Под угрозой сытое благополучие
Это сборник рассказов авторства тгк: солянку будешь?, в котором вы сможете найти истории о людях, жизнях, судьбах и не только, больше похожие на сказки, однако имеющие под собой реалистичную опору
Лес в тишине
— Ребёнок, стоящий своей матери!
— Конечно! Кто пьет, тому счастья не видать!
— Угробила дитё, а сейчас плачет.
Слава Богу, он не мог слышать этого дерзкого щебетания соседок, да бабушек, либо их смеси в одном лице. Не мог осознать, как несправедливо порицают его, ни разу не бравшую и капли алкоголя в рот, неповинную в болезни сына, мать. Не мог понять, бродят ли жалость и обвинение где-то неподалеку друг от друга, и отчего, зачастую, жалея одного осуждают другого. Не мог проводить долгие часы за думами, почему же люди так непримиримы к «отличающимся», ведь мало кто осмелится написать это слово на бумаге и поднести к глазам глухого, с намеками «вот ты, ты таков!». За то он был способен видеть. Не уши, но именно глаза научились слышать всё то, о чём талдычили кругом. В печальных взглядах приласкавшей его матери, в её тихих слезах, украдкой спадавших по щекам, в её мнимой дрожащей улыбке он слышал неприветливый тон всех этих соседушек, бабушек (или соседушек-бабушек). В откровенно дерзком и злобном шевелении губ ребят со двора он впервые почувствовал, как звучит «пора убираться!» и «не стоит связываться!». В по-ученически старательных, однако не лишённых нежности и душевности касаниях старшей сестры по клавишам фортепиано – прелесть музыки; и в её же харизматичных приплясываниях с наушниками темными вечерами, (пока он делал вид, что спит), – веселость и некую «лекарственность» песен. Только в отражении зеркала звук отсутствовал. В такие минуты перед глухим представал маленький человечек, способный видеть, и только... у которого уши «не были ушами», в понимании дворовых мальчишек. И мальчонка часами рассматривал эти свои «не такие» уши, пытаясь понять, что же с ними не так, заставляя огромные глаза представить ему их звук. После таких часов ужасно болела голова...
Только в лесу можно было оставить гнусные мысли. Глухой не ведал шумят ли листья, когда пинаешь их ногой, стучат ли зубами резвые белки, когда грызут орешки, и обладают ли голосами эти чудные создания – птицы. В лесу его глаза видели, и только! Не нужно было напрягать их, что расслышать, что же там произносят его странные уши, что не произносят чужие нормальные. Среди гущи деревьев, кустарников, да трав, среди душистых ароматов он чувствовал себя таким же, как дворовые мальчишки, как мама, как сестра, как соседки, как бабушки, как все! Здесь никто не плакал, не шевелил губами, не танцевал, не болтал, не играл на пианино... Да и расплывчатое отражение в озере будто и не должно было обладать каким-то звуком, в отличие от зеркала. В лесу всё принадлежало и соответствовало его немым ушам. Тихое созерцало тишь. Могучий дуб томно разбрасывался желудями, затмив небо земле, а землю небу. Крепкие толстые ветви без всякого хруста, лишь легонько покачиваясь, предоставляли уютнейшее местечко для любования облаками, без плеска растекавшихся, подобно неким водопадам замедленного течения. Обыкновенно, усевшись поудобнее, глухой устремлял взгляд вперед: в тихую лесную даль, или поднимал к небу, такому же далёкому, провожая к озеру диких уток. Не желая ничего слышать. Но в тот летний день, всё в лесу казалось еще более неразговорчивым. Даже облака замерли средь голубых просторов. Дубовые листочки не дрожали на ветру, а лишь осыпали светлую мальчишечью макушку блеском лучей, да щекотали кончиками шею. Лебеди уснули в камышах. И только одна фигура продолжала двигаться, где-то там, в непроглядной чаще. Поначалу она казалась неприметной тоненькой осинкой. Потом выделилась из деревьев. Наконец перед глухим вырос темноволосый мальчонка, уставившийся на него своими зелененькими глазками. Почему-то он не шевелил губами, как дворовые мальчуганы, ни по злому, ни по печальному, никак. И взгляд его был каким-то другим, особенным. Не откровенным, а любопытным и оттого милым. Глухому становилось комфортно сидеть здесь, рядом с ним, напротив его широко раскрытых медово-зеленоватых глаз. Точно такие же он видел в зеркале: яркие, вечно искрящиеся, наполненные удивлением и интересом и медово-зеленые. Дабы не позволить приглянувшемуся незнакомцу разочаровать его какими-нибудь дерзкими мальчуганскими выкидками, глухой потянулся поскорее показать на свои не такие уши. Как вдруг тот стал производить знакомые плавные, при этом четкие и резкие движения. «Я глух», - кричали пальцы незнакомого мальчишки.
