Безнадёга
В яме пахло мочой и ржавым железом. Я сидела в углу своей камеры, обхватив колени руками, и смотрела на серые стены, с которых свисали мокрые разводья. Холод пробирал до костей, и я дрожала, но не только от холода. Страх — вот что заставляло мои зубы стучать. Страх и пустота.
Меня бросили сюда после того, как капитан Грейвз лично ударил меня по лицу на мосту. Я уже не чувствовала боли — только глухое, ноющее осознание: «Всё кончено. Больше не выйду отсюда». Уличные кошки долго не живут, а те, кто попадает в яму, — тем более.
Я не знала, сколько прошло времени. В этом подвале не было окон, только масляная лампа чадила на стене, отбрасывая дрожащие тени. Иногда где-то далеко слышались крики — то ли других заключённых, то ли тех, кого вели на допрос. Цепни любили допрашивать. У них были специальные комнаты для этого, с белой плиткой на стенах и полу, чтоб легче было оттирать кровь, с железными стульями, прикрученными к полу и крюками в стенах. Я слышала о них от старых бродяг, которые чудом выжили и вернулись на улицы — сломленные, без пальцев, без рассудка. Один такой, по имени Хромой, рассказывал мне как-то у костра в трущобах, что в тех комнатах цепни вырывают когти. Просто так. Для забавы. Он показывал свои руки — обрубки вместо пальцев, шрамы, которые никогда не заживали до конца. «Не попадайся им, мелкая, — говорил он, глядя в огонь своими пустыми глазами. — Лучше сдохнуть на улице, чем попасть в их лапы».
Я думала об Аароне. Он арестован. Из-за меня. Грейвз сказал это с таким наслаждением, будто ждал этого момента годами.
«Детектив Рэндзи арестован за пособничество преступнице».
Я вспомнила его лицо там, на крыше, когда он сказал «прыгай». Вспомнила, как он кормил меня у реки. Как рассказывал о своей сестрёнке, маленькой Юки. И теперь он здесь, в яме, потому что пытался спасти меня.
«Я — проклятие, — думала я, уткнувшись лбом в колени. — Все, кто пытается мне помочь, умирают или попадают в клетку. Ржавая, Аарон, даже Скряга Коготь... Я приношу только несчастья. Лучше бы я умерла там, на рынке, в первый же день. Лучше бы меня вообще не рожали».
Я вспомнила мать. Вернее, попыталась вспомнить. У меня не было в памяти её лица — только лишь смутный образ, тёплый запах, ощущение мягких рук. Она умерла, когда я была совсем маленькой, от лихорадки, которая косила нэко в трущобах каждую зиму. Отец ушёл ещё раньше — то ли погиб, то ли просто бросил мать. Я не знала этого. Меня подобрала старушка по имени Ржавая, бывшая щипачка, которая и научила меня воровать. Она тоже умерла — её поймали цепни и вздёрнули на площади за прошлые грехи. Я стояла в толпе и смотрела, как дёргаются её ноги. Мне было восемь.
«Все, кто рядом со мной, умирают, — повторила я про себя. — Аарон будет следующим. Из-за меня».
Дверь в конце коридора заскрипела. Я подняла голову. Шаги — тяжёлые, уверенные. Цепни. Я сжалась, ожидая худшего. Но когда они подошли к моей решётке, я увидела, что они волокут кого-то ещё. Кого-то знакомого.
Его бросили в ту же камеру, что и меня. Он упал на колени, но тут же поднялся, отряхивая свой и без того грязный костюм. Под глазом у него был синяк, рубашка разорвана на плече, из разбитой губы текла кровь. Но он держался прямо, будто всё ещё стоял на крыше и смотрел на город сверху вниз.
— Рэн, — хмыкнул один из цепней, высокий, с крысиным лицом. — Допрыгался, ищейка. Будешь теперь с кошечкой в одной клетке сидеть. Как раз по статусу. Грейвз лично распорядился, чтобы тебя к ней кинули. Сказал, пусть полюбуется на свою подопечную перед смертью.
Аарон ничего не ответил. Он просто посмотрел на цепня своими зелёными глазами, и тот, помедлив у выхода, сплюнул на пол и ушёл, заперев решётку. Его шаги затихли в конце коридора, и мы остались вдвоём.
Я не могла вымолвить ни слова. Просто смотрела на него — избитого, но не сломленного. Он заметил мой взгляд и слабо улыбнулся разбитыми губами.
— Котёнок, — сказал он хрипло. — Ты как? Цела?
И тут я заплакала. Не так, как там, у реки, когда он рассказывал о Юки, — тихо, сдерживаясь. А в голос, навзрыд, как маленький ребёнок, который потерялся в толпе и не может найти маму.
— Прости, — еле выдавила я сквозь слёзы. — Я не хотела... Я всё испортила... Ты из-за меня здесь... Из-за меня тебя били...
