Ответ на «Загадку Амигарского ущелья» Дзюндзи Ито
Мне не особо нравится Дзюндзи Ито. Почему-то синопсисы его историй кажутся очень заманчивыми, однако при прямом контакте я каждый раз понимаю, что нет, не сработаемся.
Обусловлена ли моя неприязнь тем, что я предпочитаю terror horror’у, то есть ужас ожидания, предвкушения и неуверенности ужасу столкновения с отвратительным? Ну, не совсем, мне, например, часто нравятся боди-хорроры. Обусловлена ли моя неприязнь тем, что я считаю итовские истории скорее смешными, чем страшными? Это ближе к правде. Комичность манги Дзюндзи Ито не какое-то моё большое открытие. Отдельные фреймы из его работ регулярно превращаются в мемы. Из «Загадки Амигарского ущелья» интернет извлёк вот эту замечательную картинку.
Персонаж на ней состоит из дуг: его спина согнута, у него выпирает живот, он носит скруглённые очки. До встречи с ним мы знакомимся с другим дыроходом, который, в свою очередь, весь собран из углов. Пара из толстого и тонкого, круглого и угловатого, низкого и высокого — типичный комедийный дуэт.
Однако меня больше забавляет другое. Каждая дыра идеально повторяет форму тела своего человека-филлера, правда, с учётом ношения им… нижнего белья. Я понимаю, что это, скорее всего, цензурное ограничение, но всё равно же смешно. А ещё магнетические тысячелетние трансформационно-пыточные орудия учитывают укладку своих филлеров. Глубокое чувство связи героев с отверстиями как будто основывается на совпадении таких случайных, никак их глубоко не характеризующих деталей, как причёска.
Анри Бергсон объяснил бы комический эффект взаимодействием живого и механического. Живое, например, наш внутренний мир, наша психическая деятельность, изменчиво, пластично, динамично. Механическое статично, автоматично, косно. Комическое возникает при особом взаимодействии живого и механического.
1. Смешно, когда механическое пытается неловко подражать живому. Поэтому, например, кажутся смешными ряженые.
2. Смешно, когда живое тело превращается в косную машину. Это не только какие-нибудь навязчивые жесты вроде шмыгания Славоя Жижека, но и, к примеру, персонажи, сведённые к единственной черте, их профессии, допустим.
3. Смешно, когда с личностью обращаются как с вещью. В анимации, например, очень часто персонажей разглаживают утюгом, надувают, складывают в различные геометрические фигуры и т.д.
В «Загадке Амигарского ущелья» можно посмеяться над тем, что всё «Я» героев, с которым они так жаждут соединиться, сводится к простому силуэту — внешней косной форме.
Я сказала, что мне не нравится комичность работ Дзюндзи Ито, однако я не думаю, что они стали бы лучше, если её устранить. Скорее, для остальных читателей исчезло бы то, что делает мангу такой привлекательной и страшной.
Повествование в «Загадке Амигарского ущелья» не заканчивается встречей с собственным силуэтом. Отверстия в скалах заманивают людей иллюзией о том, что они знают, кто они, о том, что их «я» конечно и постоянно; затем те же отверстия трансформируют дыроходов, напоминая о пластичности живого. Я хотела бы придумать лучшую формулировку, но скажу так: смешное и ужасающее в манге Дзюндзи Ито не только конструируется из одинаковых элементов с помощью идентичных приёмов (например, изображение телесных деформаций характерно и для комического, и для хоррорного, то, что в одном контексте кажется джампскейром, в другом было бы reaction face и т. д.), смешное и ужасное связано на повествовательном уровне, за смешным и ужасным стоят одни и те же философские посылки. Поэтому «Загадка Амигарского ущелья» показалась мне отличным материалом для иллюстрации книги Weird Fiction. A Genre Study Майкла Циско.
Основные источники в исследовании Циско — это работы Жиля Делёза и Феликса Гваттари, на которых Бергсон оказал непосредственное влияние, труды самого Бергсона появляются в библиографии трижды. Многое из того, что привело Бергсона к его теории смешного, привело Циско к его теории странной литературы, страшной странной литературы.
