерла, прижимая добычу к груди, готовая бежать. А он покачал головой, бросил торговцу медяк и пошёл дальше, не оглядываясь.
В другой раз я крала булочку в пекарне на Лисьем берегу. Только сунула за пазуху, как тёплая рука легла на плечо. Вздрогнула, обернулась — и встретилась взглядом с зелёными глазами.
— Пойдём, котёнок, — сказал он и, не дожидаясь ответа, пошёл к скамейке у реки. Я, не понимая, что вообще делаю, пошла за ним.
Мы сели. Он протянул мне булочку — ту самую, что я украла.
— Это... ловушка, да? — спросила я.
— Если бы я хотел тебя посадить в яму или забить до смерти, ты бы сейчас не сидела тут, — он откусил от своей жареной рыбы. — Ешь давай. Худая, как скелет.
Я откусила булку. Тёплая ещё, мягкая, с хрустящей корочкой. Ммм, лучшая еда в моей жизни...
Или мне так казалось, потому что я сидела рядом с тем, кто меня не бил, не гнал, а просто... кормил...
— Почему? — спросила я, прожевав. — Почему вы кормите меня, дядь?
Он долго молчал, глядя на реку. Потом сказал:
— Потому что я знаю, каково это. Когда единственный способ поесть — украсть.
И замолчал. Просто сидел и смотрел на воду. И я вдруг поняла: этот лис носит в себе что-то очень тяжёлое. Что-то, что не даёт ему спать по ночам. Как мне.
Мы доели молча. Потом он встал, отряхнул свой костюм.
— Завтра в это же время. Здесь же. Придёшь — накормлю. Не придёшь — хех, значит, судьба твоя такая, воровать. Но ты придёшь.
Я смотрела ему вслед, и в груди росло странное, забытое чувство. Надежда. Та самая, которой у меня не должно быть.
Я пришла. И на следующий день тоже. И ещё через день.
Он узнал обо мне всё. Он хорошенько расспросил меня о моей жизни, как умеют расспрашивать только детективы. Но мне нечего было скрывать, ну и почти нечего рассказывать.
Мы встречались у реки, на нейтральной полосе между двумя берегами. Он приносил еду — рыбу, хлеб, иногда даже сладости, представляете? Я ела, а он рассказывал мне о себе. Не всё сразу, кусочками, словно выдавливая из себя слова, которые копились у него годами.
Я узнала, что его родители погибли во время войны между кицунэ и нэко — той самой войны, что закончилась браком королевы Химари и короля Тая. Что он остался один с младшей сестрёнкой. Что они воровали, чтобы выжить. Что сестрёнка была младше его на три года и звали её Юки.
— Она была... светлая, — сказал он однажды, глядя в пустоту. — Даже когда мы голодали, даже когда мёрзли, она улыбалась. Говорила:
«Ничего, братик, мы справимся. Мы же вместе...»
Он замолчал. Я не торопила. Единственное, чем я могла выразить свою благодарность этому детективу, это слушать его.
— Однажды нас поймали, — продолжил он глухо. — Это было уже после окончания войны, когда новые законы вступили в силу. Они тебе хорошо знакомы. Воровство — смерть. Мне было четырнадцать, ей — одиннадцать. Она... она отвлекла стражу на себя. Крикнула мне: «Беги, Аарон!» — и побежала в другую сторону. Они погнались за ней. А я... я убежал.
— Её казнили на следующее утро. Публично. Я стоял в толпе и смотрел. Она увидела меня и улыбнулась. В последний раз...
Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Захотелось что-то сказать, но слов не было. Что можно сказать тому, кто пережил такое? «Мне жаль»? Слишком мало и глупо. «Я понимаю»? Нет, я не понимаю. У меня никого не было, я никого не теряла. Но его боль я чувствовала, как свою...
— С тех пор я не ворую, — закончил он. — Я пошёл в полицию. Решил, что если смогу помочь хотя бы одному такому, как мы... как она... значит, её жертва была не напрасной. Поняла теперь, почему я тебя не ловил, котёнок?
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не жалость — что-то другое. Словно он смотрел не на меня, а на ту девочку, которую не смог спасти.
— Да. Поэтому я тебя не сдаю, — повторил он. — Потому что ты — это она. И я не позволю, чтобы ещё одну Юки убили из-за дурацких законов и дурацкой войны.
Я молчала. А потом, впервые за много лет, заплакала.
Неделю спустя я стала свидетельницей того, что навсегда изменило моё отношение к городу и его законам.
Я возвращалась с Лисьего берега, где Аарон в очередной раз накормил меня и велел быть поосторожнее. Путь лежал через мост. Солнце садилось, окрашивая камни в багровые тона. На мосту было немноголюдно — редкие прохожие спешили домой до наступления «комендантского часа». После него цепни хватали всех нэко на Лисьем берегу без разбора.
