На чердаке

— Я сказал чувствовать себя как в гостях, а не как дома, Романо.

Чердак Клива был похож на гнёздышко маленького бунтарского подростка, что разительно отличалось от его комнаты. Там всё было так, как принято у чистокровных: убрано, красиво, даже чуточку минималистично, хотя Винсент был уверен, что это всё из-за того, что половину своих вещей Клив забрал с собой в Академию.

Здесь же, ощущалась его истинная натура... Виниловые пластинки на стенах, и полках, плакаты разных олдскульных рок-групп, вырезки из комиксов, даже афишу с выступления Леона Винсенту удалось найти в этой куче. Старая пыльная электрогитара, на которой уже давно не играли, древние кассеты, комиксы и детские фотографии с Леоном и друзьями на стеллаже. Винсент подумал, что этой комнатушке не хватало только американского флага и дорожного знака чтобы это была точь в точь комната типичного американского подростка 80-х годов. А, ну и плаката со звёздными воинами.

Он знал, что Клив их терпеть не может. Но он любит супергероев, и в этом они сходятся. В чём они не сошлись, так это во франшизах. Пока он предпочитает Марвел, Клив, прости твою душу грешную, сохнет по комиксам ДС.

Это место хранит в себе историю его жизни. И пусть Винсент познакомился с ним только в Академии, он ощущал тут привкус ностальгии. Тут, несмотря на весь хлам и коробки по углам, было комфортно, даже очень. Казалось, что, пригласив Романо домой, Клив решил открыть ему частичку своей души… Что, безусловно не соответствовало бы нраву Кливленда Маккинзи.

Так что довольно таких глупостей.

— Твои родители..

— Придут вечером. У нас есть целый день...

— ..чтобы напиться.

— И даже протрезветь.

Винсент вздымает брови, с лёгкой улыбкой на губах, и откидывается на локти, ставя одну ногу на деревянный бортик кровати.

Протрезветь, а как же…

— Давай пиво, — говорит он с такой вопиющей наглостью, что Клив вздымает брови в негодовании, словно он тут хозяин, а не гость.

— Сам встань и возьми, я именинник, или кто вообще? — возмущается, да так, что Винсенту очень хочется продолжить, и он закатывает ту самую шарманку, которую они начали ещё непосредственно в день его рождения вместе с Дарси:

— По нашим традициям в Тритикуме, в свой день рождения именинник должен угощать гостей, — говорит он с заумным видом, поправляя оправу.

— По моим собственным традициям, я никому ничего не «должен», — грубо отрезает Маккинзи, и всё же кидает ему банку пива, целясь прямо в его треклятые тёмные очки. Винсент, к счастью, или сожалению, вовремя её ловит. Так что беда и разбитый нос обходит их стороной. Не хватало ещё в такой замечательный день сидеть на ужине у семьи Маккинзи с разбитым носом, — а зная их, дело малым бы не закончилось.

Какими бы они ни были друзьями, они оба всё ещё оставались вспыльчивыми марсеновцами. И если один начнёт драку, их остановит только Бог. И то не факт.

Романо открывает банку с этим противным сухим хрустом металла и шипением газов, и делает жадный глоток так, словно намеревается опустошить всю жестянку за раз. Нормальные чистокровные пьют только дорогое вино и коньяк, но кто сказал, что их вообще можно назвать нормальными… Два придурка, не считая Дарсериана, — и только потому, что он отсутствует.

Клив тем временем стаскивает с себя толстовку, в которой тут уж очень жарко, и кидает её на кресло-мешок, оставаясь в футболке. Довольно скучной футболке, как думает Винс. Обычная чёрная, оверсайз, она открывает вид на, — ого Клив ты оказывается в качалку ходишь, —подкаченные мышцы рук…и, чего греха таить, успела слегка задраться, пока он стаскивал этот мешок картошки с себя, оголяя мизерную часть его бока Винсенту на обозрение. Он смотрел на всё это искоса, продолжая хлестать алкоголь. И носить очки ещё никогда не казалось таким верным решением, как сейчас. Он вполне себе мог глазеть на тело Клива оставаясь не замеченным. Ну, как он думал.

В любом случае, дело было в футболке. Лучше бы он и её снял, ибо в атмосферу она не вписывается… как и Винс, одетый слишком культурно и сдержанно для бунтарской жилы.