Weird Fiction. A Genre Study состоит из пяти частей.
Первая посвящена проблеме категории жанра в целом и проблеме жанровых границ конкретно странной литературы.
Пятая часть — это Case Studies, она занимает больше половины книги, в ней Циско показывает, как его теорию можно применять на практике. Анализы коротких странных историй показались мне разными по качеству. Например, разбор «Мозеса и Гаспара» Ампаро Давилы больше напоминает пересказ, а вот в «Школьной подруге» Роберта Эйкмана Циско подметил то, чего я сама не увидела при чтении. Да, Салли, конечно, гомункул, однако Циско предполагает, что она воспроизводится серийно, и эта гипотеза закрывает множество лакун в рассказе. Хорош ли этот анализ, потому что хороша парадигма (или не парадигма, а формула), предложенная Циско для рассмотрения вирдфикшна, или потому что Циско просто более внимателен, чем я, как читатель? Хороший вопрос. Вместо ответа на него я просто скажу, что со всеми оговорками работа Циско предлагает по-настоящему новый, альтернативный подход к странной литературе и к ужасам в целом. Нельзя же бесконечно топтаться вокруг проблем с мамочкой и папочкой.
Вторая часть книги посвящена сверхъестественному, третья — биззарному. Во многих историях сверхъестественные явления, например, кровоточащие розы или распускающиеся каменные цветы, регулируются инстанциями религиозного, научного, морального порядка. В фэнтези сверхъестественное естественно и подчиняется законам, аналогичным известным нам физическим или биологическим законам. Почему кровоточат и плачут розы? Потому что это такой особый сорт. В ужасах сверхъестественное необычно, оно не подчиняется физике и биологии, однако может быть разоблачено как злая уловка, иллюзия, созданная с помощью известных науке приёмов. Или в ответе за ужасные явления могут быть Бог, дьявол, закон кармы, воздаяния, абстрактной мировой справедливости. Такое сверхъестественное объясняется и упорядочивается внутри религиозной или моральной системы. Божества обращают отступников в соляные столпы за непослушание, призраки преследуют обидчиков после смерти, и их можно упокоить, восстановив справедливость, и т.д.
В «Загадке Амигарского ущелья» мы встречаем несколько попыток объяснения того, как функционируют отверстия. Предполагается, что ущелье вышло наружу по естественной причине — из-за землетрясения, из-за него же отверстия деформировались так, что по ним можно продвигаться только вперёд, вынужденно утрачивая изначальную форму тела. Кроме того, во втором сне главного героя мы видим, как в далёкие времена отверстия использовались для наказания преступников.
Итак, у нас есть два сна и две противоречащих друг другу «теории». Теория о наказании, преследующем злодеев сквозь века, многими читателями воспринимается как авторское объяснение, как истина, а не предположение. Тогда сверхъестественная пытка рационализируется и морализуется в качестве орудия воздаяния. Я считаю, что это тупиковый путь интерпретации, потому что, во-первых, он порождает множество вопросов о том, почему скалы вылезли только сейчас, почему преступники так синхронно переродились, как древние рассчитывали и расчищали пути для дыроходов? Чем активнее читатель пытается рационализировать историю, тем больше нехороших — сюжетных — дыр вылезает на поверхность. Во-вторых, если это история о правосудии, то где же два столпа, на которых стоит пафос историй о правосудии? Где справедливость и вина?
Если бы наш герой проснулся с вопросом, за что ему выпала такая доля, в чём он провинился, справедливо ли наказывать его за поступок, о котором он даже не знает, я бы приняла возмездную интерпретацию. Если бы текст намекнул на какое-то онтологическое зло, скрывающееся в личности людей-филлеров, кочующее из инкарнации в инкарнацию, преследуемое механизмом дыры, я бы приняла возмездную интерпретацию. Ничего подобного не происходит. Наши герои вообще удивительно безлики, и это важно. В первом сне главный герой оказывается на месте знакомого дырохода, а не древнего человека, но мы же не думаем, что угловатый дыроход и главный герой — одно лицо? Кроме того, до второго сна и после него нет никаких указаний на историю о расплате.