Аарон подошёл, сел рядом и положил ладонь мне на голову. Тёплую, несмотря на холод ямы. От его руки пахло кровью и пылью, но мне было всё равно.
— Тише, Мия. Ты ничего не испортила. Это я втянул тебя в это. Я должен был придумать что-то умнее, а не просто таскать тебе булки. Дурак. Старый, глупый лис...
— Ты не дурак, — всхлипнула я. — Ты... ты хороший. Единственный хороший лис в этом городе. И тебя посадят из-за меня. И казнят, наверное. Как Юки.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Меня не казнят. Я всё-таки детектив. У меня есть кое-какие связи, кое-какие должники. Меня, скорее всего, сошлют на каторгу и лишат звания. Но ты... — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела боль, — ты под статьёй о многократных кражах. Это смерть, Мия. Если мы, конечно, ничего не сделаем.
— Что мы можем сделать? — прошептала я. — Мы в яме. Нас стерегут цепни. Грейвз только и ждёт, чтобы нас повесить. Ты сам говорил — он ненавидит нэко. Он убьёт меня с удовольствием.
Аарон придвинулся ближе ко мне и понизил голос до шёпота.
— Мы можем потребовать суда королевы.
Я уставилась на него. Мне показалось, что он сошёл с ума от ударов. Может, его слишком сильно били по голове, и теперь он бредит.
— Какого хрена... Ты серьёзно? Королева Химари? Та самая, что спит на шёлковых простынях и ест с золотых тарелок? Она никогда не станет слушать таких, как мы. Мы для неё — грязь под ногами. Хвостатые отбросы. Она даже не знает, что мы существуем. А если узнает — прикажет казнить, чтобы не отвлекали от важных дел.
— Ты ошибаешься, котёнок, — Аарон покачал головой. — Я видел её один раз. Даже говорил с ней. Она не такая, как ты думаешь.
— Ты говорил с королевой? — я недоверчиво прищурилась. — Когда? Где? Во сне, что-ли?
— Это долгая история, Мия. Но я знаю одно: Химари Судзуран — не просто жестокая правительница. Она... она просто носит маску. И если мы сможем пробиться к ней, если я смогу рассказать ей о Грейвзе, о том, что творится в городе, — у нас есть шанс. Не просто спастись самим. А изменить всё. Спасти всех нэко.
Я молчала. В голове не укладывалось. Изменить всё? О чём он говорит? Мы — двое заключённых в вонючей яме. Какое «изменить всё»? Мы даже из этой камеры выйти не можем. Нас кормят баландой, в которой больше воды, чем еды. Нас стерегут цепни, которые мечтают увидеть нас на виселице. И он говорит о том, чтобы изменить город? Мир? Законы?
— Послушай, — он взял меня за плечи и заглянул в глаза. Я почувствовала, как его пальцы дрожат — то ли от слабости, то ли от напряжения. — Если мы сбежим — а я могу попытаться устроить побег, у меня есть люди, которые мне должны, — мы спасём только свои шкуры. Ты скроешься в трущобах, я — уеду из города. И всё останется как прежде. Грейвз продолжит вешать нэко за кражу еды. Лисы продолжат избивать котов на мосту. Возможно, развяжется новая кровопролитная война. А королева сидит в своём дворце и думает, что в её городе мир и порядок. Я не хочу так, Мия. Я устал. Я хочу попробовать по-другому.
— По-другому, — повторила я. — Ты хочешь пойти к королеве и сказать ей: «Ваше Величество, ваши законы — дерьмо, ваш капитан — садист, а город — гниёт изнутри». И ты думаешь, она послушает? Она прикажет отрубить тебе голову раньше, чем ты закончишь предложение.
— Возможно, — он не спорил. — Но я должен попытаться. Понимаешь? Должен. Ради Юки. Ради всех, кого я не смог спасти. Ради тебя, котёнок.
Я смотрела на него и видела в его зелёных глазах не безумие — а решимость. Он правда верил в то, что говорил. Правда думал, что можно что-то изменить. Глупый, наивный лис. Он столько лет прожил в этом городе, столько лет служил в полиции — и всё ещё верил в справедливость. Это было... трогательно. И страшно. Потому что такие, как он, обычно умирают первыми...
«Глупый, — подумала я. — Но... красивый в своей глупости. И добрый. И смелый. И я его...»
Я оборвала мысль. Не сейчас. Не время думать о том, что я чувствую к нему. О том, как моё сердце сжимается каждый раз, когда он называет меня «котёнок». О том, как я готова идти за ним куда угодно, даже на эшафот. Это глупо. Это по-детски. Ему тридцать пять, он взрослый лис, детектив, а я — тринадцатилетняя уличная кошка, мелкая воришка, никто. Он видит во мне младшую сестру, которую потерял. Не больше. И я должна смириться с этим...