Этому месту нужны глупые принты с AC/DC и Металликой, рваные джинсы, грязные изрисованные кеды, как у полукровок, растрепанные волосы, и Нирвана на старом проигрывателе…Какой-нибудь вайбящий Запретными землями «Smells like teen spirit», а не это всё.

— Играешь? — Винс кивает в сторону красной электрогитары, за которую его взгляд цеплялся с самого начала.

— Это Калеба. Учил меня когда-то, но я не то чтобы хороший музыкант, — отмахивается Маккинзи и тоже плюхается с банкой в руках на кровать рядом с ним, почти плечом к плечу, вытягивая ноги на полу.

— Мммм, а я подумал, ты сыграешь мне. Очень интересно посмотреть, как ты будешь лажать, — с долей ехидства и издёвки говорит Винс, подкалывая Клива, и тот толкает его кулаком в плечо.

— Пошёл ты, Романо, — он недовольно хмурит брови, не любит, когда кто-то принижает его способности, даже когда он сам только что сказал о том, что этих способностей недостаточно. Делает глоток, а потом всё же добавляет: — Сыграю так, чтоб у тебя уши завяли.

— Это угроза?

— Это обещание.

— Договорились.

Несколько минут они сидят в совершенно не давящей, а какой-то на удивление очень комфортной тишине, и Винсент, за несколько глотков заканчивая банку, принимается стягивать с себя рубашку. Тут слишком жарко и душно, несмотря на приоткрытое окно в середине Октавианского марта. Отопление работает на заебись, а рядом с вечно горячим Кливом с его нормой температуры под сто градусов, — иначе Винс не мог объяснить, почему он такой горячий (только в буквальном смысле, конечно же!) —становится так жарко, что хочется раздеться.

Теперь он тоже в обычной, только белой, футболке, которой явно не хватало какого-то панк-рок принта.

Они ещё трезвые. Они всё ещё братаны. Друзья. Очень хорошие друзья.. может, если бы познакомились раньше, то стали бы лучшими.

Единственное отличие от обычных посиделок в том, что сейчас они без Дарси, только вдвоём, и это… что-то да меняет.

Винсент не спрашивает, почему Котийяр отказался, и звал ли его в принципе Клив. Он не будет спрашивать так же, был ли тут, в этом маленьком убежище от всего мира когда-либо Леон Кагер, раз они в детстве были очень близки.

Сейчас всё не об этом. Он не хочет думать ни о чём другом, как и Кливленд не хочет думать о том, что в принципе происходит между ними последние несколько месяцев.

Иногда Клив такой дурак… Хотя, кажется, что не иногда, и, вероятно, дураки они оба, — что Винсент редко, но принимает со скрипом сердца.

Они не собираются ничего обсуждать и ни к чему приходить, потому что так хочет Клив. И он давно дал ему это понять. Не то, чтобы Винсент хотел чего-то определённого, или большего, он и сам не до конца принимал и отдавал себе отчёт во всех своих действиях. Но иногда ему казалось, что их дружба имеет очень странные границы.

Границы, которые размываются и забываются, когда они перестают пить и начинают трахаться.

Они всегда делают это не думая, пьяные. Просто потому что хотят, просто потому что не могу терпеть, просто потому что так надо.

Но сейчас…

Он хватает Клива за руку, когда тот встаёт за новой партией алкоголя, и тянет к себе не целуя, а кусая его губы требовательно и настойчиво, так, будто ждал этого и только этого всё время. Так, будто нуждался в сексе. А может, нуждается он именно в Кливе… Это рискованно, он и сам не до конца понимает, что творит, и зачем именно сейчас. И, может, это ошибка, и нужно было подождать ещё пару банок пива...

Но Клив не отталкивает, только мычит, возмущённо, и кусает его в ответ. Целует ещё глубже, ненасытнее, пытаясь сломать, раздавить все его мысли своими действиями, и раскусить его самого.

И у них срывает крышу.

Винсент задирает его футболку, касаясь пальцами пресса, а Клив отстраняется, чтобы стянуть её с себя и вернутся к этому безумному нечто, касаясь губами чужих, и проникая глубже настолько, насколько вообще можно, чтобы они оба насытились этими поцелуями.

И всё же им мало... Им очень мало.