Какой повествовательной цели тогда служит этот фрагмент манги? И где искать источник её пафоса, её несомненной художественной эффектности и эффективности? Об этом позже, а пока вернёмся к Циско и сверхъестественному, которое не должно регулироваться никакими научными, религиозными или моральными системами. Откуда оно тогда берётся?
То, что мы считаем реальностью, всегда есть некий симулякр, скорее карта, чем территория. Для Циско слово «симулякр» не значит ничего плохого. Например, наука — и это не умаляет её ценности — есть движение от худших симулякров к лучшим симулякрам. От теорий, которые объясняют совокупности фактов одним образом, к теориям, которые объясняют те же или большие совокупности лучшим образом.
И научная теория, и житейская мудрость формируются благодаря тому, что накопленный людьми опыт систематизируется, на свершившиеся факты проецируются причинно-следственные связи. Одним и тем же фактам приписываются разные отношения, в зависимости от того, на какой карте мы находимся, каким симулякром располагаем. Что-то произошло, потому что так сошлись звёзды, потому что так повелели боги, потому что таковы законы истории, общества или природы...
А что мы можем сказать о будущем? Наши утверждения о будущем не истинны и не ложны, они носят вероятностный характер. Вероятность будущего события рассчитывается с учётом прошлого и выведенных для него закономерностей. Если происходит маловероятное событие, которое имеющаяся у нас карта реальности почему-то не предсказала, мы либо списываем это на погрешность, либо корректируем карту. Но иногда происходит нечто невероятное. Что-то, что невозможно игнорировать и в привычную картину мира встроить невозможно. Этот момент крушения обитаемой реальности и будет моментом явления сверхъестественного, когда на сцену выходит чистый опыт, опыт без сознательного понимания — или бизаррное. Вещь, увиденная в первый раз вне связи со всеми другими вещами. Вещь, порывающая с миром банальности, предсказуемости и нормальности. У человека уходит почва из-под ног, и он или падает, или летит, или и то и другое одновременно. А новой почвы, новой карты, где сверхъестественное обретёт своё законное место, станет понятным, контролируемым и потому скучным, пока не предвидится. Вирдфикшн позволяет пережить невероятное и напоминает читателю: нет никаких гарантий того, что завтра будет похоже на вчера.
Некоторые революционные научные теории когда-то могли бы читаться как странная литература. В рассказе «Артур Джермин» Г.Ф. Лавкрафта группа учёных мужей натыкается на живое доказательство того, что у человека и обезьяны мог существовать общий предок, что человек не обладает онтологической и видовой исключительностью в мире жизни. Потомок белой обезьяны в итоге кончает жизнь самоубийством, а его коллеги уничтожают все свидетельства его существования, поскольку принять новую реальность оказывается невозможно.
По Циско, сверхъестественное миру не чуждо. Оно скорее маркирует некий момент его саморазличия. Мир пронизан множеством потоков, линий и движущихся частиц, которые могут складываться в разные схемы и узоры. Он полон потенциальных карт. В манге «Спираль» спирали же не возникают совсем из ниоткуда? Герои манги начинают замечать, что мир, расчерченный на конкретные объекты, обладает в том числе спиральными паттернами, движется по спиральным траекториям: закручиваются раковины улиток, ветер, дороги и т.д. Обычно я представляю человека как палку, палку, огуречек — туловище с головой и четырьмя конечностями, но что мешает мне увидеть его как спиральные линии ушных раковин, кишечника, кровотока и волос?
