Cамосожжение Ирины Славиной. Политологический VS психологический взгляд

Нет, я не буду их сравнивать глобально. Горе мне на голову, если вмешаюсь как профессионал в обсуждение политических дрязг, как это часто вижу на примере многих известных мне психологов, политологов, медиков и т.д. в непростой обстановке современной России. Поэтому я рискну выразиться в более дилетантских формулировках о самосожжении Ирины Славиной, главной редакторки «Коза Пресс», не прибегая к обсуждению политических позиций.

Прежде всего, я сочувствую ей, её коллегам и близким. Осуждаю методы воздействия со стороны представителей власти с целью ограничения её оппозиционной деятельности. Но разнообразие факторов и акцентирования на некоторых из них в медиа-среде побудило меня выбазить своим мысли более более подробно.

Итак, после произошедшего участники интернет-дискуссии по поводу подобного деяния Ирины Славиной разделились на два условных лагеря: сторонников политизации или психологизации самоубийства.

С одной стороны, звучат доводы о непринятии политической реальности. Суицид описывается как своеобразный отказ Славиной от признания адекватности происходящего в стране. Так, Кирилл Мартынов, философ из ВШЭ, утверждает о радикализации альтернатив выбора: либо неучастие, принятие "фашистских правил", уход от политики, либо самое что ни на есть ужасающее самоубийство по политическим мотивам. Сторонники политизации на упрощенном уровне признают ключевую роль государства в доведении до суицида, до отчаяния, до невозможности принимать иные решения. Кто-то наоборот сокрушается об ограниченности подобного акта со стороны Славиной, говоря об иных, более эффективных формах протеста (видел такое от Михаила Светова и других либертарианцев).

С другой стороны, поднимают голос люди, описывающие данный суицид как явление прежде всего психологическое, осуждая его политизацию и использование как метода политической борьбы. Иван Брушлинский, психолог из МГППУ, критикует политизацию, обозначая недопустимость исключения психологического компонента. Он отрицает адекватность героизирования и романтизации суицида, а также предлагает к рассмотрению такой фактор деяния Ирины Славиной как хроническое депрессивное состояние, депрессивные переживания. Более того, Брушлинский подчёркивает, что политические шаги основаны на картине мира человека, т.е. во многом на его психических процессах. Продолжая линию Брушлинского, можно добавить про демонстративный характер деяния Славиной, предположить, какова ее экзистенциальная картина мира, обсудить лабильность её психики и пр..

Выше я постарался выразить кратко два различных подхода к описанию самоубийства по политическим мотивам на примере Славиной. В попытке разобраться какой правдивей или в том, насколько позиции сочетаемы, я хочу обозначить два пункта, обсуждаемых ниже:

- факторы суицида (кратко);

- отношение между психологическим и политическим.

Несомненно, суицид отражает психологическое состояние индивида. Как и любой акт аутоагрессии, суицид опосредован влияниями не одного фактора, а чаще всего целого комплекса. Попытки обобщить их до внешних факторов (социально-политическая обстановка, культурные особенности и т.д.) или до внутренних факторов (личностные расстройства, демонстративность как черта личности, неадекватная оценка ситуации и т.д.) обречены на неточность выводов и бесконечность обсуждения. Даже с учётом первостепенности одного из факторов, иные могут служить триггерами для аутоагрессии (вплоть до суицида). Так, человек, характеризующийся лабильностью личностных черт, может совершить суицид под влиянием кризисной психотравмирующей ситуации вроде катастрофы, неурядиц в личной жизни и т.д. и т.п. Это лишь частный пример, придуманный мною при написании текста. Обратившись к профессиональным источникам по психологии суицида, суицидологии, можно подчерпнуть намного более чёткие и точные описания (и даже объяснения). С другой стороны, не нужно впадать в крайности и пытаться уверенно обсуждать психологическую подоплёку без наличествующего подробного анамнеза. Этим абзацем я хотел сразу отмести взгляды на ситуацию как опосредованную лишь внешней стимуляцией суицида Славиной в виде гонений со стороны власть имущих.

Гораздо более интересным для меня является рассмотрение довольно забавных попыток преодолеть несостыковки политического и психологического, провозгласить главенство одного над другим. Для данного относительно нечастого события в политической истории современной России не могут не возникнуть вопросы как политологического характера (о значении деяния Славиной для протестного движения, о его эффективности, необходимости и т.д.), так и психологического. Причиной этого является сугубо индивидуальный характер деяния. Поэтому психологам приходится задумываться о политическом контексте произошедшего, а политологам отмахиваться от психологических причин. Славина — не протестное движение, не толпа и не медийный процесс.