Если наш болезненный герой жил на улице Ленина, то в соседнем селе, впрочем, на той же самой улице, жил «здоровый». Точнее... он слышал раньше и мать, и бабушку, слышал, как умеют дразниться мальчишки, как поют сестры... Знал, как звучит собственный голос, и в один момент всё оборвалось. Перестал. Замолчал. К сожалению, или к счастью, но причины расслышать уже не получилось, и суровая тайна так и засела в его головушке. Всё же он знал, почему мать плачет украдкой; почему пора уходить со двора, когда его занимают «те самые»; почему сестра танцует темными одинокими вечерами. Осознавал и, что не так с его «ушами». Понимал слово «отличающийся». Нет, самое печальное заключалось в другом... он не мог видеть. Ибо уже слышал всё это раньше, в прошлом... И если «обычные» глухие делались немыми сразу, комплектом, то ему пришлось навсегда отречься от разговоров. Он не пытался представить, как выглядит звук ушей, он мечтал забыть звук собственного голоса. Говорить было больно.
И только в лесу можно было оставить гнусные мысли. Здесь никто никогда не говорил. Не обязательно было вспоминать шорох листьев, пение птиц, звонкие удары об дерево белок, да дятлов. В лесу достаточно скромного любования в тишине. Ненароком, хороня в сырую землю свой голос, мальчишка растворялся в этих листьях, траве, игривых лучиках, пытающихся добраться до него сквозь деревья, и будто бы к нему возвращался слух. Вот лежит на этой самой сырой земле и слышит: как шелестит ветер, как щебечет полевой воробушек, как шуршит заплутавший ёжик, как падают жёлуди... Однако, очнувшись, он не пускался в причитания: «О Боже! Верни мне то, что утрачено!», – а сверкая искрящимися от счастья, широко раскрытыми, светлыми глазёнками, улыбался: «О, Боже, спасибо!»
Две улицы Ленина разных сёл смыкались в том лесу. Два глухих человека с разной историей сидели на ветке могучего раскидистого дуба среди душистых листков и цветов, раскрыв зеленые глаза, отражающие ласковые солнечные лучи. Оказалось, нет... Не обязательно было иметь уши, чтоб слышать, как радуются птицы, как радуется мир.
Окоченелый снеговичок
Его слепили какие-то полудикие ребятишки. Потому и он оказался таким диким. Ни каноничной серебристой шапки-ведра у него не было, ни шарфа, ни трёх дополнительных угольков, взамен пуговиц на статном белом жилете, только разной формы глазки, кривой ротик, да нос-морковка, который уже покрылся тонким слоем инея, из-за чего ярко-оранжевый морковный сменился грязно-сероватым. Каждый прохожий старался обойти его, именуя почему-то не снеговиком, а чудищем. Зато дикари создатели всегда были рядом, и на душе у него было тепло. Ему нравилось наблюдать, как творцы кидались в друг дружку слепленными из снега комочками, горланили песни, пугали заблудших в тот двор первоклассников, оттого кривая угольная улыбка расплывалась по всей голове. День сменялся ночью. Клонило в дрему. Уставшие мальчишки гладили своё творение по лысой макушке, приговаривая: «Надо бы завтра венику принести. У бабки Гали старых кучу!» «Да, - вторил ему браток, - сопрем даже не заметит! Не на выброс же веников. Для моды!». И, похлопав слепленного друга по покатому плечу, расходились. А снеговичок с каждым разом всё больше и больше осознавал одну снеговью истину: не нужно никаких шарфов, никаких ведер, чтобы согреться. Другие снеговики имеют нужду в этих популярных вещицах, потому что у них нет таких полудиких ребятишек с любящим сердцем.
Одним солнечным утром, щеки у прохожих по-особенному раскраснелись. Поначалу снеговик думал, что им всем стыдно и готов был от всей души их простить: пройдет какая-нибудь женщина, прижмет к щекам полы шарфа, закутает в них руки, снеговичок ей кланяется, мол, ничего страшного, с кем не бывает, хорошего дня, а женщина шарахнется, взвизгнет, да ускачет козлиной прытью в городскую даль. Тогда он понял, что дело не в стыде. Решил дождаться мальчишек и поглядеть: краснущие ли у них щеки, да спросить отчего. Дикари всё всегда знают, что на улице происходит. Это они сами ему рассказали. Прошел день, другой, а создатели запропастились куда-то. Откуда снеговичку было знать, что свезли их в старенькое зданьице с обшарпанными стенами, именуемое интернатом? А он всё ждал и ждал... И начал он потихоньку сам понимать, отчего у прохожих такие щеки красные: в дрожь кинуло бедного, злобно защекотал иней нос, без всякой ласки окрашивал щеки мороз, сначала красным, затем зеленым, потом синим... оледенела голова, потом ручки, ножки, а вскоре и сердце окоченелого снеговичка. Замерзла любовь дикарей. Надулся окоченелый снеговичок, угольки-губки от холода отпали совсем, обрекая беднягу на вечное молчание. Недвижный остался, не кланяется больше, злостных названий в свой адрес не слышит. Только одно воспоминание крутилось в голове окоченелого снеговичка: рассказ мальчишек о славном городе Санкт-Петербурге, где тоже стоят статуи-львы и смотрят на прохожих. Ледышка, заменившая сердце, окончательно упала в пятки – настолько жалко стало окоченелому снеговичку бедных львов, которым, как и ему, приходится стоять брошенными, одинокими, да на людей глядеть и ждать, пока кто-нибудь из них вновь полюбит их.