Винсент пытается избавиться от штанов, приподнимая зад, и спихива их ногами, пока Клив скользит языком по его собственному, переплетая, заставляя простонать, и тут же разрывает поцелуй. Он даже не стремится помочь, лишь опускается ниже, нагло кусая шею. Жаждет пометить, оставить свой след, как делал это всегда, когда они были пьяными. Кусает, отпускает, всасывает, облизывает… Доводит до безумия и сам становится сумасшедшим и диким зверем на глазах.

Винс зарывается в копну мягких светлых волос Клива, никогда не давая себе волю подумать и не признав, как ему нравится это делать, как нравится дёргать за волосы, притягивая ближе, как нравится подставлять чувствительную шею, как нравится ощущать боль от гематом оставленных Кливом, из-за которых на утро он обычно очень громко чертыхается и проклинает и его и себя за несдержанность. Тихий стоны и мычания удовольствия срываются с губ, разрывая наполненный вздохами и чмоками воздух.

— Кто-то есть дома?

— Боишься, что все услышат, как ты стонешь, как последняя шлюха?

Винсент бьет его в плечо, но тут же завывает снова, почти шипит, когда зубы сдавливают кожу сильнее, и Клив оставляет на изгибе плеча болючий укус. Он пытается оттянуть его от себя за волосы, толкается бёдрами навстречу, а Маккинзи лишь сильнее прижимается пахом к нему, надавливая весом своего тела, прижимая к кровати. И боги, какие же противоречивые чувства это вызывает… Одна совершенно безумная часть Винса хочет, чтобы Маккинзи вдавил его в матрас полностью, заставляя чуть ли не задыхаться, другая требует освобождения и жаждет доминирования. Но обе сходятся на том, что Романо шумно выдыхает:

— Иди в жопу.

— А ты уже готов, как я вижу.

Ещё один удар локтем в ребро, и, — нет, ну этот Маккинзи определённо охуел, — Винсент скидывает его с себя, меняя их местами и забираясь сверху. Он перекидывает ногу через него и садится на чужие колени, судорожно пытаясь расстегнуть его джинсы, пока сам пребывает в одной футболке и трусах.

Клив приподнимается на локтях, и смотрит на него сверху вниз, изучающим взглядом, замечая, как Винс прикусывает нижнюю губу, а потом нервно облизывает их. Толкается бёдрами вверх, заставляя Романо подпрыгнуть, а самодовольная лыба так и растекается на его лице так, что хочется её содрать, или сцарапать. Винс не против сделать всё вместе.

— Реально что ли готовился? — ему не верится... Каждый раз они обходились только взаимной дрочкой или отсосом, потому что никто из них не планировал эти встречи, или что-то серьезное.

Сейчас, то, что сделал Романо, казалось чем-то сверхъестественным.

— Это потому, что у меня день рождения, или потому что я пригласил тебя туда, где нет картонных стен и никто нас не услышит?

Какой же он идиот.

— Твой день рождения уже прошёл, сейчас только празднование с семьёй.

— А анальная девственность твой символический подарок?

Реально идиот.

— Закройся.

Винсент действительно сомневается, насколько хорошей идеей это всё было. Гордость борется с желанием узнать и понять, каково это… Сейчас он бы с радостью сам выебал Маккинзи в его бесящий зад, и стёр бы ухмылку с его лица, вернув её себе.

Но вместо этого он снимает съехавшие очки с головы оставляя их как можно дальше, и приспускает боксёры Кливленда, освобождая его член из оков одежды. Приподнимается на коленях стягивая с себя трусы, отбрасывает их куда подальше, но не успевает сделать ничего больше, как Клив, который за это время избавился от своих собственных штанов и белья, хватает его за загривок, вынуждая упасть на себя, и приоткрывает его губы своими, жадно и горячо целуя, так, будто уже успел соскучится по этим губам за короткий промежуток времени. А может быть так, словно говорил этим нечто большее…

Винсенту пришлось выставить ладони подле его лица, чтобы хоть чуть-чуть приподняться. Его член тёрся о живот и стояк самого Клива, пачкая кожу смазкой, пока они, не в силах оторваться друг от друга пожирали весь воздух в легких, чуть ли не задыхаясь в этом. Так дико и пошло, так несдержанно никто из них не целовался даже с Леоном. А они оба с ним иногда спали.

