Ностальгия
Над белой бескрайней землёй поднялся горизонт из бетонных домов. Его терзали голые деревья, свидетели зимы. И в свете солнца всё было таким ярким и вызывающим, до сомнений в душе — может ли человек стать частью прекрасного.
Он брёл через заброшенную стройку. Обходил торчащее из снега железо, случайные ямы. Стучал зубами, краснел и проклинал тот день, когда решил подписаться на работёнку в области. Натянув шапку на глаза, человек убрал руки в карманы и рыча пошёл дальше.
Путь он свой держал к заводу, стены которого давно поседели. Сквозь разбитые витражи гудел ветер, соперничая с лопастями огромных кондиционеров. Мужчина остановился перед ними, и тут же все машины заработали в унисон. Громкий, страшный звук вызвал у человека ухмылку.
Из будки охранника ему навстречу вышел пухляш в ушанке с красными, как вино, щеками.
— Ты как сюда прошёл? — спросил он.
— Да я хрен знает! — смеясь, ответил мужчина. — На проходной меня вписать должны были. Посмотри: Головин Василий.
— В смысле, не здесь? — Головин достал телефон, и тот мгновенно отключился на морозе.
— Иди в обход. — Охранник показал на дорогу за будкой.
— Не могу, объект под охраной.
Охранник развернулся к своей будке. Собрался ушанку снять, но в этот момент получил по голове снежком.
— Ты охерел? — заревел охранник.
Головин отбежал подальше, собрал ещё снега.
— А ты — нет?! — крикнул Головин и кинул снежок ему точно в пузо.
Бездумно охранник опустил руку на рацию и замер. Головин радостно ёрзал в снегу, готовился отпрыгнуть в сторону, как оголтелое дитя. И так же бездумно охранник встал на колено, взял снежок покрупнее и метнул в Головина.
— Ах же ты! — радостно заверещал он.
— Это что за детский сад?! — раздался возмущённый голос.
У входа, опёршись на массивную дверь, стояла женщина в полушубке, из которого росли длинные тонкие ноги. Розовели щёки на морозе, и глаза не могли определиться — злобой ли гореть или от смеха прыгать.
— Кто это? — спросила женщина у охранника.
— Василий меня зовут. Головин. Я пришёл, это…
Из ниоткуда в руках девушки появилась выгоревшая сигарета. Она отбросила бычок в снег и поманила Головина за собой.
***
Они шли по коридору под давлением высоких потолков и сквозняка. Между производственными помещениями, окна которых закрывали пожелтевшие газеты. Сквозь щели и дыры в стенах сочилось яркое солнце. Но света всё равно не хватало, и девушка, приподняв над собой телефон, освещала им дорогу. Громко расходился звук шагов и возвращался, отчего у Головина сложилось впечатление, что шагают здесь тысячи, а не двое.
Он откашлялся, снял шапку и, перебирая её в руках, заговорил:
— Да, конечно… Врач Николаевна…
Выйдя к более или менее обжитым помещениям, они остановились. Николаевна приподняла тонкий, почти прозрачный брезент и пропустила вперёд Головина.
Это была небольшая комната в зелёном, как наряд хирурга, кафеле. Качалась пыль, куда ни глянь. По центру — глубокое кресло с узкими подлокотниками и высокой спинкой. Стены же были обставлены шкафами. Вообще, если бы не отсутствие зубного бура, этот кабинет можно было бы спутать с приёмной стоматолога. Но его главное отличие тянулось от самого входа до несущей стены — смуглое и ребристое до извращённых форм стекло, за которым двигались в суматохе люди.
Смущённо Головин обошёл кабинет и сказал:
— Нет. Здесь стрёмно. И холодно!
— Одежду повесьте. — Николаевна показала на вешалку у стола и сняла полушубок.
Повесив куртку, Головин заметил на столе шлем, состоящий из трёх изогнутых пластин и кучи проводов, переплетённых абы как. Виднелись микросхемы за ними, будто плоды цветка, нашедшего себе место в асфальте. Головин потянул руки к шлему, и Николаевна строго сказала:
Они уселись на два складных стула, поставленных друг напротив друга.
— Какой-то глупый вопрос. Или умный, я не понимаю… Да, зачем нужны деньги? Вы меня только не отговаривайте, ладно? Я здоров, вообще в самый раз. Если вы только не будете меня колоть всяким…
— Не будем. — Николаевна облокотилась на спинку и жалобно простонала.
— А там чего? — Головин повернулся и показал на стекло.