Прошли новогодние праздники мимо окоченелого снеговичка. Краснощеких прохожих сменили потешные колядующие. Запах тайны царил в городском воздухе. Девчонки разбрелись по домам, припасая карты, серьги, зеркала, свечки... А окоченелый снеговичок слеп, различая только тусклое очертание чего-то светлого на небе, отражающееся от его белоснежного жилета. Вдруг что-то мощное пришлось окоченелому снеговичку прямо по ледяной, серо-синей щеке. Окоченелый снеговичок весь так и вздрогнул: к шарикам-рукам прилило щиплющее тепло. «Меня хотят сломать», - задрожал бедняга. Но вместо добивающих ударов, раздалось ласковое: «Прости...» Заплывшими угольками окоченелый снеговичок разглядел серую фигуру с огромным массивным мешком. Она расположилась в сугробе, и тоже вся дрожала от холода. «Убирайся отсюда, бомжара!» - визжала вслед этой фигуре какая-то низкорослая женщина. «Детишкам... детишкам конфеты собираю,» - слабым, стонущим голосом бормотала фигура. «Детишкам...» - окоченелый снеговичок вспомнил своих диких маленьких создателей. Человеческий взгляд пересекся со снежным; это был мужчина среднего роста, с бородкой, лысиной на макушке, но что выделялось из его грозного образа так это по-доброму светящиеся глаза. «Детишки...» - прошептал он, вглядываясь в очертания окоченелого снеговика, резко вскочил, да понёсся, только пятки сверкают! Окоченелый снеговичок вздохнул: даже грозный мужчина боится... Вдруг, из неоткуда на улицу выбежала целая орава ребятишек. Тот самый мужик подтаскивал и подгонял их, как диких коз к снеговичку: «Вот! Любимые мои, твёрдый, стойкий, нерушимый снеговик, чтоб каждый мог поиграть: специально поставлен. Будем приезжать сюда,» - запыхавшимся голосом прикрикивал он. Впервые чужой человек назвал окоченелого снеговичка не чудищем... А мужичок продолжал, обращаясь к окоченелому снеговичку, будто чувствуя, что тот всё понимает: «Я то завхоз ихний, а они детки бездомные, дикие. Мне то помочь нечем. Решил их за пределы интерната вывести... покормить сладким. Ну не судьба, есть же и боле значимые объекты», - мужичок задумчиво шаркал ножкой и казался таким крохотным, будто он сам маленький ребенок, и в тоже время для окоченелого снеговичка он предстал самим Дедом Морозом, пусть и маленьким. Дети были дикими. Дикими, как создатели окоченелого снеговичка. Хотя может теперь он уже не окоченелый?..
А тем сияющим очертанием на небе оказалась полярная звезда – Вифлеемская, ангел, доведший когда-то волхвов, а сегодня доведший до окоченелого снеговичка своего спасителя.
Жизнь, вечность и слова прощения
-Иди сюда! Скорее! – звенел отцовский голос в нашем узком коридоре. Уже тогда я заподозрил неладное. Казалось, даже воздух плакал, не вынося всей той суеты, что сгрудилась в нём. Всё же я вошел в комнату с улыбкой и детским наивным светом в глазах. Что с меня взять - мне было ровно пять лет. Я подошел к маме, заглянул в ее холодные, уставшие глаза, стал кривляться, вспоминать самые забавные случаи из детского сада, перебирать все анекдоты, которые вычитал из детского журнальчика, в надежде рассмешить её. Кроткая, теплая улыбка проскользнула на ее лице, а мои глаза загорелись еще ярче.
- Прости меня, мам, - начал я по просьбе отца. В ответ мама лишь ласково, но очень-очень медлительно кивнула головой и едва шевеля губами прошептала: «И ты меня, люблю тебя». Я радовался, считая, что доставляю маме удовольствие. Как вдруг с моих губ сорвалось - Мы будем смотреть завтра «Мадагаскар», как и вчера?
- Бу... - сипло прошептала она. Не в силах выговорить последние буквы смутилась и снова лишь кивнула.
Это был самый дрожащий, самый томный кивок, который мне удалось увидеть за недолгую жизнь. Я даже не знал, что обычные движения головы могут так отличаться друг от друга.
- Отлично! Ой, тогда я сейчас покажу тебе свои игрушки! Новые! – тут я призадумался, – Хотя и старые тоже.
И я умчался в комнату. Все, на удивление, были довольны моей идеей. Отчего же?.. Отец суетился, то и дело прося у мамы прощения, а я сидел в детской, в спешке ища среди груды игрушечных собак любимую курчавую Машу. Резко, в один миг, суета смолкла. Даже моя неопытная душа почувствовала будто что-то оборвалось, будто спешить уже некуда было. Я, спотыкаясь, пробрался сквозь полчища валяющихся собак, зайцев, котят да жирафов к заветной двери, за которой скрывалась мама, как вдруг передо мной выросла бабушка.
