Текст и безошибочность

Едва ли найдётся в мире идол, чьё влияние сопоставимо с идолом, рождённым от текста. Перед этим идолом склонялись и продолжают склоняться многие, начиная от священно-догматического отношения к политическим, историческим и даже литературным произведениям и заканчивая сакральным почитанием религиозных текстов.

Понятие идола раскрывается в виде некого образа, который наделяется особым статусом священного. И если в языческом контексте этот образ преимущественно имел физическую воплощённость, то в современных условиях, по большей части, он предстаёт в виде образа концептуального. Последний, хотя и не всегда связывается с реальностью, часто всё же отсылает к некой реальности. При этом подобная отсылка предстает в языке, почему неизбежно не самотождественна своему предмету. Однако проблема всё же не в этом — проблема в том, что эта репрезентация, в сознании идолопоклонника, наделяется статусом совершенного и неподвижного. Очевидно, воспринимать реальность посредством образов естественно — но в идола этот образ превращается в случае атрибуции неподвижности, которая неизбежно следует из совместного расположении слов «текст» и «безошибочность». Последнее особенно свойственно религиозному фундаментализму.

Это эссе посвящено критическому анализу идеи безошибочности текста. Уверен, оно будет понятно и близко далеко не всем, а лишь тем, кто сам уже проходил подобный путь размышлений. И всё же надеюсь, что для кого-то оно окажется полезным и побудит пересмотреть неосмысленные представления о тексте.

Как писал Л. Витгенштейн: «Главная причина нашей неспособности понять — отсутствие ясного представления об употреблении слов» [1]. Поэтому на начальном этапе особенно важно прояснить употребление тех слов, которые будут использоваться: совпадение их употребления создаёт условия для понимания. Однако не стоит думать, что возможно раскрыть понятия до полной ясности: «Попытайся кто-либо (полностью) сформулировать тезисы в философии - было бы невозможно их обсуждать, потому что все бы с ними согласились» [2]. Моя задача лишь в том, чтобы посредством анализа функционирования языка и самих понятий показать противоречие концепции «безошибочности» текста.

Язык и реальность

Чтобы понять, что такое безошибочный текст, прежде всего необходимо выяснить, что такое текст вообще и каковы его отношения с реальностью. Ответ на этот вопрос определит, насколько уместен или неуместен предикат «безошибочный».

Не будем заострять внимание на формальном определении текста как набора символов, конвенционально организующих слово и слова, организующих предложение, а попробуем взглянуть на то, что он есть в своей сути. Для этого воспользуемся переходом от текста к языку. Язык — категория общая, а текст представляет собой одну из форм его реализации. Поэтому сначала стоит взглянуть именно на общее, а уже после - вернуться к частному.

Говоря о «сути», мы обращаемся к определяющим свойствам языка. Подойти к ним можно через рассмотрение многообразных функций. Язык, если условно разделить взаимосвязь этих функций, используется человеком для коммуникации (когнитивная функция), действия (перформативная функция), доказательства (логико-эпистемологическая функция), а также для выражения эстетического, поэтического и мифологического. Кроме того, язык структурирует (конститутивная функция), конструирует (конструктивная функция) и описывает реальность (дескриптивная функция). Нас, прежде всего, будет интересовать последнее, поскольку именно оно непосредственно связано с темой — ведь безошибочное описание претендует на соответствие реальному. Но каковы отношения между языком и реальностью?

Как писал знаменитый немецкий мыслитель, «язык есть дом бытия» [3]. Именно через язык нам раскрывается и создаётся бытие. Но необходимо добавить: и само бытие есть дом языка, поскольку язык рождается из бытия. Язык и бытие пребывают в событии: язык – это условие, в котором бытие открывается и творится, а бытие почва, на которой язык себя реализует. Такая двусторонняя связь заведомо показывает сложность отношений языка и реальности. В последующем важно иметь это в виду, дабы поспешно не сделать конструктивистских выводов.