Хотя Циско много обращается к Делёзу и Гваттари, он прямо не упоминает концепцию тела без органов. У каждого из нас есть тело-объект, или можно сказать, что каждый из нас мыслит себя как тело-объект, координаты которого зафиксированы во времени и пространстве. Это тело индивидуально, стабильно, окончательно, делимо на органы, у каждого из которых есть своя специализация: ноги ходят, руки пишут, голова кивает. Однако в каждом теле, как в яйце, содержатся разнообразные потенциальности, возможности, которые могут быть актуализованы и проявлены вопреки нашим собственным и социальным ожиданиям. Тела без органов пластичные, жидкие, интенсивные, они действуют вопреки императивам функциональности. В общем, это скорее тело-процесс или тело в становлении, чем тело-объект.
Рассмотрим поближе тела героев-филлеров в рассказе. Первые два тела обладают характерной формой: одно состоит из угловатостей, другое — из округлостей. Третье тело — женское. Четвёртое — тело главного героя. Что объединяет их? Все они принадлежат молодым взрослым, то есть это тела, которые не так давно вышли из детского возраста, когда им дозволено дурачиться, копаться в грязи, лазать по деревьям, вести себя нелепо и непристойно, не беспокоиться о социальных ожиданиях и будущем. Теперь от них ожидается выбор специальности, а значит и профессии, вступление в первые серьёзные отношения, которые могут перерасти в брак и рождение детей. От них требуют определиться, кто они есть, и занять место в обществе, закоснеть. В общем, так проходит эдипация: страсти подросткового бунта против родительских правил стихают, человек перенимает моральные, религиозные и другие ценности системы, внутри которой воспитывался, и сам становится их хранителем.
В манге Дзюндзи Ито точкой невозврата для главного героя и его знакомой девушки становится проведённая вместе ночь, когда они по всей видимости занимаются сексом. Этот момент нормального, социально одобряемого полового акта мог бы связать их не только друг с другом, но и с обществом. Однако соблазн расположенных в ущелье отверстий пересиливает и страх одиночества, и все обещания пресных удовольствий нормальной жизни. Финал манги мы видим не с точки зрения главного героя, а с точки зрения группы учёных, наблюдающей, как к выходу из дыры движется отвратительное деформированное тело, чья плоть пластична, чьё существование в рамках традиционных систем более невозможно. Кому принадлежит тело? Неизвестно. У него нет больше отличительных черт, дуг или углов, нет половых признаков, нет голоса или речи. Тело может принадлежать любому из показанной нам четвёрки или кто-то ещё.
Четвёртая часть книги Циско называется «Судьба».
Судьба и концепции, интерпретации судьбы у Циско бывают minor и major, я буду называть их соответственно «малая» и «большая» судьба; их именование, разделение и отношения тесно связаны с разделением литературы Делёзом и Гваттари на малую и большую.
Большая судьба означает предопределённость, санкционированную неким высшим авторитетом. Судьба, таким образом, это инструмент контроля, обеспечивающий, укрепляющий или восстанавливающий космический и социальный порядок. Например, в христианстве судьба — это обещание Второго пришествия и Страшного суда, концепция которого предполагает необходимость соблюдения христианами определённых требований: принятия догматов, исполнения ритуалов, подчинения моральным нормам. Самая жёсткая и большая христианская судьба — кальвинистская. Для большой судьбы человек есть пассивная жертва. Большая судьба определяет конечное положение индивида, подводя итог всему его существованию.
Малая судьба не предопределяет, но предостерегает. Единственное, что утверждает малая судьба, так это то, что мы никогда не получим полного представления о космическом порядке. И, если большая судьба требует пророчества, исходящего от авторитетного источника, например, апостолов, то малая судьба заявляет о себе бизаррным, невероятным предзнаменованием — некой непредсказуемой потенциальностью, воплотившейся в реальность. Взаимосвязь этого знака с последующими событиями не ставится читателем под сомнение, но характер взаимосвязи, точные отношения между ними определить невозможно. В малой странной истории герои активно, хоть и не всегда сознательно, продвигаются судьбе навстречу. Малая судьба указывает не на место, где человек окажется в конечном итоге, но на место, где он навсегда покинет привычные рамки.
Герои «Загадки Амигарского ущелья» смотрят новости, узнают в отверстиях в горе собственные силуэты и чувствуют потребность увидеть их вживую. Почему? Зачем? Неясно.