Собрав с носа сопли, Головин вытер руки шапкой и спросил:
— То есть вам не рассказали? — улыбнулась Николаевна.
— Да мне как сказали про деньги, мне как-то сразу пофиг стало.
Николаевна взяла со стола шлем, развернула его передом к Головину. Вблизи он казался таким хрупким, будто держится на честном слове и огромном запасе скотча. На лобовой части висели две маленькие чашечки, с концов которых тянулись провода.
— Вы, — медленно говорила Николаевна, — сядете в кресло, и мы наденем на вас этот прибор, а потом…
— Василий, у нас не так много времени. Вы правда хотите, чтобы я досконально вам описала, как он устроен?
— Да, блин, конечно! Кому бы не хотелось…
— Увы, нельзя. Корпоративный секрет.
— Самое главное, что вы должны знать, — что вот это, — Николаевна обвела ногтем шлем, — надевается на голову, а это, — она аккуратно приподняла одну из чашечек, — на глаза. Такой же прибор будет на заказчике. Затем я введу вам…
— А говорили, колоть не будете! — перебил её Головин.
— …динамик. — Она вытащила из нагрудного кармана капсулу.
— Поход — это мы так называем процедуру, а вы — работу.
***
Головин уселся поудобнее в кресло. Сглотнул слюну и выдохнул, расправив плечи. Николаевна уложила ему волосы, как только женщина умеет, и надела на него шлем.
— Выпрямите ноги, — попросила она.
— Вы как школьник, ей-богу! — Николаевна хлопнула его по коленям, и, будто сжатые пружины, Головин выпрямил ноги. Затем она протёрла ему ухо от серы и засунула внутрь динамик. Приятно было Головину, аж мурашки пошли. Острые ноготочки ещё немного продержались на шее, прежде чем Николаевна отошла к компьютеру. Надела на себя гарнитуру и прошептала в микрофон:
Она забросила одну ногу на другую и уставилась на Головина. Всё ещё держа шапку, он почесал подбородок о плечи и смущённо промычал:
— Василий, мне кажется, вы слишком серьёзно относитесь к походу. Разумеется, это хорошо, но вы не бойтесь. В этом нет ничего сложного. Главное — чтобы вы просто делали, что я вам говорю.
— Так или иначе, свою фиксированную оплату вы получите.
— Да блин… — Он облизнул губы и будто со слезами спросил: — Я что, много хочу? Чтобы это важным казалось! — Головин размахнулся и бросил шапку на стол. — Я же не только ради бабок это делаю. Ну, надеюсь… У вас тут приборчики какие-то, операционные, даже название какое — поход! — это же событие!
От этого возгласа души Николаевне стало неловко. Она поправила халат, выпрямила плечи и, смотря вглубь глаз мужчины, произнесла:
— Вы правы, Василий. Дело в том, что, когда подобные процедуры на потоке, весь флёр приключенческий отпадает. Это очень здорово, что вы испытываете такие чувства. Может, поход вам будет в радость и этот заказчик оценит ваш труд чаевыми.
— Блин, тут есть чаевые? — Головин засмеялся. Но, когда юмор вышел, он горестно шепнул: — Нация чаевых…
— Да всё так, просто… Как-то унизительно. Людям помогаешь, а тебе — чаевые. Я же не подсос какой-то, не кофе лью, не массаж делаю.
Вдруг Николаевна вскочила. До неё донёсся звук шагов, и он приближался. Вместе с ним — бормотание двух голосов, высокого и низкого, властителя и слуги. Николаевна подошла к двери кабинета, застегнула халат. Выпрямилась и свела руки на боках, будто офицер. Её волнение передалось Головину. Он закопошился — несколько проводов скрутились и слетели.
— Не двигайтесь! — шипела Николаевна.
Она прижала его к креслу и, тяжело дыша, принялась ставить провода на место. Головин, смущённый близостью женского тела, отвернулся, но всё равно учуял её приятный табачный запах. Колыхалась мелкая грудь под халатом, вместе с серебряной цепочкой.
— Я плохого о вас не слышал, — говорил властитель.
— Спасибо. Конечно, мы гордимся нашими рекомендациями, — поддакивал слуга. — В целом, это понятно — многие, кто приходит к нам, имеют одну общую черту.
— Ну да, это вы точно сказали. Это про нас!
— Недаром вы впереди большинства, вместе с прогрессом.
— Ага, — ответил властный, но как-то неохотно, устало от сладких речей.