Теперь попробуем ответить на один из главных вопросов: что значит «язык служит для конструирования и описания реальности»? Несмотря на то, что конструирование и описание на практике тесно переплетены, для того чтобы более наглядно показать различие, необходимо сравнение:

Довольно очевидно, что любая мысленно оформленная реальность концептуализируется в языке. Однако, сконструированная и оформленная в письмо реальность в своём предмете существует только в психологическом и концептуальном пространстве — в модусе оценочного, морального, эстетического, мифологического и гиперреального. И если такая реальность не претендует на привилегированный статус прямого соответствия объективной действительности, а предстает как иной слой реального, то описание, напротив, стремится референцировать соответствие реальному объекту или событию. Разумеется оценочное, эстетическое и моральное имеют свой стимул- источник, но этот источник не есть описываемое — он лишь нечто принципиально иного характера относительно того, что в результате выражено в письме. То есть разница конструирования и описания в том, что первое не претендует быть тождественным внеязыковому объекту, референту, не нуждается в прямой привязке к объективно реальному и самодостаточно принципиально не такое, как его источник, а описание стремится показать соответствие оригиналу. Это соответствие описания и есть метафизика безошибочности текста.

Но встаёт фундаментальный вопрос: как описать что-либо с полным соответствием? Как возможно описать то, что само по себе не есть описание? Полагаю, ответ очевиден. Сами по себе события, ситуации, объекты всегда находятся в неязыковой среде, то есть не ограничены рамками языка. И как только они проходят через мышление, они становятся описанием. Но описание не есть событие: язык никогда не есть сама реальность — он нечто совсем другого порядка. Язык подобен конвенциональному ярлыку, наклеенному на недоступный нам сам по себе концептуальный или физический предмет.

Ещё более ситуация усугубляется, когда мы осознаём интертекстуальность и контекстуальность языка. Как возможно соответствие описания реальности, если никогда не бывает абсолютно идентичных событий по причине фактической контекстуальной новизны?

Если само по себе событие в полной совокупности своих данных обусловлено пространством и временем, то оно неизбежно имеет свою уникальную контекстуальную ситуацию, которая всегда будет отличаться от другого события. Это отличие означает, что даже поверхностно схожая ситуация всегда будет новым событием. А как мы знаем от одного из отцов герменевтики Ф. Шлейермахера — именно языковая и психологическая область автора своего времени определяет смысл, — то, следовательно, в зависимости от смены контекста изменяется и содержательный смысл. Это позволяет утверждать, что каждое новое событие, а любое событие всегда новое, своим неизбежным следствием имеет новое языковое употребление (Языковое употребление - это способ применения слов в языковой игре. Смысл слова возникает не сам по себе, а из формы жизни - то есть из конкретной человеческой практики и ситуации, в которой оно используется).

Не бывает абсолютно одинаковых событий, поскольку в каждую миллисекунду в масштабах подвижного мира происходят изменения, которые и есть обуславливающий интерпретацию контекст. И даже если одно схожее событие формально имеет те же символические обозначения – это совершенно не значит, что оно имеет тот же смысл. Если употребление слова зависит от ситуации, то оно и будет иметь смысл определённой языковой игры ситуации.

Похожесть и даже идентичность символических описаний не есть тождественность смысла описываемого — абсолютного совпадения быть не может. Когда один человек описывает свой личный опыт другому, понимание содержания описываемого происходит посредством сравнения с собственным опытом. И когда собеседник находит в своём опыте схожее, тогда и рождается то, что мы условно называем «понимание». Но это лишь условное, не абсолютное понимание. Схожее опыта не есть тождественное опыту другого. Смысл никогда не передаётся от субъекта к субъекту, подобно информации с одного электронного носителя на другой. Смысл самым живым образом рождается у субъекта под влиянием другого. Но рождается не тождественным в содержании, как это происходит при пересылке определённого программного кода, а посредством индивидуальных мыслительных актов в сравнении восприятий.

Теперь вернёмся к «тексту» и попробуем обобщить: текст, как письменное проявление языка, есть описание — но лишь того, что интерпретируется как реальность, а не самой реальности. Любая интерпретация не есть сам оригинал, предмет или событие — она лишь творческий процесс живого угадывания, в котором вечно прокладывается мост между миром слов и реальностью. Описание всегда интерпретация.

Но такое положение вещей не позволяет говорить о безусловном, универсальном, неподвижном и строго истинном использовании слов (логические и математические структуры не в счёт, поскольку они лишь бессодержательная форма).