- Не иди, - дрожащим голосом пробормотала она, - мама умерла.
Тогда взгляд пронзили темно-фиолетовые, черные оттенки бабушкиного костюма. К горлу подступил ком, но будто сильно больно мне не стало. «А как же игрушки...» - я знал: смерти нет, мама останется со мной на вечность. Просто теперь она звездочка на небе! Берегущая мой покой ночью, освещающая путь заблудшим странником или может согревающая зимой отбившихся от стада лошадок?.. Нет, мама успеет всё сразу.
И вот опять... те же события развернулись передо мной, только во сне. А кажется, будто они реальнее реального. Вот слух прорезал коридорный звон отцовского голоса: «Иди сюда! Скорее!». Он выглядел таким отчаянным, будто сейчас что-то невероятное ускользнет прям из его рук. Он старался сжать это «что-то» крепко, в надежде не позволить свершиться горю, или, на крайний случай, уйти вместе с ней. Тем невероятным была мама. Будучи взрослым, я осознавал для чего меня позвали и к чему вся эта спешка, сгустившаяся в воздухе. Я заглянул в её холодные от усталости и боли глаза... И тут вспомнил, как нагрубил года три назад за какую-то мелочь. Хотел извиниться, но повёлся на её добродушный взгляд на следующее утро, так ничего и не сказав. Вспомнил как истерил маленьким в магазине, как нагло спорил, когда она была права. Одним вечером я разошелся настолько, что испортил ей отдых глупыми приставаниями, просьбами, криками включить телевизор. Я смотрел на себя и видел дикого зверя, поломавшего укромный шалаш, искусавшего одежду и продолжающего нервно нарезать круги около той прекрасной, терпеливой женщины. А потом, всё в том же сне, раздались разрезающие сердце слова бабушки: «Она заболела после твоего рождения...» Нет, не думаю, что та хотела задеть меня и всё же... Зачем же я родился? чтобы умер близкий мне человек? Почему гибну и страдаю не я, а убиваю ее?..
«Мам...» – шепнул я. О, это был не шёпот, нет... Не хотел я шептать, – крикнуть! чтобы весь мир знал: мне стыдно! я люблю свою маму! Но будто бы голос покинул меня и удалось выдавить лишь опустошающее «мам», сдавившее горло так, что невыносимо захотелось кашлять. Эта женщина в тайне должна была ненавидеть меня. Но её последние: «Прости, люблю тебя», - не оказались ожидаемым упрёком. Напротив, я понял, что прощён ею... и всё же что-то продолжало корёжить душу. Я не заслуживал слов прощения, ее последних слов...
Родители всегда говорили о смерти, а я не верил. Нет смерти. Нет той кромешной бездушной тьмы, о которой так упорно рассуждает человечество. Я точно знаю это. Она же до сих пор со мной: моя мама...вечна. Её теплые слова прощения, вырвавшиеся с последним вздохом отпечатались на моих щеках родимым пятном. Всё же мне до сих пор стыдно за каждый каприз, за каждый топ ногой, нервный хлопок рукой... Сломленный голос во сне вылился в реальное:
-Мама, ты гордишься мной? Гордись, пожалуйста. Прости, пожалуйста... не оставь...
Смерти нет – она не отойдет от меня, не оставит. Как и я сам не отпущу ее, не дам расплыться в моей памяти. Я сам умру, храня в душе всего два слова: «прости, люблю» - а любовью обрекаются на вечность. Любовь вечна. Мать – вечность.
Внезапная поездка
«Стук колес и плавное покачивание на стрелках понемногу стали успокаивать, но досада, как заноза, никак не хотела отпускать. Только-только сняли карантин, а главред уже отправил в командировку: «Дескать, напиши «колонку» о том, как провинция пережила эту проклятую «Корону». Ткнул наугад пальцем в карту области, и вот теперь полупустой вагон тащит меня в какую-то тьму тараканью – поселок городского типа Б-ч. Да и дочка перед отъездом озадачила. Им в школе задали написать сочинение «Для чего живет человек?». Ни больше, ни меньше! Она ко мне: «Папа, как ты думаешь?». И теперь я никак не мог понять, что вызвало у меня раздражение: то ли внезапная поездка, то ли неумение толком ответить на вопрос… И правда, для чего я живу? Работа, дочка, жена!? С этим и заснул под перестук колес...
Зябким утром встретил меня пустой перрон. Уходящий поезд попрощался протяжным гудком. Так, куда теперь? Для начала неплохо бы позавтракать. Усталая от ночной смены пожилая женщина в форме – дежурный по вокзалу махнула рукой: «Прямо по улице, тут недалеко, магазинчик – там и перекусите».
Солнце выглянуло из-за горизонта. Магазинчик нашелся легко. Несмотря на раннее утро, скрипучая дверь его то и дело распахивалась, с громким стуком ударяясь о стену. Из посетителей были старушки, да ребятишки, которым свежая булочка дороже пары минут первого урока. Девушка-продавец в белом переднике улыбалась всем одинаково дружелюбно, старалась отдать желаемое быстро и аккуратно.