Николаевна оглядела Головина и прошептала:
— Не двигайтесь пока, пожалуйста.
— Конечно, командир! — Головин хотел кивнуть, но удержал себя.
Николаевна вернулась ко входу, слегка дрожа — не то от волнения, не то от тянущего из коридора холода. Голоса были очень близко. За брезентом показались два силуэта.
— А вот здесь, — заговорил слуга, — уже готовая к походу команда. Если вы хотите, я могу вас познакомить с…
— На кой хрен мне на них смотреть, давайте к делу перейдём! — пылко ответили ему.
— Конечно, вы правы. Идёмте, нам сюда.
— До скольки это всё, кстати? Вы говорили, час и…
Два голоса, шаркая каблуками, зашли в соседний кабинет. Хлопнула дверь, и голоса сразу же исчезли. Ничего больше не было слышно, кроме писка приборов в кабинете и сопения Николаевны. Она опустила плечи и с жалостью склонила голову.
— Вот же сука, да? — сказал Головин. — И много таких?
— Больше, чем вы думаете, Василий.
— Ну, тогда мы реально команда, да?
Девушка посмотрела на него с презрением, но секунду спустя её лицо изменилось. Улыбка растянулась по щекам, и Николаевна кивнула.
***
Закончив последние приготовления, Николаевна постучала по ребристому стеклу, а затем села сбоку от Головина. Раскрыла на коленях ноутбук, поправила гарнитуру.
— Вы как? — спросила Николаевна.
— Знаю я. Чего эти картинки-то сделать могут?
— Главное, не спешите. И не делайте ничего сумасбродного.
— Глупого, опрометчивого, необдуманного. Всё должно быть медленно.
Он уставился в потолок. Мрачный, холодный, как и всё вокруг. Увлёкся парой точек ещё не разросшейся плесени. Дрожала побелка, её мелкая крошка сыпалась в углу кабинета, будто обгоревшая. И когда она упала на стол, Головин вздрогнул — ведь в тот же момент Николаевна прикоснулась к нему тёплыми пальцами. Поправила шлем и поместила в глазнице чашечку, затем вторую.
— Темно как-то, — улыбаясь, сказал Головин, хотя понятно было: страшно.
Сомкнулся мрак. Чашечки плотно сидели. Головин остался один на один с совершенной чернотой и холодом. Представил, что не в кабинете он, а в морге, и ждёт, когда врач наконец-то снизойдёт. Привыкнув к темноте, Головин увидел в ней странные проблески. Цвели и гасли белые вспышки. С каждым разом их становились всё больше, пока они не слились в одну полосу, разделяющую мрак пополам. И это она расширялась.
Появились новые цвета: рыжий, как пустынный песок на фотографиях, равнодушный синий в тисках. Почему-то стало трудно дышать. Головин сделал вдох, и сердце его забилось сильнее. Дёргались волоски в носу, будто черви, и щекотали душу. Не мог он сначала разобраться, что это, но когда свет поглотил мрак, стало ясно.
Это был запах подсолнечного масла.
***
Я очнулся под тяжёлым мягким одеялом. Голова тонула в подушке, большой и пышной, и так приятно это было — аж захотелось слиться с ней. Свежесть кондиционера для белья перебил жёсткий запах чего-то жареного.
Убрав ноги под одеяло, я перевернулся. Передо мной сидели мягкие игрушки. Лиса, медведь и лис. Яркие, неестественных цветов, будто провоцировали вмазать им! Но, посмотрев им в глазищи — в тёмные пуговицы, — я слегка испугался.
— Василий! — раздался голос в голове.
Я чуть не выпрыгнул из себя. Это был голос Николаевны.
— Не дёргайтесь только и ничего не говорите. Хватит валяться, идите уже!
Откинув одеяло, я потянул руки к потолку, расправил плечи и зевнул. Покойно сохло постельное бельё за окном, и, огибая его, в спальню рвался дневной свет. Комната была небольшой, обычной детской, но почему-то я хотел прикоснуться к стенам. Шершавые зелёные обои с рисунками цветков, самых разных, большинство из которых я в жизни никогда не видел.
У входа в коридор лежали гантели. Чистенькие — занимается, значит...
— Идите! — строго сказала Николаевна.
И я с лёгкостью прошёл по коридору, уставленному мебелью. На секунду отвлёкся, посмотрел в зеркало. Там был ребёнок, почти подросток. Тёмненький, но лицо его сияло далёкой от пубертата наивностью. Между редкими волосами на груди висел православный крест.