Язык, и вместе с ним текст, являют перед человеком переплетение разных слоёв: описания реального, создания концептуально-реального, мифологического и гиперреального. Если слой эмпирического определения объекта посредством выявления ретроспективной и индуктивной закономерности в большей степени претендует на нечто объективное, то в вопросах духовных и философских грань реального и иллюзорного сильно сливается. Постоянная отсылка контекста к контексту, изменчивая конвенциональность, субъективность и случайная связь символа, смысла и вещи просто не позволяют к самому по себе тексту относить свойство «безошибочность».

Но если язык таким образом иллюстрирует реальность, то значит ли это, что бессмысленно всякое познание? Уверен, что нет. Наоборот, для того и существует несовершенное восприятие, мышление и язык, чтобы познавать, ощущать и выражать ту реальность, которая нам дана через нас. Если бы человек получил абсолютное знание, чувство и язык, то полностью обессмыслил бы своё существование, так как собрал бы своё бытие в неподвижную точку. Абсолютное есть неподвижное и завершённое. Но поскольку реальность дана человеку в его несовершенном восприятии, то ничто не мешает созерцать феномены мира — в одном случае ретроспективно закономерные, а в другом — свободные и контингентные.

Попробуем представить чистый ноумен — несмотря на абсурдность такой затеи, — и мы увидим, что для человека он будет пуст и бесполезен, ведь сама по себе реальность вне оценки. Лишь в сопряжении с сознанием она обретает значимость для человека. И это вовсе не конструктивизм или психологизм, сводящий всё к сознанию. Это лишь намёк на бессмысленность отделения мира от человека и попытка рассматривать реальность во всей её взаимосвязанности с субъектом. В то же время такая попытка уничтожает самоуверенные утверждения абсолютизирующих, равно непогрешимых и завершённых описаний, коими является в буквальном смысле безошибочный текст.

Два герменевтических слоя

Человеку, имеющему дело с текстом, всегда стоит учитывать герменевтическую ситуацию, которая состоит из двух слоёв:

1. Первый слой — первичное восприятие и последующее описание авторами самих событий, ситуаций, объектов и субъектов. На этом этапе, совместно с первичным восприятием, формируется некий знак. Звуковой или графический образ (означающее - форма) соотносится с понятием (означаемое — содержание). Их соединение образует знак (означающее + означаемое = знак). Лингвистическая теория Ф. Соссюра, как мне кажется, неплохо показывает структуру формирования знака на первом уровне описания.
2. Второй слой — интерпретация текстов первичного восприятия, созданных авторами. Позднейшие авторы осмысляют более ранние тексты, а современные читатели создают новые интерпретации. На этом уровне, помимо прочего, из синтеза знаков формируется метаязык или миф. Миф и метаязык понимаются в Бартовском смысле.

Первый слой — возможно ли безошибочное описание?

Проблема безошибочного описания уже затрагивалась выше, однако здесь необходимо дать более определённый и вместе с тем обобщённый ответ.

Описание любого рода всегда опирается на предшествующий фон опыта и культуры. Этот фон оказывает влияние на способы интерпретации и оценки. Поэтому всякое описание оказывается опосредованным и никогда не является абсолютно независимым. Допускает ли в таком случае язык появление подлинно новых описаний? Полагаю, как уже было замечено, допускает. Однако такая новизна не может быть абсолютно чистой: она всегда ограничена предшествующими языковыми конструкциями. И потому установить чёткую границу между старым и новым содержанием в языке чрезвычайно непросто. При встрече с новым событием неизбежно требуется новое описание. Но, сталкиваясь с принципиально новым, человек не располагает готовым языковым инструментарием для его выражения. Поэтому он вынужден использовать уже существующие формы, нагруженные старым содержанием, которые не способны адекватно (не в отрицательном, а в онтологически ограниченном смысле.) выразить новое. В результате новое содержание передаётся через старую форму, что порождает новые языковые употребления. Но и в этом случае проблема остаётся. Иными словами, новое через старое выразить невозможно, а новое через новое снова нуждается в определении посредством старого. Таким образом, задача абсолютно тождественного и безошибочного описания остаётся принципиально неразрешимой — потому что сама структура понимания предполагает несовершенное посредничество нового со старым. Сам язык не позволяет существовать безошибочному описанию.