— Ты говоришь, можешь устроить мне побег, — сказала я. — Одной. Без тебя.
— Да. Я не вправе просить тебя рисковать головой ради моих безумных планов. Ты — ребёнок. Ты должна жить. У тебя вся жизнь впереди. Я постараюсь вытащить тебя отсюда, а сам останусь и попробую добиться суда королевы. Один.
— А если тебя всё-таки казнят до того, как ты до неё доберёшься?
— Значит, так тому и быть, — он пожал плечами, будто говорил о погоде. — По крайней мере, я попытался что-то сделать и совесть моя будет чиста.
— Нет, я не побегу без тебя, Аарон. Я останусь с тобой.
— Мия, ты не понимаешь. Это не игра. Если мы пойдём этим путём, нас почти наверняка убьют. Грейвз сделает всё, чтобы мы не дошли до королевы. А если и дойдём — нет гарантии, что она нас послушает. Ты готова умереть ради призрачного шанса?
— Я всё понимаю, я уже не ребёнок, — перебила я. — Я понимаю, что если я сбегу, а тебя казнят, я никогда себе этого не прощу. Каждую ночь буду видеть твоё лицо и знать, что бросила тебя. Я понимаю, что ты хочешь изменить что-то для всех, а не только для нас. Я понимаю, что это безумный план, и мы, скорее всего, умрём. Но я... — я запнулась, чувствуя, как щёки заливает краска. Хорошо, что в яме темно, и он не видит. — Я хочу быть с тобой. Даже если это конец. Потому что... потому что ты единственный, кто отнёсся ко мне как к человеку. Единственный, кто не ударил, не прогнал, не посмотрел как на грязь. И я... я не хочу тебя терять. Мне не дорога моя уличная жизнь.
Я не сказала всего. Не сказала, что каждый раз, когда он называл меня «котёнок», у меня внутри что-то переворачивалось, горячее и сладкое. Не сказала, что я готова идти за ним куда угодно, даже на эшафот, и что мне страшно не столько умереть, сколько умереть без него. Не сказала, что я, наверное, влюбилась в него, как глупая девчонка, которая начиталась сказок о прекрасных принцах, только мой принц — потрёпанный лис, вечно жующий рыбу на палочке и грустными зелёными глазами.
Но, кажется, он понял. По его глазам я увидела — понял. Он не был глупым. Он был детективом, ищейкой, он читал людей, как открытые книги. И то, что он прочитал в моих глазах, заставило его на мгновение отвести взгляд.
— Глупый котёнок, — сказал он наконец, и в его голосе была нежность, смешанная с грустью. — Очень глупый... Ты даже не представляешь, во что ввязываешься...
— Представляю, — соврала я. — И я остаюсь. Хочешь ли ты того или нет.
Он долго молчал. Потом вздохнул и погладил меня по голове. Его пальцы запутались в моих грязных, спутанных волосах, и я прикрыла глаза, наслаждаясь этим простым, тёплым прикосновением.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Спасибо, что остаёшься.
Ночь в яме была хуже дня. Днём хотя бы лампа горела, и можно было смотреть на стены, считать трещины, думать о чём-то, кроме страха. Ночью лампу гасили — экономили масло, — и наступала полная, непроглядная тьма. Тьма и звуки. Шорохи крыс, капли воды, падающие с потолка, и далёкие, приглушённые крики тех, кого допрашивали. Иногда крики становились громче — тогда я зажимала уши руками и пыталась думать о чём-то хорошем. О булке, которую Аарон купил мне у реки. О том, как он улыбался. О том, как назвал меня «котёнок».
Я сидела, прижавшись к Аарону. Он не возражал — наверное, понимал, что мне страшно. От него пахло потом, пылью и чем-то едва уловимым — рыбой, его любимой жареной рыбой на палочке. Этот запах, как ни странно, меня успокаивал. Напоминал, что я не одна.
— Аарон, — прошептала я в темноту.
— А что, если у нас не получится? Если королева не станет слушать? Или если Грейвз убьёт нас раньше? Что тогда?
Он помолчал. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, несмотря ни на что.
— Тогда, по крайней мере, мы попытались, малышка. Это лучше, чем просто сидеть и ждать смерти. Или бежать, как крысы, и всю жизнь оглядываться. Я устал оглядываться, Мия. Устал прятаться. Устал бояться. Пора что-то менять. Даже если для этого придётся умереть.
— Ты говоришь так, будто тебе всё равно, жить или умереть.
— Мне не всё равно, — ответил он. — Я хочу жить. Но ещё больше я хочу, чтобы моя жизнь имела смысл. Чтобы смерть Юки была не напрасной. Чтобы такие, как ты, не рождались в грязи и не умирали на виселице. Если для этого нужно рискнуть головой — я рискну.