Я расправил руки и напряг их, будто качок на фотосессии, чтобы прорезался рельеф мышц. Почти незаметные, но ребёнок в отражении улыбнулся. Пусть видит: не зря гантели лежат!
— Хорошо, — шептала Николаевна.
На кухне никого не оказалось. Гудел холодильник рядом с плитой, заставленной сковородами. Внутри одной из них — омлет. Большой — яйца четыре, если не больше, — белый от муки и сыра. Я взял вилку и съел кусок, почти треть всего омлета. Офигеть, какой вкусный!
Слизав масло с губ, я заметил на столе сложенную вдвое записку.
Доброе утро, мы уехали на похороны, будем вечером, не скучай, целую, мама.
Почерк дерзкий, почерк, держащий в себе скорбь, пытался казаться спокойным, но по завиткам и броскому разрыву между словами я понял…
— Оставьте, Василий! — громко сказала Николаевна. — Уберите немедленно! Нечего ребёнку о плохом вспоминать.
Ладно. Поход же. Поход… Я вспомнил своё детство. Что может быть веселее, чем есть из сковородки нагишом? Этим я и занялся. Ещё и кофе заварил. А чего? Мне в детстве его пить запрещали. Думаю, заказчику тоже. На вкус — ссанина, конечно, но дело не в кофе, а в возможности начать день так, как хочется мне.
Доев омлет, я вылил остатки кофе в раковину. Удержал себя от того, чтобы замочить сковородку, — какого ребёнка это вообще может волновать? — и побежал в гостиную. Светлая, с угловым диваном из клетчатой ткани. За ним — толстый ковёр на стене. Постельное бельё с балкона защищало меня от дневного света.
Я включил телевизор и разлёгся. Подумал: «Быть может, поискать сладкое в холодильнике?» Но начались мультики. Поразительно! Из поколения в поколение одна традиция передаётся: утром выходного дня крутить мультфильмы. Я лежал и дёргал ногами, поднимал их вверх, опускал, выстукивал какой-то ритм и не отрывался от быстро меняющихся картинок на экране.
И я бы пролежал так весь день, если бы только мультики не закончились. Началась другая передача, о кулинарии. Бросив пульт в подушки, я побежал в ванную.
— Василий, зачем? — шептала Николаевна.
Дура, много ли она знает? Сама-то недавно перестала ребёнком быть, не сечёт. Тело это ещё слишком молодое, чтобы мастурбировать, так что пришлось вспомнить о совсем ребяческой вещи. Я взял щётку, отмерил шарик зубной пасты...
Паинька ты, Николаевна! Его же спросят: «А чего, чистил?» И он скажет: «Конечно!» Не будут по херне парня раздувать.
И, скаля зубы, я принялся их чистить и попутно рычать на всю квартиру, будто я шакал, способный льва за глотку тяпнуть. Но я не просто шакал — я бешеный! Изо рта стекали пена и длинные полоски слюны. Всюду разлетелась паста, но это не паста вовсе — это кровь моей добычи! Я выставил вперёд руки, напряг пальцы, будто это когти, и раскромсал воздух, представляя перед собой зайчонка.
— Всё, всё, пойдёмте на улицу, Василий!
Не понимаю эту девку. С хрена ли ребёнку захочется на улицу пойти, когда мамы и папы дома нет? Наоборот, ребёнок бы до победного сидел у телевизора, ел бы всякую гадость. Но ладно, может, она что-то знает…
Я оббежал квартиру, пытаясь найти компьютер, но выяснилось, что его нет. Вместо него в каждой комнате было по книжному шкафу. Сука! На одном из них нашлись деньги. Немного, но хватит, чтоб мороженое купить и в компьютерный клуб сгонять!
Одевшись в то, что мама оставила, — в глаженые шорты и футболку, — я вышел в подъезд. Не помню, закрыл ли дверь. Но стал бы ребёнок об этом беспокоиться? Квартира была на втором этаже, я сбежал по лестнице, намеренно ступая со всей силы, чтобы дом после меня гудел и грохотал столетиями.
Тело, такое лёгкое и здоровое! Я махал руками и прыгал, и радовался тому, как это легко — быть ребёнком! Бьют эмоции фонтаном по лицу. Энергия херачит! Надо только не упасть, коленки не разбить и под тачку не попасть.