– Здравствуйте, тетя Маня! – вторя дверному звоночку, зазвенел детский голосок, – Мне, пожалуйста, слойку с вишней и… – глазки забегали по полкам, – и леденец!
«Тетя Маня» запорхала возле прилавка и поднесла к детским рукам теплую слойку и большущий яркий леденец. Мальчишка гордо принял покупку, осмотрелся по сторонам, в надежде увидеть знакомых, чтобы похвастаться «уловом». Но позади стояла только старенькая, добренькая Вера Петровна, да строгая баба Наташа. Немного разочарованно он засунул леденец в карман, и, привстав на цыпочки, полушепотом обратился к продавщице:
– Теть Мань, мне сегодня мама только на обед дала, можно я позже расплачусь?
Девушка, слегка улыбнувшись, взглянула на покупателя, достала из-под прилавка новую конторскую тетрадь и на первой странице аккуратно записала: «Костя Маркин: слойка с вишней, леденец на палочке».
– Что ж с тобой поделаешь, беги пятерки получай! – раздался ее приветливый голос.
Радостный мальчонка, подтянув рюкзачок, на ходу уминая свежую выпечку, со «спасибо» набитым ртом выскочил из магазина. Продавец не успела отложить ручку, послышались слова раскрасневшейся Веры Петровны: «Не закрывай, дочка, меня тоже записывай, – и, немного помедлив от смущения, добавила: Ты, Маруся, не сердись. Хотела отдать тебе с пенсии, да Дед мой что-то расхворался, пришлось лекарство покупать... Прости уж, я отдам!»
– Да ладно, Вера Петровна, забудьте! Я всё равно старые тетрадки сожгла, вот, новую завела –непринужденно улыбнулась девушка.
– Как сожгла? А долги мои? Я ж не помню ничего. Ой, неловко-то как.
Скрипучая дверь распахивалась и захлопывалась, снова распахивалась и снова громко захлопывалась, то от ветра, то от сильных рук. Я стоял в очереди и не мог понять кто, что сжег. Неужели тетрадь должников? Да, кто в здравом уме будет сжигать будущие деньги?! Я сразу отмел эту мысль, но понятнее не стало. За Верой Петровной следовала рослая полная «баба Наташа».
– Как же так, Маша? И вправду, сожгла?.. А вы как же? Вспомни, весь этот проклятущий карантин всю улицу в долг кормили.
– Ничего, Наталья Сергеевна. Бог даст, управимся, – улыбнулась девушка.
Я был ошарашен от услышанного, и на вопрос «Чего вам?» сразу не нашелся, что сказать – стоял, замерев. Продавщица приветливо и терпеливо смотрела, будто и, не замечая моих неестественно больших глаз. Наконец, мне удалось выдавить: «Что-нибудь перекусить и чаю».
Я кивнул. Маша завернула в салфетку два пирожка, показала в сторону: «Чай у нас там. Осторожно, горячий!».
На столике у окна стоял электрический чайник, вазочка, заполненная цветными чайными пакетиками, да несколько простеньких чашек с блюдцами, рядом два табурета. Я машинально сел, стал наливать чай. Сквозь поток мыслей я даже не услышал названную ею цену. Потом, было, засуетился, полез в карман, но дружелюбный голос меня остановил: «Кушайте, позже отдадите». Мне кажется, я выглядел довольно смешно. Сразу остановился и судорожно приступил к чаепитию. Но вскоре, пирожки меня успокоили, такие теплые и удивительно вкусные. То и дело распахивалась и хлопала скрипучая дверь, позвякивал колокольчик, люди заходили и выходили. Дети, старушки. Девушка-продавщица раз за разом быстро отпускала товар, лицо ее светилось улыбкой.
Вот зашел молодой мужчина в рабочей куртке, которого в очереди окликнули Егором. Видать местный фермер.
– Завал на работе, денег нет, прости, Машунь, запиши за мной...
– Запишу как-нибудь, - ответила она, на что Егор недоуменно повернулся к очереди. Люди гордо заулыбались, мол «неправда ли светлая душа у нашей Машеньки».
Я, тем временем, взял еще пирожков, сидел и смотрел. Люди заходили разные, косились на меня, многие просили записать их в тетрадь и уходили с благодарными лицами.
Вдруг дверь с необычайной легкостью распахнулась, так будто оттолкнулась от батута и в магазин влетела молодая девчонка лет пятнадцати. Каким-то непонятным мне заячьим прыжком, минуя очередь, подскочила к прилавку и как затараторит: «Машка! Кузьма Иванович тоже тетрадки сжег. Сказал, чтоб не было стыдно перед людьми – раз ты всем простила, то и он. И Егор, тоже! И Ксюша – парикмахерша, и Кузнецовы, и еще кто-то за мостом».
– Быстро у нас! – рассмеялась Маша, и вся очередь заулыбалась, зашелестела, как будто ветерок пробежал по листве. Девчонка радостно подпрыгнула: «Пока, сестренка!» – и выпорхнула из магазина.