Я не нашлась что ответить. Он говорил правильные слова, красивые, как в тех сказках, что рассказывают богатым детям перед сном. Но внутри у меня всё сжималось от страха. Я не хотела умирать. Я очень хотела жить. Хотела снова сидеть на крыше, есть булку, смотреть на звёзды и чувствовать, что завтра настанет. Хотела ещё раз увидеть, как он улыбается. Хотела, чтобы он ещё раз назвал меня «котёнок». Много раз. Всегда.
Но ещё больше я хотела быть с ним. Даже если завтра уже не будет.
В коридоре послышались шаги. Я напряглась. Шаги приближались. Не тяжёлые, как у цепней на посту, а мягкие, крадущиеся. И их было несколько. Двое или трое. Аарон тоже услышал — я почувствовала, как напряглись его мышцы под моей щекой. Он медленно отстранился и встал, заслоняя меня собой.
Вспыхнул факел. Я зажмурилась от резкого света, а когда открыла глаза — увидела за решёткой троих. Я узнала одного: Крысиное Лицо, тот самый, что привёл Аарона. Ещё один — толстый, с грязными усами и маленькими свиными глазками. Третий — молодой, с пустыми, ничего не выражающими глазами, как у дохлой рыбины. Все трое были цепнями.
— Эй, Рэндзи, — протянул Крысиное Лицо, скалясь. — Мы тут подумали: чего это ты с кошечкой в одной клетке сидишь, а мы — нет? Непорядок. Несправедливо. Надо исправлять.
Аарон стоял, не двигаясь. Его спина была прямой, плечи расправлены, хотя я видела, как дрожат его руки — не от страха, от гнева.
— Убирайтесь, — сказал он тихо. — Пока я вас не покалечил.
Цепни переглянулись и расхохотались. Их смех эхом разнёсся по пустому коридору, отражаясь от каменных стен.
— Ой, какие мы грозные, — Крысиное Лицо утёр выступившую слезу. — Ты, ищейка, теперь никто. Арестован, разжалован. Грейвз лично приказал тебя не трогать до суда, но он не говорил, что мы не можем развлечься с твоей кошкой. А ты можешь посмотреть. Или поучаствовать, если захочешь... Мы не гордые.
Он начал отпирать решётку. Ключ заскрежетал в замке, и этот звук показался мне самым страшным в моей жизни. Я вжалась в стену, чувствуя, как холодный камень впивается в спину. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Я знала, что они хотят сделать. На улицах такое случалось очень часто — кицунэ ловили одиноких нэко, молодых, симпатичных, и потом их находили в канавах. Мёртвых, с пустыми глазами, в которых навсегда застыл ужас. Я слышала эти истории у костров в трущобах. Никогда не думала, что стану одной из них.
— Аарон, — прошептала я. Это был не крик о помощи — просто его имя. Единственное, за что я могла ухватиться в этой темноте...
Дверь распахнулась. Толстый цепень первым шагнул в камеру. Аарон бросился на него, но Крысиное Лицо перехватил его, схватил за плечи и вместе с молодым цепнем швырнул на пол. Аарон упал, ударившись головой о камень, и на мгновение замер, оглушённый. Молодой и Крысиное Лицо тут же навалились на него, прижимая к полу, заламывая руки. Толстый тем временем повернулся ко мне.
— Ну что, кисонька, — прохрипел он, обдавая меня запахом кислого пива. — Давай познакомимся поближе.
Я попыталась отползти назад, но позади была стена — дальше некуда. Он схватил меня за лодыжку и рванул на себя. Я закричала, забилась, пытаясь вырваться, но он был слишком сильным. Его грязные лапы сжимали мои ноги, поднимались выше. Я была в старой ворованной куртке, коротких шортах и чулках, которые едва держались на моих худых ногах. Неуклюжие ботинки, слишком большие для меня, слетели с ног, когда он рванул меня к себе.
— Не трогай её! — рявкнул Аарон где-то в стороне. Я слышала звуки ударов — глухие, тяжёлые, — и его сдавленный хрип. Его били, а он всё равно кричал. — Убери от неё свои грязные лапы!
Толстый не слушал. Он навалился на меня всем своим вонючим телом, прижимая к полу. Одна его рука держала мои запястья над головой, другая рванула вверх мою куртку, задирая её до груди и порвав при этом. Я почувствовала, как его толстые пальцы сжимают мою кожу, оставляя синяки. Его мерзкие губы впились в мой рот — влажные, слюнявые, с привкусом кислого пива. Меня затошнило. Я попыталась отвернуться, но он держал мою голову, не давая пошевелиться. Тогда я укусила его. Это единственное, что пришло мне в голову.
— Ах ты, пар-р-шивка, — выговорил он, отрываясь от моих губ.