Чужая рука скользит вдоль позвоночника, вынуждая чуть прогнуть поясницу, и Маккинзи по-свойски кладёт ладони на задницу, обхватывая и сжимая половинки, слегка шлёпая перед этим по ним ладонями.

Винс чертыхается в поцелуй, неодобрительно мычит, пытается дёрнутся, но тут Клив разводит их в стороны, касаясь пальцами входа, наталкиваясь вместо сжатой кожи на что-то металлическое, и Романо кусает его за губу отстраняясь.

— Вытащи, — опережает он ненужные комментарии Маккинзи из разряда «Ого, это что, пробка? Откуда у тебя такие игрушки, Винсент?» , «Не знал, что ты таким увлекаешься, Винсент!».

Его это ебать не должно. Буквально..

И пусть Клив не произносит вслух, но его прищуренный взгляд говорит лучше любых слов, поэтому Винсент не находит ничего лучше, чем снова сказать:

— Заткись, Маккинзи. Иначе я сам тебя трахну.

Чужие пальцы обхватывают пробку и без проблем вытаскивают её изнутри. Клив бросает её на кровать, и нетерпеливо касается пальцами ануса, толкаясь внутрь.

Винсент хрипит от неожиданности, чувствуя, как влажные от обильного количества смазки стенки сжимают чужие пальцы... Мягкие и шершавые, совсем другое ощущение чем от пробки, или даже от своих собственных пальцев. Сердце выпрыгивает из груди в бешенном стуке, а он шумно выдыхает, нахмуривая брови.

Клив послушно молчит, только улыбается как дурак, приподнимается, касаясь зубами его ключицы, разводит пальцы ножницами, будто всё никак не может наиграться с его дыркой, или пытается в принципе осознать и поверить, что это реальность…

Винсенту в секунду кажется, что он становится похожим на какого-то маленького щеночка, даже самую малость ласкового, но непоседливого, но потом Клив нагло толкается глубже, задевая простату, и резкий разряд тока проходится по телу вместе с неконтролируемым вскриком.

Кажется, начиная с этого момента, Кливу рвёт голову окончательно, он вытаскивает пальцы, сталкивает Романо с себя, меня их местами, и оказавшись сверху, устраивается между его разведённых ног. Притягивает к себе ближе его задницу, подставляет член под сжимающуюся дырочку, и входит. Резко, грубо и до самого основания.

Кажется, в этот раз вскрикивают они оба.

Винсента ведёт, он выгибается, сильнее вдавливая макушку в кровать, зажмуривая глаза.

А когда открывает их вновь, то видит скошенных потолок крыши, и в моменте забывается в том, где находится, когда Клив, почти выходит из него полностью и снова толкается, шлепаясь яйцами о его зад.

— Ебанный Маккинзи, какого хуя ты такой большой! — он и сам не до конца понимает, недовольство это или всё же одобрение, но Клив не опускает попытки задеть:

— Моего хуя, конечно же.

Ха-ха, очень смешно и остроумно.

Кливленд почти не даёт времени на то, чтобы привыкнуть, его пальцы сильнее сжимаются на бердах Винса, — позже там останутся синяки, — и он словно собрав всю свою силу, пытается вогнать член как можно глубже. Жестко и не очень быстро, но так, чтобы до звёзд в глазах.

Винсент задыхается от этих ощущений, каждый мат тонет в очередном шлепке кожи о кожу, превращаясь в стон и вскрик.

Да уж, он бы точно отказался от такого в стенах общежития, — не очень бы хотелось, чтобы каждый из первокурсников услышал сквозь картонные стены этого карточного домика то, как его сейчас ебёт его друг.

Клив наконец-то отпускает его бёдра, закидывая одну ногу себе на плечо, и придвигается ближе, нависая над ним, а Винс обхватывает его шею руками и целует, пытаясь заглушить свои стоны и почувствовать Маккинзи полностью.

— Быстрее… — хрипит он в поцелуй, жадно прикусывая чужие губы, и толкается бёдрами навстречу. И Клив послушно ускоряется.

Чердак наполняется пошлыми хлюпающими звуками, Винсенту даже начинает казаться, что помещение слегка дрожит от их действий, а может быть это только кровать, которая скрипит и стонет вместе с ними.

Они оба ненасытные и дикие звери, оба цепляются и хватаются друг за друга, будто сейчас это последнее, что у них осталось. Оба желают поглотить и растворится на этот промежуток времени забывая о том, кем они должны друг другу приходиться.