Впереди я увидела группу молодых лис. Трое, в дорогой одежде, с холёными хвостами и презрительными ухмылками. Они окружили кого-то, кого я не сразу разглядела. Подойдя ближе, поняла: это была нэко. Молодая женщина, судя по одежде — служанка из богатого дома. Прижимала к груди корзинку с покупками и испуганно озиралась.
— Смотрите, кошечка, — протянул один, высокий, с чёрным хвостом. — Заблудилась на нашем берегу. Что, хозяйка выгнала, небось?
— Я иду домой, — тихо сказала нэко. — Пожалуйста, пропустите меня, господин...
— Домой? — другой лис хмыкнул. — Твой дом — в канаве, кошка драная. Забыла своё место, потаскушка?
Он толкнул её. Корзинка выпала из рук, покупки рассыпались по мостовой. Нэко вскрикнула, попыталась поднять, но третий лис наступил на её хвост. Женщина взвизгнула от боли.
Потом девушку наотмашь ударил по лицу кицунэ с чёрным хвостом. Она упала на мостовую и даже не пыталась подняться, только тихонько плакала. А три сволочи стояли и ржали над ней.
Я стояла, вцепившись в перила моста. Внутри всё кипело. Хотелось броситься на помощь, но я понимала: меня просто затопчут и бровью не поведут. Я никто. Маленькая, тощая, беззащитная. Трусиха.
— Оставьте её, — раздался голос.
Все обернулись. С другой стороны моста шёл старый нэко — Скряга Коготь. Тот самый рыбак, которого избивали цепни. Он хромал, но взгляд был твёрдым и рассерженным.
— О, ещё один глупый помойный кот, — чёрный лис оскалился. — Старый и драный. Чего тебе, дрянь?
— Оставьте её, — повторил Коготь. — Она ж ничего вам не сделала, вы, холёные дурни.
Лисы переглянулись. Потом самый молодой, со светло-рыжим хвостом, шагнул к старику.
— А ты нам сделал, — сказал он. — Тем, что существуешь. Вы, кошки, плодитесь, как крысы, и лезете на наш берег. Думаете, раз королева вышла за вашего жалкого королька, так вы нам ровня? Дерьмо вы, а не ровня, старик!
Он ударил Когтя в живот. Старик согнулся, захрипел. Рыжий ударил ещё раз — в лицо. Коготь упал, из носа текла кровь.
Я не выдержала. Подхватила с земли камень и швырнула в рыжего. Камень попал ему в плечо. Лис рявкнул, обернулся.
Он бросился ко мне. Я побежала, но он был быстрее. Схватил меня за шкирку, поднял в воздух. Я задрыгала ногами, пытаясь вырваться.
— Отпусти меня, сволочь! — закричала я.
— Сейчас отпущу, — прошипел он. — Прямо в реку. Ха-ха-ха, купаться любишь?
Он потащил меня к перилам. Я вцепилась в его руку зубами. Лис взвыл, разжал пальцы, и я упала на камни, больно ударившись локтем до крови. Но тут же вскочила, готовая бежать.
— Стоять! — раздался властный голос.
На мост вышел капитан городской стражи Грейвз. За ним — трое рядовых цепней. Лисы мгновенно отпустили нэко, отступили, делая невинные лица.
— Что здесь происходит? — Грейвз обвёл взглядом собравшихся. Его глаза остановились на мне, на Когте, на плачущей нэко.
— Эти кошки напали на нас, господин капитан, — сказал чёрный лис, вытирая рукав и манерно растягивая слова. — Мы просто мирно шли по мосту, никого не трогали, а они начали оскорблять нас и кидаться камнями.
— Ложь! — крикнула я. — Это они...
— Молчать, маленькая! — рявкнул Грейвз. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту же ненависть, что и у тех лисов. Только глубже, старше, выдержанную годами. — Ты! Мелкая, гадкая воровка. Я тебя знаю. Давно пора посадить тебя в "яму".
— Я не воровка! — выкрикнула я. — Я просто мимо шла...
— Заткнись, — Грейвз ударил меня наотмашь по щеке. Голова дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело. Я упала на колени, прижимая ладонь к горящей щеке. Из глаз брызнули слёзы обиды.
— Увести обоих, — приказал он, указывая на меня и Когтя. — А этих, — он кивнул на нэко и лисов, — отпустить. Свидетельства честных граждан важнее, чем слова хвостатых отбросов общества.
Меня схватили за руки, потащили. Я не сопротивлялась, только слёзы текли по щекам. В голове была пустота.
«Вот так, — думала я. — Вот так всё и кончается. Несправедливо, глупо, грязно».
Но когда нас вели мимо молодых лисов, чёрный наклонился ко мне и прошептал:
— В следующий раз, кошечка, мы тебя утопим. Запомни. Мы всех вас, гнид, потопим.