Все вокруг казалось каким-то сном. Я поблагодарил и вышел на улицу. Присел ошарашенный на лавочку. За спиной в палисаднике, в кустах цветущей сирени оголтело чирикали воробьи. Мне почему-то показалось, что именно сегодня я впервые услышал живое чириканье воробья, впервые понял, о чем радуется эта птица. Достал ноутбук – надо все записать. Рядом подсела старушка, вздохнула вместо приветствия. Я взглянул на нее, оказалась знакомая баба Вера – видел ее в магазине.
– Я по работе, проездом… Скажите, а у вас всегда так?
– Ну, так вот, в долг товар отпускают, по тетрадке. А потом будущие деньги, как в котел.
– Чегой ты? – на лице у бабы Веры появилось искреннее недоумение.
Я не стал отвечать, сказал: «Хороший магазин и пирожки уж больно вкусные». Этого было достаточно. Старушка подхватила и стала расхваливать и пироги, и магазин, и хозяйку. Я узнал все, о чем хотел расспросить.
Продавщица Маша жила со своей сестрой четырнадцатилетней Дашей в доме напротив. Родители их год назад скончались от «заморской заразы», и Маша полностью взяла на себя заботу и об унаследованном магазине-пекарне, и о сестренке. Славные они, живут душа в душу, со всеми ладят, помогают, чем могут, худого слова не скажут и все их любят. Словоохотливая старушка все рассказывала – о соседях, о себе и снова о девушке Маше. За спиной о чем-то спорили воробьи, было тепло и уютно…
Стук колес стал сильнее, поезд качнуло на стрелке, проводник предупредил, что мне пора. За окном замелькали столбы, по стеклам домов бежало утреннее солнце. Ночь промчалась незаметно, всю дорогу писал впечатления. На душе было мирно и покойно, теперь я уже не жалел о внезапной поездке. Если бы не она, разве я увидел бы это чудо, понял бы, что ответить дочке. Надо не «для чего живет человек?», а «для кого он живет?». Для своего ближнего – для того, кто оказался близко, рядом, кому ты сейчас можешь помочь…»
- Ну ты и расписался... Толстым иль Достоевским себя почувствовал? В нашей работе не к ним нужно обращаться, а к Чехову. «Краткость сестра таланта», слышал о таком? М-да... – задумчиво протянул главред, - для колонки это конечно слишком, может тебя на конкурс какой послать? – главред ехидно улыбнулся.
«Реакция главреда на мой отпуск не изменила моего настроения. Дескать, какая-то фантастика, сказка, небывальщина, для колонки это слишком и тому подобное. Ну и пусть! Все равно, спасибо ему. Если бы не он…»
История о человеке, живущем в тепле и уюте, но под замком, и человеке, обошедшем планету с рюкзаком, или недопетая баллада о морском...
Далеко-далеко... бесконечно... летела, тяжело взмахивая мощными крыльями, белая чайка. Всё сильнее и сильнее ударял по тельцу ледяной ветер, выбивая остатки сил. Всё дальше и ниже, дальше и ниже тянула её бесконечность. Наконец, лапки коснулись воды и "облачко" скрылось в бескрайних водах средь морской пены. То видел один человек из окошка маленького маяка на маленьком островке, на чьей голове уж виднелась седина, кто уж забыл звучанье людской речи, не слыхал никогда детского смеха, за то сам иногда посмеивался теплому солнышку, освещавшему уютную каморку на верхушке белого отдаленного сооружения, рассыпавшего известь на камни, и старому замку на дубовой двери, к которому давно уж не прикасались человеческие руки. Милосердие моря считал человек тот высшей добродетелью, старый маяк замком, солнце матерью, огромный деревянный сундук, казалось, уже пустивший корни сквозь пол, дедом, а огромную кровать с её мягкими перинами лучшими подругами. Окна открывались лишь при страшной жаре, чтоб пустить пару-тройку свежих порывов ветра, если те пролетали мимо, и тёплых лучиков, заново нагревавших пол, стены, мебель... Теплота равнялась, для человека, жизни. Потому даже в самый лютый январский мороз или в самый страшный шторм, такой, что верхушки деревьев целовали холодную землю, человек, всё равно, жил, как летом, в уютной каморке, где от всякой вещицы так и парило жаром. И только старый замок на тяжёлой дубовой двери всегда оставался ледяным. К нему не смел прикасаться человек, не смел прикасаться обжигающий луч, не смел прикасаться и свежий ветер. Только крепкая дверь позволяла железному томно лежать на себе.
Человек этот любил, чтобы каждая вещица имела своё место. У каждой безделушки был свой домик. Даже сделанный каким-нибудь снежным вечером от скуки бумажный журавлик, коих обычно тут же выбрасывают или "распаковывают" обратно, имел крышу над головой: очередную из множества тумбочек украшал розовенький кукольный домик, выброшенный однажды волнами на каменистый брег, но, на удивление, сохранивший приличную форму, какую подобает иметь каждому кукольному домику. В тот день человек единственный раз изменил своему заточению и всё же открыл окно, несмотря на страшный шторм. Самодельным крючком он подцепил крохотный домик и нежно протащил его в каморку. Море уже отшлифовало, прочистило игрушку, и человеку оставалось только поставить этот дар от природы ль, от судьбы ль, от обеих ль этих сестриц, неважно, на пустую тумбочку около книжного шкафа. Вскоре в домике вместо привычных кукол поселились бумажные журавлики, самолётики, кораблики, крабики, лебеди...