Молодость. Когда всё доступно и близко, и не поредел ещё интерес. Чего бы ни захотел — оно на ладони, как случайная букашка, нужно только руку сжать! Не пришло ещё время подростком быть, уставшим и злым, не хочется никого обличать и знать, что такое разочарования. Ни работы, ни невзгод. Одна забота — день занять, — и я бежал как угорелый разбираться с этим…
Я шёл по буковой аллее, ласкал себя тенями и островками солнца в них. Громко шелестели листья, и при каждом шаге разлетался вездесущий пух. Небо, широкое и большое. Оно казалось таким близким, что я бы мог подпрыгнуть и улететь, никогда не возвращаясь.
Но надо было себя сдерживать. Ещё и Николаевна шептала:
— Давайте на площадку сходим, Василий.
Давай, конечно давай. Только сначала в магаз забежим, он рядом. Белый ларёк из железа посреди бетона, в плевках и окурках, с большой вывеской ПИВО. Около мусорных баков его клиенты маются от жары. Ничего, они мирные с утра, хоть и вредные.
Стойка мне по лоб, продавца не видно. На стекле мутным скотчем приклеены упаковки шоколада, молока и… Вот оно! Арахис в кокосовой глазури! Я тяну кулак, стучу им по стеклу. Какая радость — это не кавказец и не девка, а старуха-продавщица! Запинаясь, я прошу арахис, кладу деньги в её толстую ручищу и получаю сдачу с пакетиком заветного удовольствия.
Хрустит скорлупа, крошится арахис, и этот земельный вкус с сахаром кажется таким удивительным, что хочется плакать. Но ребёнок от радости не плачет, он принимает её как должное. Это любовь ещё не выветрилась!
Я не выхожу с района — вдруг шпана докопается, — бегу в центр двора, окружённого многоэтажками. На улице никого, кроме меня и стариков. Блин, так я это, получается, школу прогулял? Отлично!
Прыгаю на качели. Отхожу назад, достаточно высоко, чтобы, когда ноги убрал, меня сразу же унесло вперёд и высоко.
— Да-да, Василий! — радостно говорит Николаевна.
То-то! А сомневалась небось, думала, я совсем уже очерствел. Так и было, Николаевна, так и было — ты ещё повзрослеешь и с воплем будешь искать детство в себе, а оно — запуганное, прячется глубоко, боится показаться, чтобы его снова не забили важными делами, не задушили компромиссами и, упаси Господь, — ответственностью. Нет, человек становится взрослым тогда, когда смог откачать своё детство и найти ему в сердце новое место.
Я качаюсь, я качаюсь со всей силы, что есть в этом маленьком теле, я закидываю ноги назад, выкидываю их вперёд, и качели поднимаются всё выше и выше. Невероятное огромное солнце греет меня. Я морщусь, закрываю глаза, а вместе с этим не вижу ни земли, ни страха. Ребёнок бессмертен, ребёнок не может умереть.
Пытаясь уподобиться солнцу, я замахиваюсь так высоко, что вскоре делаю круг на качелях, потом ещё один, и ещё. У меня замирает дыхание, я чувствую, что зад отлипает от сиденья. Держусь за подвески, как за жизнь, и повторяю круг. Меня наполняет восторг, я счастлив, что живой. И плевать, хорошо ли заказчику. Плевать!
Но судя по тому, что Николаевна молчит, тот тоже наслаждается походом. Хорошо.
Нам ещё много предстоит, так много… Я вытягиваю вперёд ноги, замедляю ход. Прыгать не готов — слишком сильна эйфория, чтобы позволить себе такую глупость. Это пот на глазах от страха или гордость от его преодоления, но всё вокруг меня горит и блестит. Серые фасады, белый ларёк, кутья из листьев и веток. Яркое, воодушевляющее, всё посильно и принадлежит мне!
Я прыгаю с качелей. Наверное, весь красный от кутежа. Поднимаю голову и оглядываю двор, как гладиатор в Колизее, и представляю, что дома, полные зрителей, ревут от моей крутизны. Вскидываю кулаки и смотрю на главного, ради кого это всё происходило, — на себя в отражении белого солнца. И кричу, победно кричу — пусть весь мир это слышит!
И замираю. Не могу сдвинуться с места. Даже дыхание своё не чувствую. Солнце и ветки становятся всё ярче. Наливаются, как алыча. Свет колет глаза. Я не могу отвернуться. Корчусь, верчусь — бесполезно. Небо горит, дома горят, всё горит своим цветом, невыносимо. Свет колет мне глаза!