Нас бросили в общую "яму" в подвале здания городской стражи. Коготь, избитый, хромающий, сел в углу и закрыл глаза. Я осталась стоять, прижимаясь лбом к холодным прутьям решётки.
Не знаю, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. В подвале не было окон, только тусклая масляная лампа коптила на стене. Я думала об Аароне. Придёт ли он? Сможет ли помочь? Или уже махнул на меня рукой, как на безнадёжный случай? Я бы на его месте махнула. Зачем рисковать своей шкурой ради какой-то бродячей мелкой кошки?
Дверь ямы со скрипом отворилась. Вошёл Аарон. Бледный, под глазами тени. В руке — корзинка с едой.
— Убирайтесь, — бросил он цепням. Те, смешливо переглянувшись, вышли.
Аарон подошёл к решётке. Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.
— Я договорился, — сказал он тихо. — Вас отпустят. Грейвз хотел оставить тебя здесь до суда, но я... я использовал кой-какие связи. Ты свободна. Оба свободны, Лемони. — Последние слова он сказал Когтю. А я и не знала, что Скрягу зовут Лемони.
— Почему? — прошептала я. — Почему ты это делаешь?
Он долго молчал. Потом сказал:
— Потому что я устал. Устал смотреть, как лисы убивают котов. Устал делать вид, что закон справедлив. Устал помнить Юки и ничего не менять. Ты — мой шанс, Мия. Шанс сделать хоть что-то правильно.
Он открыл решётку. Я вышла, пошатываясь. Он поймал меня за плечо, не дал упасть.
— Ужасно выглядишь, котёнок. Идём, — говорил мне он. — Я отведу тебя в безопасное место. А потом... потом мы решим, что делать дальше.
Мы вышли из ямы в ночь. Над Норой висели звёзды, равнодушные к страданиям внизу. Я шла, держась за рукав Аарона, и впервые за долгое время чувствовала, что, возможно, ещё не всё потеряно.
Но где-то глубоко внутри, в самой тёмной части моей души, я знала: это ненадолго. Счастье, оно же не для таких, как я. Оно — для тех, кто родился в тепле и сытости. А я — уличная кошка. И уличные кошки долго не живут.
Безопасным местом оказалась таверна Лилии. Лилия была моей единственной подругой — нэко чуть старше меня, ну, вёсен наверно пятнадцати, работала подавальщицей. Иногда давала мне объедки, оставшиеся после гостей, иногда просто тёплое слово. Увидев меня в таком состоянии, она всплеснула руками, уложила на тюфяк в подсобке и принесла горячего супа. Аарон ушёл, пообещав вернуться утром.
Вместо него в таверну ворвались цепни. Грейвз собственной персоной, с довольной ухмылкой на худом лице.
— Арестовать эту сучку, — приказал он, указывая на меня.
— За что? — Лилия попыталась заслонить меня. — Она ж ничего не сделала, господин капитан!
— За многократные кражи, — отчеканил Грейвз. — У меня есть свидетельства. И за нападение на честных граждан на мосту. А детектив Рэндзи... — он сделал паузу, смакуя слова, — детектив Рэндзи арестован за пособничество преступнице. Он хотел тебя из города-то вывезти, девчонка. Но я следил за ним. И теперь вы оба ответите по закону. По всей его строгости.
Капитан злорадно улыбался. Во мне его улыбка вызвала отвращение.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Аарон арестован. Из-за меня. Всё, что он делал, чтобы спасти меня, обернулось против него.
«Я погубила его, — стучало в голове. — Я не Юки. Он пытался спасти меня, а погибнет сам. Я — проклятие. Все, кто пытается мне помочь, умирают или попадают в "яму"».
Меня схватили, больно заломили руки. Я не сопротивлялась. Зачем? Всё уже кончено. Если сопротивляться, только больнее будет.
Меня вели по мосту — тому самому, который должен был соединять, а стал местом, где лисы ловили кошек по вечерам. Солнце садилось, окрашивая реку в цвет запёкшейся крови. Где-то вдали, в окне дворца, стояла наверно королева Химари и смотрела на этот же закат, не зная, что внизу решается судьба ещё одной сломленной жизни. Моей.
Я не плакала. Слёзы кончились. Теперь внутри была только пустота. И странное, горькое облегчение:
«Наконец-то всё закончится. Я устала бояться. Устала бежать. Пусть будет, что будет».
За мной захлопнулась дверь "ямы".
И где-то далеко, в другой камере, сидел, быть может, Аарон. Тот, кто пытался меня спасти. И кого я погубила своей жалкой, никому не нужной жизнью.
Вот и всё. Думаю, скоро меня казнят. Ну а Аарон... Может он пожизненно будет сидеть в "яме"...