И так любая безделушка имела свою маленькую историю. Потому, без того достаточно крошечная каморка с приходом новых обитателей, мебели, книг, не вмещавшихся в шкафы, становилась всё крошечнее и крошечнее. Но за то всё теплее и уютнее, а это являлось для человека того самым главным.
Шли годы. Человек старел. Вместе с ним старела и каморка. Не знал он ни бед, ни горестей, видел счастье в ранних утренних лучах, будивших его по утрам и в её шуме... Он ещё давно задумывался о ней... И тогда, когда нашёл кукольный домик, и тогда, когда видел заблудившуюся чайку, находившую спасение средь качающейся бирюзы, и когда она била о скалы, навалившиеся особенной крепостью вокруг его маяка. Именно прекрасное Море разложило камни эти, именно она защитила человека от детей своих - балагуров-волн.
На старости лет он взял привычку подолгу размышлять о Море. Тёплая, нежная, ласковая, светлая, свежая, мягкая... она была добра к тем, кто обращался к ней, раздаривала любому свою ласку. Да и все дары её были бесценны: питательны, изящны... каждый из них обладал своей заветной тайной...
Именно такой представлялось Море старику, обитающему на пустынном каменном острове, в тихой уютной каморке на забытом маяке. Старику, живущему в тепле и уюте, но под замком...
Далеко-далеко... бесконечно... летела, тяжело взмахивая мощными крыльями, белая чайка. Всё сильнее и сильнее ударял по тельцу ледяной ветер, выбивая остатки сил. Всё дальше и ниже, дальше и ниже тянула её водная гладь. Наконец, лапки коснулись воды и "облачко" скрылось в бескрайних водах средь морской пены. То видел один человек с окаменелого, брошенного средь морской пучины, острова. Человек, забредший сюда, противостоявший ледяному ветру, пробирающийся сквозь жёсткие порывы. Человек не знающий, что такое дом, с рождения жаждущий свободы, купавшийся в солнечных лучах и дожде. Он был ещё юнец, просто вылетевший из своего гнезда слишком рано. Ни связанный ни с чем, ни привязанный ни к чему, ни понимающий ничего, но повидавший многое. То был человек, обошедший пол света, лазящий по непроходимым опасным джунглям, застревающий в обжигающих песках, покорявший головокружительные горы. Часами наблюдал он из разных уголков земли, какими водопадами разливались облака, не раз слышал, как кричит раненый зверь, и рычит жестокий хищник. Вечно жаждущий и страждущий человек. Молодое тело покрывали шрамы, за то большие глаза светились так, что ночами напоминали звезды.
Свобода являлась для него домом, дом этот жил в сердце его. Сила как основа мироздания, то бишь земля, по которой он ходил, ветер - любимый братец, пекущее солнце, да хладная луна, как отец, да мать. Ни в ком он особо не нуждался, не о чем было ему беспокоиться, лишь бы земля стояла, как стояла. Однако даже самая разгульная жизнь нуждается в опоре. И потому скоро храброе сердце заполонили несвойственные ему грёзы. Он спал, освещённый мельчайшими лучиками далёких звёзд. Во сне он тянулся всем своим существом к ним, к непостижимым светлячкам. Как вдруг небо заменило какое-то зеркало. Бушующее зеркало, игриво искажая красоты неба, лилось, пенилось, вздымалось, утихало, кричало, шумело, ласкало, являлось более свободным, чем он, человек. И тогда он потянулся к ней, к дарующей свободу и силу заблудшим чайкам, дарующей жизнь заблудшим путникам, к Морю. К сильному, отважному, свободному Морю: захочет - убьёт, захочет - придушит, захочет - поможет, захочет - усыпит...
Так и влюбились, человек, живущий в уюте и тепле, но под замком и человек, обошедший планету с рюкзаком в тёплую и нежную, но одновременно с тем свободную и воинственную красавицу Море.
Когда могучая птица чайка вновь оторвалась от морской глади, оба человека воскликнули, обращаясь к сверкающей бирюзе: "О Море, будь со мной!". В ту же секунду ветер замолк, волны больше не вздымались, Море помутнело. Один бесстрашно восседал на краю обрывистых камней, сверкая алмазными глазами. Другой восхищался ею с высоты маяка, приподнимая седые брови.
-Твои волны такие ласковые и тёплые, как невинные барашки, пасущиеся на лугу, как самые нежные перины, на которых не приходилось возлежать даже самому могущественному правителю самой могущественной страны, ибо это ты самая могущественная повелительница! – со всей возможной для него страстью зашептал старик. – Ты ведь даёшь приют слабым, но что они дают тебе взамен? Я же одарю тебя тем же теплом, каким ты одариваешь землю уже сотни лет! Вот увидишь сколько во мне тепла, сколько я могу дать! Никого я еще не считал достойным любви моей, но теперь... Теперь я чувствую себя недостойным твоей любви. Но поверь! Поверь, со мной ты не будешь знать ни горя, ни страха, ни зимы, ни...