Первое, что увидел Головин, когда открыл глаза, — это согнувшуюся над столом Николаевну. Она не двигалась и напоминала ему клык какого-то чудовища. Головин свёл плечи, потянул носки к полу. Услышав движения, Николаевна обернулась.
— Отлично поработали, Василий!
Он протёр лицо, развёл по нему тепло. Снова почувствовал, как дует ветер сквозь брезент, как пальцы дрожат от холода. Огляделся: зелёный кабинет, бездушные шкафы и провода. Затылок грел тонкий луч солнца из окна. Посидев так с минуту, ничего не говоря, он встал и уселся на раскладной стул. Слегка подташнивало, хотелось курить.
— Блин, — сказал Головин и тяжело вздохнул.
— Как вы себя чувствуете, Василий? — ласково спросила Николаевна.
— Вы же говорили, дело не в деньгах.
Николаевна понимающе кивнула. Открыла ящик стола и достала оттуда конверт с фамилией Головина. Не пересчитывая, он убрал его в куртку. Тихо спросил:
За ребристым стеклом, как и перед походом, суетились люди. Но стало их куда больше, чем раньше. Бегала туда-обратно чья-то фигура, другие слились в одну большую дёргающуюся кляксу.
Николаевна постучала. Дверь, скрипя, открылась.
Внутри кабинета была неразбериха. Пахло палёным. В напряжении врачи метались, кто-то спешно выключал машины, кто-то что есть сил строчил на ноутбуке. Не соображая, что происходит, Николаевна переступила порог и споткнулась о врача, стоявшего на коленях. Чуть ли не панически он рылся в красном ящике со шприцами.
— Ого, сколько вас тут… — сказал Головин, смотревший за суетой из-за плеча Николаевны.
Над креслом склонились три врача. Тёк пот по их шеям, красным от волнения. Один из них, самый мелкий, ринулся к выходу. Глаза его лезли от ужаса. Он оттолкнул Николаевну и побежал по коридору, придерживая полы халата.
— Ну чего, чаевые… — шептал ей Головин.
Но она молчала и не могла перестать смотреть за происходящим. Головин подошёл ближе.
Вдруг он отлетел в сторону, схватился за дверную раму. Мимо него проскочил врач с красным чемоданчиком в руках. Пропуская его, другие расступились и позволили Головину и Николаевне разглядеть заказчика.
Это был толстый опрятный мужчина в белой сорочке, с золотой цепью на шее. Обыкновенный бугай, кто состояние своё кровью заработал. Нос его пережил множество боёв, и шрамы на нём хорошо сохранились в виде бесцветных впадин и перипетий. Дёргалась его нога рывками, будто шланг, через который то пускали воду, то перекрывали её.
Но у заказчика не было глаз. Вместо них — крупные свежие ожоги, формы идеального круга, будто сигарой прижжённые. Редкие вкрапления кожи, ещё живой, покрылись загустевшей кровью. По лицу разлетелись чёрные кусочки плоти, и парочка прилипла к седым вискам.
Пока врачи пытались сорвать с заказчика шлем, он улыбался во все щёки.
Ютившийся на полу сотрудник поднялся и с негодованием взглянул на Головина и Николаевну:
— Пошли вон отсюда! — закричал врач и, сделав рывок, хлопнул дверью перед ними.
Гул разнёсся по коридору, и эхо его оглушило обоих.
Головин вышел на улицу и сразу же продрог. Казалось, ветер специально вокруг него вьётся, выжидая, когда бы и куда кольнуть его побольнее. Замолчали промышленные кондиционеры вместе с городом впереди. Было слышно только, как ветер безжалостно гудит, и солнце у горизонта, быть может, и светило, но высасывало из человека остатки теплоты.
Он задрал воротник, убрал руки в карманы и собрался уйти тем же путём, каким и пришёл. Но остановился, увидев, как из сугроба с него ростом растёт верхушка опоры детских качелей, полностью покрытая инеем. Удивился, как не заметил её раньше. На металле не держалась краска, и тяжело было сказать, окрашена ли она вообще в какой-то цвет.
Вдруг резкий удар по голове согнул Головина. Он схватился за макушку и почувствовал прилипшие куски снега.
— Так тебе! — крикнул охранник за спиной и по-детски рассмеялся.
Хлопнула дверь будки. Морозный воздух застыл в тишине.
Головин, не оборачиваясь, пошёл своей дорогой обратно в город. Таяли куски снежка, падали за воротник. И будто он что-то забыл, но возвращаться не решился.