В первом сне главный герой оказывается на месте угловатого дырохода и переживает ужас из-за невозможности вернуться, потому что дыра постепенно деформирует его тело. Этот сон мало что сообщает о том, почему и зачем существуют дыры, его также игнорируют в качестве предупреждения.
Во втором сне герой оказывается то ли в прошлой жизни, то просто в прошлом, где его приговаривают к прохождению сквозь скалу в качестве наказания. Интересно, кстати, что и тут он не проходит сквозь до конца, неизвестно, чем заканчивается путь, в конце манги трансформированное тело тоже ещё только движется наружу. Зачем нам, как читателям, информация о прошлом? Говоря о судьбе, Циско вспоминает про повторение, тождество и различие. По Делёзу, различие — это и есть единственное, что повторяется. Никакое новое событие не тождественно старому, их сходство представляет собой некую оптическую иллюзию. Правда, новое, чтобы выжить, может маскироваться под старое, малая литература тоже, например, маскируется под большую. Так вот, второй сон главного героя вводится, чтобы показать саморазличие реальности. Чем бы дыры ни были в прошлом, они больше не являются этим в настоящем. Сразу вспоминается «Пикник на обочине».
Концепция судьбы тесно связана с концепцией идентичности. Один из императивов современности — это необходимость обрести себя, докопаться до своего «настоящего я», реализация которого наконец обеспечит человеку счастье или хотя бы опыт полноценной жизни. Сюжет большинства байопиков представляет становление исторической личности самой собой. Наполеон наполеонеет, Тэтчер тэтчереет и т. д. Но не абсурдна ли сама концепция идентичности? Чтобы стать самой собой, мне нужно перестать быть той, кем я уже являюсь. Чтобы обрести себя, нужно себя утратить. Существует ли вообще какое-то ядро «меня»?
Для Циско малая судьба означает перемену. Наша судьба — перестать быть теми, кто мы сейчас. Готовы ли мы принять свою судьбу? В момент решения мы уже утратим это сомневающееся «я». Путь назад будет для нас закрыт, как и для героев «Загадки Амигарского ущелья».
Таким образом, странная литература подрывает удобные представления о естественности и неизменности причинно-следственных связей, будь то закон сохранения энергии или кармического воздаяния. Она также развеивает иллюзию о целостности, постоянстве и замкнутости индивида. В конце концов, мы такая же часть мира и так же можем измениться. Странная литература предостерегает читателя от недооценки бесконечности возможного опыта. Политически для Циско вирдфикшн ценен тем, что предлагает нам пути ускользания от фишеровского капиталистического реализма, от убеждения в том, что текущий мировой порядок был всегда и останется навсегда. Я лично думаю, что Циско здесь выдаёт вирдфикшну большой аванс.
Тем не менее, в продолжение этой темы мне вспомнилась дилогия Джейсона Бабака Мохаггега Omnicide, или «Всеуничтожение».
Двухтомник посвящён разнообразным маниям. Маниакальное поведение — постоянный гость манги Дзюндзи Ито. В «Спирали» всё закручивается и начинается с одержимости одного человека. В «Плесени» есть персонаж, одержимый выращиванием грибов, да и главный герой как-то слишком уж зациклен на его, его, вы понимаете, его доме. Само маниакальное состояние подрывает предполагаемые законы вселенской экономии: равновесие, действие и противодействие, сохранение энергии — вот это всё.
Я могу рассматривать желание как нехватку, которой требуется объект для восполнения. Когда объект найден, желание прекращает существовать. Например, если я голодна, то нахожу пищу, ем и после этого уже не испытываю голода. Однако человек, употребляющий наркотики, например, хочет употреблять их ещё больше. Его желание как бы воспроизводит себя и растёт. В состоянии мании люди не чувствуют покоя, или усталости, или бессилия. Наоборот. «Больше спиралей, больше грибов, глубже в поражённый плесенью дом, дальше в отверстие», — кричат персонажи Дзюндзи Ито.