-Счастья! – перебил его звонкий голос с уступа. – О, я думал это эхо вторило мне, а оказывается это старикашка пытался выдавить из себя пылкую фразу. Да видел ли он хоть раз барашков на лугу? Или он только их то и видел за всю жизнь, в каком-нибудь далеком-далеком детстве? О, я же ночевал с ними на забытых лугах, был средь них, блуждал с ними по горам! - горделиво задрал голову юнец, продолжая смеяться в лицо старику. - Да знает ли он у кого самые мягкие перины? Да видел ли он чужие перины хоть раз? О да, ты повелительница, с этим не поспоришь. Но любой повелительнице необходим свой повелитель. Так что этот старик сможет дать тебе? Чтобы получить его это самое тепло, нужно навсегда запереть себя на старом маяке. Что обретёшь ты? Нехватку солнца? Ветер забудет тебя, птицы забудут тебя... да ты и сама...
-А этот дерзкий мальчишка хоть раз лежал ни на камнях?! Хоть бы раз дал ночлег другому, или всё только брал и брал?! – стремительно раздался укол с маяка. – О, знает ли он, что такое преданность?!
-Оооо нет, взгляни на меня. Я стою на краю обрыва. В любую секунду, если я того захочу, я рухну замертво в твои воды, а захочу - продолжу жить. Пускай я погибну, за то я буду чувствовать себя счастливым, доказав свою любовь! Я свободен. Ты свободна. И мы останемся свободными вместе! Я силен. Ты сильна. И мы останемся сильными вместе! Мы любим солнце, любим ветер, и будем вместе отдавать честь им! А этот старик хоть раз слышал настоящий гул нашего братца-ветра? Что до преданности, если мы будем свободны вместе, то значит и верны вместе!
-Да о чем он говорит! Ты же совсем оледенеешь от такой жизни. Он будет бросаться в тебя острыми камнями, пока ты плачешь. Да и к чему глупые жертвы бессмысленного юнца?
Они кололи друг друга словами, подобно шпагами, и при каждом этом уколе Море багровело всё сильнее и сильнее. И вот когда вода окончательно сталась кровавой, язык вод разверзся:
- О, люди... Я разделяю все ваши мудрости... Я ценю свободу, также, как ценю и преданность. Я наслаждалась слабостью, также, как и разгоралась в силе. Я люблю тепло, но люблю и холод. Вы же видите во мне только то, с чем так долго прожили сами... другая же моя сторона будет мозолить вам глаза. Пусть вы пытаетесь не замечать её, но с каждым днём она будет казаться вам больше и больше, ревность одолеет вас и вот вы уже заставляете меня избавиться от частички себя. Вы сами принесете себе страдания! Ну соглашусь я стать только твоей, - обратилось Море к старику, - и мы будем радоваться теплу, солнцу, сладкой соли, а закончится тепло, начнется холод, и ты заноешь... вы видели счастливых чаек, но не видели сотни погибших здесь же ласточек.
-А ты, - обратилось Море к юнцу, - разве ты не устанешь от одинаковых бескрайних далей, от бесконечности? Давай будем свободны вместе, но не из твоих ли глаз прольются первые слезы ревности? Разве ты не погибнешь от собственных речей, и тогда мне придется хоронить тебя в мрачных водах?.. Когда-нибудь ты поймешь, что я вовсе не вольна. Море также зависимо от ветра, от солнца, от Того, Кто меня сотворил...
-Невозможно! – вскрикнули оба, каждый о своём.
- О, люди, я же Море! для меня тепло это нечто другое, свобода не та, которой жаждите вы, сила измеряется в большей силе, а любовь... поверьте, моя любовь способна охватить всю землю, даже саму вселенную... - при этих словах одна из волн вынесла на брег два кувшина, полностью заполненных морской водой, - берите, прекрасный странник и мудрый затворник, вам хватит этого!
-Ты думаешь нам хватит ничтожного кувшина? О кто будет любить тебя абсолютно любой? Не появилось еще на свете такого существа...
Тут в водах блеснула маленькая рыбка... игриво подпрыгнула, махнула своим крохотным хвостиком и вновь плюхнулась в воду. При виде крохи море вновь засияло, и казалось, зашептало что-то детское, родное, колыбельное... Рыбка беззаботно резвилась, а как задул ветер, укатила в глубину. Ох, как же ей было хорошо... уютно и свободно. «Я люблю тебя, бескрайняя обитель...» - плеснула напоследок рыбка.
- О, - задумчиво вымолвило Море, как бы перешептываясь с волнами, - лучше дам я убежище маленькой рыбке, которой ценно истинное тепло и истинная свобода, чем двум людям, которые любят тепло, но боятся свободы, или любят свободу, но им чуждо тепло.
В ту же секунду ветер утих. Утихло и море. Только на берегу в глиняных кувшинах ещё пенилась покинутая вода. Тогда человек понял: ему остается жить лишь у моря, самого моря не достоин он.
Продолжение следует, mes chers amis! Каждый новый рассказ будет входить в данный сборник