Чем же тогда было её самосожжение для людей? Прежде всего политическим актом свободного человека или преломлением через уникальную индивидуальную личность политической обстановки? Что могут предложить различные подходы и возможно ли их сочетание?

Предметом политологического подхода являются политические акты, отношение субъектов к вопросам политической власти, их взаимоотношения друг с другом по данным вопросам. Политология исключает психологию человека из рассмотрения (и этим она отличается от политической психологии, предметом которой являются психические процессы, связанные с политическими взаимоотношениями). Психологический же подход, наоборот, ключевым образом концентрируется на личностных причинах происходящих событий в человеческой жизни. Внешние социальные факторы являются лишь стимуляцией для происходящего внутри. Психолога не интересует реальное устройство политических отношений, ему важно понимать каким образом они отражаются в феноменологии отдельного человека.

Если использовать метафоры, то социолога/политолога интересует сетевая структура между компьютерами, способы передачи информации и её распределения между участниками сети, тогда как психолог исследует, как поступившая информация обрабатывается внутри компьютера (вне зависимости от точности отображения реальной структуры сети внутри одного компьютера). Но здесь я опускаю эпистемологические проблемы.

Таким образом, политология и психология изучают различные стороны реальности, где-то соприкасаясь, а где-то не взаимодействуя. Важно отметить, что в отношения психического и политического можно встроить идею каузальности (и наслаждаться игрой в чехарду причин), но более продуктивным было бы понимание, что политологическое объяснение не сводится к психологическому, и наоборот.

Можно было бы остановиться на обосновании различных подходов к суицидам по политическим мотивам, исключив почву для пререкания, однако здесь вступает в дискуссию этическая сторона вопроса.

Во-первых, изучаемые политологической наукой политические движения и взгляды подразумевают определённое этическое отношение к произошедшему. Действительно ли произведённый Славиной выбор был продиктован отсутствием иных вариантов протеста? Каково значение её самосожжения как идентификатора политической обстановки? В конце концов, насколько эффективной является данная форма протеста?

Во-вторых, психологическое обоснование может оставаться безоценочным ровно до тех пор, покуда не встаёт необходимость анализа социальных факторов самоубийства, где нужно либо крайне сухо их описывать, либо вдаваться в разъяснения адекватности отображения Славиной политико-социальной обстановки. Также нужно отбиваться от всевозможных нападок на критику героизации (с опорой на представления о нормах психического здоровья) данного деяния. Не менее важным является отношение к феноменологии самоубийцы и недопущение попыток её обесценивания.

Именно из-за этической неопределённости можно встретить политологов, вставших на сторону психологизации произошедшего, и психологов, её критикующих. Причина подобной неопределённости заключается в неполной отрефлексированности как политологией, так и психологией экзистенциального характера акта самоубийства, а также его этической стороны.

С одной стороны, суицид является экзистенциальным актом свободного выбора, который в своём абсолюте неподвластен контролю иных индивидов, кроме самого субъекта. Это подразумевает отсутствие возможности какого-либо вмешательства в акт самоубийства и его моральной оценки. Высшая ценность свободного выбора собственной судьбы неопровержима, а его следствия не являются причиной для вмешательства в акт выбора. С другой стороны, насколько бы свободным выбором не был продиктован акт суицида, по его завершении навсегда теряется нечто важное и невозвратное. Кто-то скажет, что человеческая жизнь может служить жертвой для достижения великих идей. А другой никогда не согласится с существованием каких-либо идей, сущностей, более фундаментальных чем человеческая жизнь. Ведь вне зависимости от цели поступка, от его героизма и последствий, возникает проблема сравнения жизней жертвы и выживших (ради блага которых жертва была принесена).

Таким образом, отношение каждого к суициду зависит от принимаемой человеком аксиоматической системы морали и её репрезентации по отношению к миру, к другим.

Заключая, на примере деяния Славиной важно обозначить возможность не только рассмотрения самоубийства по политическим мотивам с точки зрения различных дисциплин, но также необходимость чёткого обособления научного объяснения и политической агитации/реакции и этической оценки (чего, к сожалению, я не увидел у обоих коллег из ВШЭ и МГГПУ, упомянутых выше).