И всё же на затворках сознания Винсент думает… Что может значить для Клива то, что он трахает кого-то именно в этом месте? Водил ли он сюда кого-нибудь до него? Или ебался со всеми своими пассиями в комнате на втором этаже. И если он поинтересуется, если спросит об этом после, какова вероятность того, что Клив позорно сбежит и скажет, что всё это ничего не значит, несмотря на то, как дорого ему это убежище.

Винсент хватается взглядом за пластинки позади Клива, за плакаты, за приоткрытое окно и кактус на подоконнике, а Клив хватает его за шею, и рычит в губы так требовательно и с такой обидой, словно думает, что Винсенту внезапно стало скучно:

— Не отвлекайся от меня, Романо.

Их взгляды встречаются, голодные и наполненные безумием до самых краёв. Руки Винсента опускаются ниже на чужие плечи, сжимают сильнее, царапают лопатки и спину, оставляя многочисленные алые борозды. Он перестаёт контролировать себя полностью, так же как Клив перестаёт контролировать себя, когда хватка на шее крепнет, и он сдавливает горло Романо, лишая кислорода.

Винсент задыхается, царапясь ещё больше, хрипит и мычит ему в лицо, пытаясь как рыба на суше безрезультатно вдохнуть воздух в лёгкие. Голова начинает кружится от недостатка кислорода и вот кажется, словно он сейчас потеряет сознание, глаза закатываются и…

Он кончает, пачкая спермой свою мокрую от пота футболку и торс Маккинзи.

Клив же продолжает вдалбливаться в него со всей силой, каждый раз попадая по простате, вызывая гиперстимуляцию. Заставляет кончить снова и снова, не позволяет дышать, как и не позволяет задохнуться и лишиться сознания полностью. Винсенту кажется, что он оставляет пару очень глубоких отметин на чужой спине, которые будут жутко болеть и саднить после. Он каждый раз почти давится воздухом, как только Маккинзи чуть ослабляет хватку на время.

Сжимает – разжимает, держит его в каком-то астрале, не давая при этом провалится в бездну, пока сам не кончает в него, вталкивая сперму ещё глубже, а затем наконец-то полностью разжимает хватку и смотрит обезумившем взглядом на шею Романо, где остался след от его ладони.

Это безумно, это дико, и это красиво — то, как засосы и укусы сочетаются с следами асфиксии. Они оба ещё не знают, как будут разбираться с этим позже, чтобы родители Клива не подумали о том, что над Винсентом надругался какой-то псих.

И всё равно, что этот псих их дитё.

Винсент хрипит, пытаясь наконец-то восстановить дыхание. Спихивает Клива с себя, и они оба закрывают глаза, замолкая на минут пять или десять, пытаясь отдышаться и окончательно прийти в себя после этого безумия.

Романо, — мог бы сделать это сначала, — снимает с себя грязную футболку, скидывая её на пол, и откидывается на подушки.

Он первый прерывает эту громкую тишину, и не глядя говорит:

— Пиздец ты ебанутый, я думал, что сдохну.

— Я… — Клив тут же стушевывается, пытаясь выбрать оправдываться ему, возмущаться или извиняться, — не контролирую себя во время..

— Да похуй, Клив, мне всё понравилось, — прерывает его Романо, чувствуя, что ещё немного и этот придурок начнёт загоняться, испортив всю атмосферу, — Это был пиздец… в хорошем смысле.

Клив хмыкает, и успокаивается, придвигаясь ближе.

— Но это не значит, что в следующий раз ты будешь сверху, даже не мечтай!

Маккинзи пихает его в бок, и таким бархатным хриплым голосом, от которого может встать второй, третий, десятый раз, произносит куда-то рядом с его ухом:

— Но тебе же понравилось.

Романо закатывает глаза, и оставляет это без комментариев.

Может когда-нибудь он всё же обнаглеет достаточно, для того чтобы спросить: насколько он особенный, и что они всё же значат друг для друга, раз Клив пригласил его сюда…Но точно не сегодня. Сегодня он позволит этим недосказанностям раствориться в сладкой неге и приятной усталости после безумного секса, и насладится этим днём вместе с Кливлендом Маккинзи до самого конца.

Created by @huskyinwine