После этого он с силой ударил меня по лицу. Из глаз у меня брызнули слёзы.
Его рука освободила мою грудь и направилась ниже, к шортам. Он начал расстёгивать их. Я почувствовала его руку между ног. Тогда я закричала — громко, отчаянно, вкладывая в этот крик весь свой ужас и всю свою ненависть. Его пальцы сжимали мою кожу, его колено раздвигало мои ноги. Я закрыла глаза и приготовилась к самому страшному.
Не один — несколько. Хруст костей, глухие удары, крики боли. Тяжесть исчезла с моего тела. Я открыла глаза и увидела, как Толстый летит в сторону, врезаясь в стену. Его рука висела под неестественным углом — сломана. Он выл, как раненый зверь.
Аарон стоял посреди камеры. Его лицо было разбито в кровь, один глаз заплыл, из носа текла алая струйка. Но он держался на ногах, и в его единственном открытом глазу горела такая ярость, что я невольно испугалась. Он не был похож на того усталого, печального лиса, что кормил меня булками у реки. Это был хищник. Опасный, раненый, загнанный в угол хищник, который будет драться до последнего.
Толстый попытался подняться с пола, но Аарон ударил его ногой в лицо — хруст, и здоровяк отключился. Крысиное лицо бросился на Аарона сзади, но получил локтем в горло и рухнул, хрипя и хватаясь за шею. Молодой цепень, тот, что с пустыми глазами, попятился к выходу, выставив перед собой дрожащие руки.
— Т-ты... ты ответишь за это, Аарон Рэндзи... Грейвз с тебя шкуру спустит...
— Пусть попробует, — прохрипел Аарон, шагнув к нему. — А теперь убирайся. И забери своих друзей. Если кто-то из вас ещё раз подойдёт к этой камере, я сломаю вам не только руки. Я сломаю вам шеи. Мне терять нечего.
Молодой, дрожа, выволок своих подельников за дверь. Решётка захлопнулась. Шаги затихли в конце коридора.
Аарон постоял ещё мгновение, покачиваясь, а потом его ноги подкосились. Он рухнул на колени, упёрся ладонями в грязный пол и тяжело, надсадно задышал. Его плечи дрожали. Я видела, как с его разбитых костяшек капает кровь — не только его, но и тех цепней.
Я сидела, прижимаясь к стене, всё ещё не в силах пошевелиться. Моя куртка была порвана, на груди горели синяки, губы саднили от мерзких поцелуев. Ботинки валялись в углу, потерянные в борьбе. Меня трясло. Крупной, неконтролируемой дрожью. Слёзы текли по щекам, но я не замечала их.
Аарон поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах — том, что ещё мог видеть, — была не ярость. Боль. Вина. Отчаяние.
— Прости, — прохрипел он. — Прости, что не успел раньше. Прости, что они тебя... Прости.
Я не ответила. Просто смотрела на него и плакала. А потом, сама не зная как, оказалась рядом с ним. Обхватила его руками, прижалась к его груди, чувствуя, как колотится его сердце — быстро, сбивчиво. Он вздрогнул от боли, но не отстранился. Его руки легли на мою спину, осторожно, почти невесомо, будто я была хрустальной и могла разбиться от одного неверного движения.
— Я здесь, — прошептала я сквозь слёзы. — Я здесь, Аарон. Ты спас меня. Снова. Ты всегда меня спасаешь.
— Я должен был... — он закашлялся, сплюнул кровь. — Я должен был уложить их раньше. Я не должен был позволить им даже прикоснуться к тебе. Я... я слабак. Старый, бесполезный лис...
— Ты не слабак, — я замотала головой, уткнувшись лицом в его плечо. — Ты самый сильный из всех, кого я знаю. Ты спас меня. Ты всегда меня спасаешь.
Он не ответил. Просто держал меня, и его руки дрожали — от боли, от усталости, от всего, что случилось. Мы сидели так долго, в темноте, окровавленные, избитые, но живые. И впервые за эту бесконечную ночь я почувствовала, что, возможно, у нас есть шанс. Маленький, крошечный, но есть.
На следующее утро — или мне показалось, что утро, потому что в яме время не имело значения, — Аарон рассказал мне свой план.
Он выглядел ужасно. Его лицо превратилось в сплошной синяк, один глаз полностью заплыл, губа была рассечена в двух местах. Дышал он с трудом — видимо, сломали ребро, когда били ногами по корпусу. Но его зелёный глаз, тот, что ещё мог открываться, смотрел ясно и твёрдо. Он не был сломлен. Он всё ещё верил.
— У меня есть должник, — сказал он, когда мы съели утреннюю баланду (я помогла ему, потому что у него дрожали руки). — Старый писец из королевской канцелярии. Его зовут Таро, он нэко. Когда-то я спас его сына от виселицы — парень украл кошелёк по глупости, первый раз, испугался, убежал. Я нашёл его раньше полицейских, замял дело. Писец мне обязан. Я могу передать ему весточку, а он — организовать прошение на имя королевы.