Мохаггег пишет, что любая частная мания, фиксированная на одном объекте, может привести к омнициду, и приводит четыре мотива для него:
1. превратить омертвевший мир в дар своему маниакальному объекту (смертное приношение);
2. устранить все препятствия на пути к своему маниакальному объекту (бдительная защита);
3. лишить мир своего маниакального объекта (злобное накопительство);
4. возвысить маниакальный объект до окончательной исключительности (несравненного одиночества).
В манге Дзюндзи Ито, мне кажется, встречаются все эти мотивации. «Загадка Амигарского ущелья» попадает под четвёртый пункт.
Человек в маниакальном состоянии готов уничтожить все препятствия на своём пути, преступить любые законы и разорвать все связи с нормальным миром. Он готов пожертвовать собственным разумом и телом. Кроме того, маниакальное поведение заразительно. Там, где появляется один сумасшедший, грозят появиться ещё десять. В «Загадке Амигарского ущелья», герои, может, и порывают с обществом, но делают это толпой, в состоянии как индивидуального, так и коллективного психоза. А это значит, что, если как следует акселерировать, разогнать манию, то можно снести границы обрыдлого настоящего и завтра коллективно оказаться где-нибудь ещё.
Мохаггег пишет, что его работа призвана исследовать, как зарождаются подозрения, ненормальности, безумные идеи и порывы к созданию маргинальных повествований. Думаю, любителям Дзюндзи Ито будет интересно пройтись по каталогу всевозможных объектов фиксаций. Например, в первом томе есть небольшая глава про диноманию — одержимость головокружением и водоворотами, а значит и спиралями. В нём же есть глава про лабиринтоманию, меня заинтересовало описание седьмого из перечисленных лабиринтов. Это лабиринт-толпа, где экстаз возникает не из удовлетворения желания обрести идентификацию и быть принятым, а из ощущения поглощения, анонимности и исчезновения (утопления в массе). Ужас в нём возникает из угрозы того, что в любой момент все члены толпы могут обернуться и образовать гиперсфокусированное кольцо вокруг человека с целью осудить его, навесить на него ярлык, навязать идентичность. Интересно, что лабиринт-толпа может породить поэтому тоску по удушающему контрлабиринту одиночества, подобному отверстиям в ущелье.
Во втором томе коротко упоминается трипомания — одержимость отверстиями. Мохаггег рассматривает художественный отрывок, где спуск под землю предстаёт как возможность выскользнуть из большого нарратива человеческой истории, пережить новую темпоральность, поскольку внутри пещеры время замедляется или останавливается. Погружение также сопровождается восхищением перед роющими существами, способными открывать и преобразовывать нетронутые места. Поскольку пещеры Дзюндзи Ито не располагают лишним пространством, перемещение по ним напоминает чем-то животное рытьё. В момент погружения человек перестаёт хвататься за свой антропоцентризм, порывает с собственной «природой» в кавычках, но и не поддаётся утешительной иллюзии полного отождествления с животным миром. Почему это хорошо? Потому что свежо, антиавторитарно и далее по списку.
Многое из того, о чём пишет Мохаггег, мне напомнило главу «Лабиринт» в «Земле и грёзах о покое» Гастона Башляра. Пересказывать главу целиком значит пересказывать и уже упомянутых книг, и самой манги. Мне кажется важным, что в позитивных грёзах о подземном лабиринте Башляр видит отвагу быть грязным, то есть нарушение одной из первых социальных норм, усвояемых ребёнком — не падать и не пачкаться, играть в чистоте и безопасности ради спокойствия родителей. Снова получается, что пещерные приключения — это протест против взрослого мира.
Итак, если подвести итоги, то меня лично картины, которые рисует теория Майкла Циско, не привлекают, не вдохновляют и не обнадёживают. Однако я считаю его подход заслуживающим внимания. Я уверена, что инструменты, предлагаемые шизоаналитиками, акселерационистами, не знаю кем-ещё-истами, могут пригодиться много кому.