Попробуем рассмотреть этот вопрос с другой стороны. Допустим, что может существовать безошибочное описание и, следовательно, безошибочный текст. В этом случае нам с необходимостью придётся потребовать следующее:

Для того чтобы текст был подлинно безошибочным, человек должен иметь совершенный аппарат считывания реальности со способностью представлять действительность абсолютно точно и объективно. При описании он должен так воспринимать данность, чтобы это восприятие полностью соответствовало всей действительности. Для этого необходимо абсолютно механизированное декодирование реальности со всех возможных перспектив, имеющих внутри себя все контексты события. Все пресуппозиции должны не просто учитываться, а быть строго фиксированными в тексте — безошибочный текст требует полного знания своей формы и содержания. А поскольку смысл слова не изолирован, а всегда отсылает к другому смыслу, необходимо учитывать всё с ним связанное — в конечном итоге для того, чтобы автор мог всегда безошибочно понимать смысл и излагать его в тексте, требуется абсолютное знание всей цепочки отсылок и контекстов. Если что-то упущено — это уже несовершенное восприятие и, следовательно, несовершенное описание.

Забудем вновь, что эта цепочка в действительности не бывает конечной, и для продолжения абсурда сочтём, что она может быть завершённой. Такое состояние языка смело можно назвать универсальным и вечным словарём. Безошибочность требует для самой себя универсальный безошибочный словарь: чёткое, неподвижное и завершённое определение каждому конкретному слову, а каждому определению — своё завершённое определение. То есть текст обязан иметь неизменную и зафиксированную связь слов с понятиями и вещами, которая не будет нуждаться в последующих пояснениях. Человек должен в абсолюте знать точное соответствие символа и содержания, чтобы истинно именовать происходящее с ним событие, описывать объект и делиться всевозможным опытом. А если язык в этом мысленном эксперименте пойман в завершённость — он детерминирован. Более того, сам такой язык требует соответствующей себе детерминированной реальности, которая не содержала бы в себе ничего нового и, равно, не требовала нового описания. Абсолютное и фиксированное знание всех смыслов и всего языка самым грубым образом приводит к полному детерминизму, отрицающему волю человека, сводящему всё человеческое и божественное существование в бессмысленную неподвижную точку.

Полагаю, что само мысленное артикулирование следствий безошибочности текста уже показывает внутреннюю противоречивость.

Вновь напомню ключевые особенности языка:

• Язык не есть реальность. Он принципиально иное.
• Язык контингентен — сочетание смысла и знака в своём становлении непредсказуемо.
• Язык жив и динамичен. Он лишь временно и условно конвенционален на обыденном, интуитивном уровне.

Всё это не даёт существовать абсолютному безошибочному описанию, причём не только для человека, но и для Бога.

Выражаясь психоаналитическим языком, текст — особенно Библейский — это живая реакция на неописуемое Реальное и формирование Воображаемого внутри Символического. И хотя символическое никогда не тождественно с реальным, оно открывает другой порядок – порядок субъективной, актуально переживаемой реальности.

Библейские авторы, впрочем, как и любые другие, передавали свою живую реакцию на божественное или то, что оценивали таковым, описывая его своим несовершенным дискурсивным языком. Ведь в конечном счёте только так и возможно передавать живую реальность. Будь то человек или даже Бог, не застывший в мёртвой точке неразвития и не сведший своё бытие в бессмысленность, — изменчив. А изменчивость требует постоянного переименования и творчества. Когда человек или Бог творят новое, как уже было замечено, в равной степени требуются и новые языковые употребления. Священные Писания — это и есть многообразие языковых употреблений.

Как только мы говорим, что Библия — это нечто неподвижное, непротиворечивое, безошибочное и универсальное, — мы замораживаем её авторов и самого Бога, превращаем в мёртвого идола, который обязан соответствовать нашей интерпретации. Надеваем маску неподвижности - и перестаем слышать дыхание живого.