— Прошение? — я нахмурилась. — Разве королева читает все прошения? Ей, наверное, каждый день приносят сотни бумажек. «Ваше Величество, помогите, у меня корова сдохла». «Ваше Величество, сосед забор передвинул». Она что, каждую читает?
— Нет, конечно, — Аарон слабо улыбнулся разбитыми губами. — Но у Таро есть доступ к её личному секретарю. Старая дружба, ещё с довоенных времён. Если повезёт, прошение попадёт в нужные руки. А если повезёт ещё больше — Химари заинтересуется. Она любит... необычные дела. Дела, которые пахнут гнилью в её собственном городе. Она не дура, Мия. Она понимает, что идеального порядка не бывает. Но она также понимает, что если гниль не вычищать, то она разъест всё.
— И что мы напишем в этом прошении? «Дорогая королева, нас посадили в яму ни за что, спасите-помогите, а ещё ваш капитан — садист и убийца»?
— Примерно, — Аарон снова улыбнулся, и от этой улыбки у меня внутри потеплело, несмотря на весь ужас вокруг. — Только с фактами. Я расскажу о Грейвзе. О том, как он использует закон для убийств нэко. О том, что творится на улицах — избиения, убийства, насилие, которое покрывается властью. О том, что жестокие законы, которые должны были сохранить мир после войны, стали инструментом угнетения в руках убийцы в погонах. Я расскажу о тебе — сироте, которая ворует, чтобы не умереть с голоду. О Когте, старом рыбаке, которого избили на мосту просто за то, что он нэко. О десятках других, чьих имён я даже не знаю, но чьи лица вижу каждую ночь во сне. Если Химари узнает правду, она не сможет игнорировать. Она слишком умна, чтобы позволить своему городу гнить изнутри. Она поймёт, что если не остановить Грейвза сейчас, завтра будет поздно. Завтра нэко начнут бунтовать, и тогда — новая война. А она больше всего на свете боится новой войны.
— Ты так веришь в неё, — сказала я. — А если она просто прикажет нас казнить, чтобы не поднимать шума? Скажет: «Эти двое — преступники, вор и пособник, они лгут, чтобы спасти свои шкуры». И всё. Конец.
— Тогда мы умрём, зная, что попытались, — ответил он. — Это лучше, чем трусливо спасать только свою шкуру, как крысы. Или умереть на виселице по приговору Грейвза, даже не попытавшись докричаться до правды.
Я не нашлась что возразить. Он был прав. В яме мы уже были мертвецами — просто с отсрочкой. А так — хотя бы шанс. Крошечный, как искра в мокрой соломе, но шанс.
— Хорошо, — сказала я. — Давай попробуем. Но как ты передашь весточку? Мы же за решёткой. Ты едва можешь пошевелиться, не то что подкупить стражу.
Аарон хитро прищурился своим единственным открытым глазом.
— У меня есть свои способы. Помнишь, я говорил, что устрою тебе побег? Это не пустые слова. Здесь, в яме, есть люди, которые мне должны. Не все полицейские — гнилые. Есть те, кто служит за деньги, но не потерял совесть. Или боится меня больше, чем Грейвза. Один из них вынесет моё письмо.
— А если он предаст? Сдаст письмо Грейвзу, и нас казнят ещё до суда?
— Не предаст, — Аарон посмотрел на меня серьёзно. — Я знаю, где живёт его мать. И он знает, что я знаю.
Я не стала спрашивать, что это значит. Иногда лучше не знать. На улицах я усвоила: меньше знаешь — крепче спишь. И дольше живёшь.
Письмо Аарон писал на клочке бумаги, который чудом сохранился в его кармане — мятом, грязном, но ещё годном. Огрызком уголька, найденным в углу камеры, он выводил мелкие, аккуратные буквы. Я смотрела, как его разбитые пальцы сжимают уголёк, как он морщится от боли при каждом движении, но не останавливается. Он писал долго, иногда замирая, подбирая слова. Я не спрашивала, что именно он пишет. Это было не моё дело. Моё дело — верить ему.
Ночью пришёл цепень. Не тот, что вчера — другой. Старый, седоусый кицунэ с усталыми глазами и шрамом через всю щёку. Он не смотрел на меня — только на Аарона. Они обменялись парой тихих слов, и Аарон передал ему свёрнутый клочок бумаги. Цепень сунул его за пазуху и ушёл, не сказав больше ни слова. Его шаги были тяжёлыми, шаркающими — походка человека, который давно устал от всего.
— Это он? — спросила я, когда шаги затихли.
