Дьявол в Лифте
Благодарю Вову Сизанюка за знакомство с этим рассказом.
Дьявол в лифте (Михайло Пантич, из сборника «Рассказы Нового Белграда»)
Несколько лет назад, может, и все десять, главное — достаточно давно — я провел целое лето в Белграде. Новом Белграде. Есть разница между Белградом и Новым Белградом, но она не поддается объяснению: кто знает — окей, кто нет — небольшая потеря. Я отказался ехать на море со своей тогдашней девушкой, Лидией. И для нее, и для меня отношения уже как-то растеряли смысл и оказались на краю, а я хотел, типа, подготовиться к нескольким экзаменам, чтобы в довесок была еще одна достойная причина не ехать. И вот я сидел в пустой квартире и постепенно привыкал к скуке чрезмерно длинного летнего дня. Поначалу было мучительно. Казалось, что ты медленно скатываешься по склону рассудка, но вскоре становится лучше. Ты погружаешься в некое состояние упадка, ленишься и бесконечно спокоен, как после смачного джжжжжжжнаркотикиэтоплохо с растянутым эффектом. Тишина потрескивала в ушах.
Я никого не приглашал, меня никто не звал, кроме пары ошибочных звонков.
— Нет, вы ошиблись. Это не квартира семьи Петрович.
— Да, это тот номер телефона, но вы ошиблись человеком.
Я пересек реку два или три раза. Город задыхался в теплых вечерах, и на двух-трех главных улицах была такая толпа, столько слипшихся тел, что охватил страх: вдруг нам не хватит воздуха?
На моем же берегу все было иначе. В пустых кварталах можно было встретить редкого прохожего и убедиться, что живешь не среди декораций. Летом здесь оставались только из необходимости. Весь мой дом разъехался. А дьявол любит такие места.
Говорю же, я был вне мира сего, обособлен, без желания с кем-либо общаться. Что-то читал, часами валялся, и только по утрам, закупаясь всячиной на целый день, немного говорил с продавщицей. От скуки она листала женские журнальчики, вроде «Базар» или «Жена-хозяйка», что нашлось.
В том магазине была новенькая, заменяла коллегу, отчалившую на отдых, или что-то типа того. Я кружился между стеллажами. Сонный, не торопясь. Наполнил корзину и пошел к кассе. Она опустила газету на колени, и, пока пробивал товар, мы болтали.
Сначала совсем обычно. Доброе утро, молоко опять подорожало, обещали дождь, давно пора, спасибо и так далее. Она была помладше, не красотка, но в чем-то свойская — да, своя, хорошее слово. А я сам был не прост, как мне казалось, любил вляпаться в неприятности. Лидии рядом все равно не было, и я сказал себе: ну чего это стоит, я все равно это сделаю, точно как тот футболист, который отправляет мяч в ворота просто для порядка, хотя судья уже давно засвистел офсайд.
Мы быстро перешли на ты, наши разговоры стали длиннее, хотя и не были очень интересными. Она хотела того же, что и я, сразу было видно. Несколько дней спустя я встретил ее после смены и повел к себе.
Мы проводили вместе ночи. Утром она уходила на работу, а я оставался в комнате до полудня, чтобы переждать летний зной. Вы заметили: летние дни ужасно длинные, но само лето — короткое, и чем старше мы, тем короче оно.
Она приходила к вечеру, когда смешиваются цвета — от молочных до приглушенно-серых, — и медленно раздевалась, без единого слова, перед выключенным телевизором. Я забыл, как ее звали, и знаю, что Бог никогда этого не простит.
Вскоре я получил письмо от Лидии. Она подробно описала, как умер ее дед, в комнате с большим зеркалом, которое накрыли черной тканью, когда его не стало. Таков обычай на островах. И она много писала о том тяжелом покрывале для психики, так в их краях называли зеркало.
На следующий день утром, спускаясь в подвал выкинуть мусор, я вспомнил о том письме. В нем не было нас. Одна лишь смерть. Ну все, — сказал я себе, — это конец. Нужно было притвориться расстроенным, раз уж Лидия перестала что-то вспоминать — этого попросту не существовало. Пуф, и нету больше. Впрочем, мне было без разницы.
Я вызвал лифт, вошел и нажал кнопку своего этажа. Лифт остановился уже на следующем этаже, и зашел, не поздоровавшись, какой-то человек. Я не обратил на него внимания, пялился в пустую корзину из-под мусора. Потом все же осмотрел. Он стоял ко мне спиной. Незнакомец, не из нашего дома. Он держал подмышкой большой сверток черной ткани, похожей на тот покров из письма Лидии.
Я снова нажал на кнопку своего этажа, а он — нет. Мы молчали. Когда лифт остановился, незнакомец пропустил меня вперед и затем последовал за мной. В тишине, до самой квартиры. На лестнице погас свет. Пока я на ощупь искал выключатель, я слышал, как незнакомец со скрипом дышал. Мне было стремно, но выключатель я все-таки нашел: рука сама знала это движение, она повторяла его годами. Мутный свет разлился по коридору. Я достал ключ из кармана, вставил в его скважину.
Он был слеп на один глаз, другой — горел.
— Это квартира Петровича? — его голос был холоден, как лед.
— А, вот как. Видимо, я ошибся секцией, — сказал он и, пробормотав что-то еще, что я не понял, захромал по ступенькам вниз.
На следующий день я заметил свежий некролог на бетонном столбе. Около полудня приехал катафалк и забрал гроб, накрытый черной тканью. Умерла соседка, госпожа Петрович. Лето подходило к концу.
Как-то утром в магазине на углу я не встретил продавщицу. Лидия, скорее всего, вернулась с моря, но она мне больше не писала. В сентябре я сдал экзамены.