— Да, — ответил Аарон. — Его зовут Хироши. Он служит здесь уже очень много лет. Видел и войну, и мир, и всё, что между ними. Он не любит Грейвза. И он помнит, что я когда-то спас его дочь от тюрьмы. Она украла лекарство для больной матери. Грейвз хотел повесить её, но я доказал, что это была крайняя необходимость. Хироши мне обязан. Он не предаст.
— Не узнает. Хироши осторожен. И у него свои счёты с капитаном.
Я кивнула. Мне оставалось только верить. Больше ничего.
Дни потянулись, как вязкая смола. Письмо ушло, и теперь мы могли только ждать.
В яме время измерялось не часами, а кормёжками. Дважды в день приносили баланду — мутную жижу с кусками непонятного происхождения. Иногда в ней попадались кости, иногда — что-то, похожее на овощи, но такое разваренное, что невозможно было определить, что это. Я ела через силу, Аарон — тоже. Он говорил, что нужно поддерживать силы. Я кивала, хотя внутри всё сжималось от страха, что силы нам не понадобятся. Что ответа не будет. Что нас просто забудут в этой дыре, и мы умрём здесь — медленно, от голода, холода и отчаяния.
Раны Аарона заживали медленно. Ведь мы не имели доступа к солнцу. У нас не было и лекарств, только вода из кружки, которую приносили с баландой. Я промывала его ссадины, стараясь не делать больно. Он терпел, стиснув зубы, и только иногда шипел, когда я задевала особенно чувствительное место. Синяки на его лице из чёрных стали жёлто-зелёными, глаз постепенно открывался. Ребро, кажется, срасталось — по крайней мере, дышать ему стало легче.
Мои синяки тоже болели. На бёдрах, где Толстый сжимал мою кожу, расплылись уродливые фиолетовые пятна. Губы саднили, потрескавшиеся от его мерзких поцелуев. Но я старалась не думать об этом. Старалась не вспоминать его руки на своём теле, его слюнявый рот, его колено, раздвигающее мои ноги. Каждый раз, когда воспоминания накатывали, меня начинало трясти. Я зажмуривалась и считала до ста. Или повторяла про себя слова Аарона: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Это немного помогало. Совсем чуть-чуть.
По ночам я просыпалась от собственного крика. Мне снился Толстый — он снова наваливался на меня, снова шарил руками, снова впивался в мои губы. Я просыпалась в холодном поту, и Аарон всегда был рядом. Он не спал — просто сидел, прислонившись к стене, и смотрел в темноту. Когда я начинала дрожать, он клал ладонь на мою голову и гладил, молча, не задавая вопросов. Его прикосновения были единственным, что удерживало меня от безумия.
Однажды ночью, после очередного кошмара, я спросила:
— Аарон, а почему ты не боишься?
Он долго молчал. Потом ответил:
— Я боюсь, котёнок. Очень боюсь. Каждую минуту. Я боюсь, что письмо не дойдёт. Боюсь, что Химари не станет читать. Боюсь, что Грейвз узнает и убьёт нас раньше суда. Боюсь, что даже если мы выйдем отсюда, ничего не изменится. Что всё это было зря. — Он замолчал, глядя в темноту. — Но я научился жить со страхом. Когда Юки увели, я стоял в толпе и ничего не мог сделать. Я боялся даже крикнуть. Даже заплакать боялся — думал, полицейские заметят и заберут меня тоже. С тех пор я поклялся себе: больше никогда не позволю страху управлять мной. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Лучше попытаться и проиграть, чем не пытаться вовсе.
Я запомнила эти слова. Они врезались в память, как клеймо. «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Я повторяла их про себя, когда страх становился невыносимым. Когда воспоминания о Толстом накатывали с новой силой. Когда хотелось просто закрыть глаза и никогда не просыпаться.
Дни шли, а ответа всё не было. Мы говорили. В темноте, при тусклом свете лампы, слова текли легче, чем при свете дня. Может, потому что темнота скрывала наши лица, и не нужно было притворяться сильными.
Аарон рассказывал о своей службе в полиции. О том, как поначалу верил, что сможет изменить систему изнутри. Как ловил настоящих преступников — убийц, насильников, воров, которые грабили бедняков. Как гордился, что носит значок детектива. А потом начал замечать, что одних сажают, а других — нет. Что нэко вешают за кражу булки, а лисы отделываются штрафом за насилие. Что Грейвз закрывает глаза на преступления одних и с особым рвением преследует других. Что справедливость — это всего лишь слово, которое ничего не значит.
— И ты не ушёл? — спросила я. — Почему? Зачем оставаться там, где всё гнилое?
— Потому что если уйти, станет ещё хуже, — ответил он. — Пока я там, я могу хоть что-то менять. Замять дело, как с сыном Таро. Отпустить мелкого воришку, который украл от голода. Прикрыть нэко, на которого напали лисы. Капля в море, но капля за каплей... Может, когда-нибудь море станет чище.
Я не ответила. Мне хотелось верить, что он прав. Что капли имеют значение. Что мы не просто пыль под ногами сильных мира сего.г
Я рассказывала ему о своей жизни. О матери, которую почти не помнила. О Ржавой, старой щипачке, которая научила меня воровать и которая умерла на виселице. О холодных ночах на складе у реки. О том, как я мечтала когда-нибудь накопить денег и уехать из Норы — куда-нибудь, где нет цепней, нет лис, которые смотрят на тебя как на грязь, нет голода и страха. О том, как эта мечта становилась всё более призрачной с каждым годом.
— А теперь? — спросил он. — Ты всё ещё хочешь уехать?
— Не знаю. Раньше я хотела убежать от всего. Спрятаться, забиться в нору и никогда не вылезать. А теперь... теперь я хочу, чтобы здесь стало лучше. Чтобы такие, как я, не рождались в грязи и не умирали на виселице. Как ты сказал.
Он улыбнулся в темноте — я не видела, но почувствовала это.
— Я просто устала бояться, — ответила я. — Как ты.
На седьмой день — или мне показалось, что седьмой, потому что я считала кормёжки, — вернулся Хироши. Он просунул между прутьями свёрток и, не говоря ни слова, ушёл. Его шаги были такими же тяжёлыми, шаркающими, как и в прошлый раз. Но мне показалось, что в его глазах, когда он мельком взглянул на Аарона, было что-то похожее на надежду.
Аарон развернул тряпицу дрожащими пальцами. Внутри была краюха хлеба, кусок сыра и маленький клочок бумаги. Хлеб был чёрствым, сыр — сухим, но для нас это был пир. Аарон разломил хлеб пополам, протянул мне половину. Я взяла, чувствуя, как слюна наполняет рот. Мы ели молча, не сводя глаз с клочка бумаги. Сначала — еда. Потом — новости. Так мы молча договорились.
Наконец, прожевав последний кусок, Аарон развернул записку. Он пробежался глазами по строчкам, и я увидела, как его губы растягиваются в улыбке — той самой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
— Ну?! Что там?! — не выдержала я.
— Прошение дошло. Таро передал его секретарю королевы. Секретарь заинтересовался. Дело передано на рассмотрение в королевский суд.
— Это наш шанс, котёнок. Настоящий шанс. Сама Химари прочитала. Она назначила слушание. Через три дня.
Три дня. У меня перехватило дыхание. Три дня — и всё решится. Или мы выйдем отсюда свободными, с надеждой на что-то большее, или... Я не хотела думать о «или».
— Три дня, — повторила я. — Это мало. Или много?
— Достаточно, чтобы подготовиться, — Аарон сжал мою ладонь. Его пальцы были тёплыми, несмотря на холод ямы. — Мы справимся, Мия. Мы расскажем правду. И будь что будет.
Я кивнула, хотя внутри всё дрожало. Страх никуда не ушёл. Он просто затаился, как зверь в углу, ожидая своего часа. Но рядом с Аароном он становился тише. Совсем чуть-чуть. Но всё же.
Ночь перед судом была самой долгой.
Мы сидели в темноте, и я чувствовала, как страх сжимает горло ледяными пальцами. Завтра всё решится. Завтра мы либо выйдем отсюда свободными, либо... Я всё-таки не могла не думать о «либо». О виселице на площади. О толпе, которая будет глазеть, как дёргаются мои ноги. О Грейвзе, который будет стоять в первом ряду и улыбаться.
— А если завтра нас... если всё пойдёт плохо... я хочу, чтобы ты знал. — Я запнулась. Слова застревали в горле, острые, как рыбьи кости. Но я заставила себя продолжить. — Ты самый лучший человек, которого я встречала. И я... я рада, что встретила тебя. Даже если это конец. Даже если завтра нас не станет. Спасибо тебе. За булки. За то, что спас меня. За то, что верил в меня...
Он долго молчал. Я слышала только его дыхание — ровное, спокойное, как всегда. Потом почувствовала, как его ладонь легла на мою голову. Тёплая, тяжёлая, родная. Он стал гладить меня по голове.
— Я тоже рад, котёнок, что встретил тебя. Ты напомнила мне, ради чего стоит жить. Ради чего стоит бороться. Ты вернула мне надежду, когда я уже почти её потерял. Спасибо тебе за это, Мия.
Я не ответила. Просто прижалась к его плечу и закрыла глаза. От него пахло кровью, потом, но ещё и чем-то родным. Домом. У меня никогда не было дома, но, наверное, он пах бы именно так...
Где-то далеко, в своём дворце, королева Химари, наверное, тоже не спала. Смотрела в окно на мост, соединяющий два берега, и не знала, что внизу, в грязной яме, двое её подданных ждут её суда. Ждут чуда...