Второй слой — интерпретация описаний

Если ранее осмыслялась и деконструировалась сама возможность безошибочного описания реальности, то теперь речь пойдёт о вторичной расшифровке таких описаний. Но и здесь, в не меньшей мере, будет затрагиваться сущность языка, ведь оба слоя имеют дело с языком.

Любой автор, который облекает своё произведение в текстуальную форму, фиксируя смысл во времени, тем самым отдаляет себя и свой референт, пуская текст в свободное плавание интерпретаций. Происходит это потому, что слова автора возникают не из пустого, бессодержательного состояния, но всегда — в различании и отсылании к другим словам. И даже если автор создаёт новые слова, они описываются старыми, со старым содержанием. И хотя может показаться, что подобная связность свидетельствует о детерминированной фиксированности смысла в слове, на самом деле показывается обратное — нет никакой гарантии, что в бесконечности различий и отсылок новый авторский смысл, выраженный старым словом, совпадёт с привычным употреблением читателя. То есть не стоит думать, что цепочка отсылок свидетельствует о наличии готового словаря и что автор всегда лишь пересказывает, а не создаёт. Готовый универсальный словарь не может существовать (не считая чисто формальные системы), так как нет прямой онтологической связи между языком и реальностью, формой и содержанием. По этой причине нет статичной конвенции между автором и читателем. Всё это свидетельствует о том, что слова — это лишь неточные намёки внутри изменчивой «договорённости». А поскольку эта подразумеваемая «договорённость» естественным образом изменчива, авторский референт уже на уровне языка отчуждается, когда попадает в руки читателя, имеющего иной языковой дискурс.

Смерть автора?

Но означает ли эта интертекстуальная нестабильность, что в письме автор полностью устраняет себя и свой референт? Под последним теперь я понимаю именно правильный авторский замысел - объект, событие или ситуацию, описанные в тексте автором. Вопрос о соответствии самой реальности здесь несущественен, поскольку речь идёт о втором слое — интерпретации уже написанного, а не о первом — описании реального.

Для ответа на этот вопрос стоит немного подробнее остановиться на концепции «смерти автора», оформленной некогда французскими мыслителями, в частности Р. Бартом и М. Фуко. Хотя они не совсем напрямую затрагивали проблематику этого эссе, всё же необходимо ознакомиться с их образом мысли, после чего ответить на вопрос.

У Фуко

В своём выступлении «Что такое автор?» Мишель Фуко стремился показать, что автор как личность («кто») и автор как именование и функция дискурса («что») не совпадают. Под именем автора действует не индивидуальная субъективность писателя, а особый механизм классификации, организации и ограничения текстов. Текст не выражает личность автора, а функционирует в поле дискурсивных практик, где авторская функция задаёт его место и границы.

Фуко стремился сместить внимание с вопроса кто говорит — на то, каким образом дискурс производит говорящего. При этом важно подчеркнуть: авторская функция не отрицает реального автора, как думают невнимательные читатели Фуко, не сводится к нигилизму и не устраняет различия между авторами, утверждая, будто «все есть один автор». Напротив, она позволяет различать один корпус текстов, собранных под именем «X», от другого корпуса, объединённого иным именем. Таким образом, некоторая уникальность автора, пусть и чисто функциональная, всё же сохраняется.

Функция автора, по Фуко, обладает четырьмя характерными чертами:

1. Имя автора как присвоение, интеллектуальная собственность. Авторская функция возникает в юридическом и институциональном поле. Ответственность, право собственности, возможность наказания.
2. Имя автора не универсально: в одних типах дискурса оно обязательно, в других — несущественно; оно задаёт особый статус текста внутри определённой институции. Имя автора может служить индикатором маркировки дискурса как авторитетного или неавторитетного, а в иных случаях может вообще не требоваться.
3. Имя автора как принцип единства письма. Некая согласующая точка, исходя из которой противоречия разрешаются или формируются.
4. Имя автора не тождественно личности. Автор — не буквальный физический человек, а позиция в дискурсе. Функция-автор и функция-субъект различны.

Кроме этого, в случае так называемых основателей дискурсивности, функция автора приобретает особое значение: она способна порождать новые виды дискурсивности. Подобная трансдискурсивная ситуация включает в себя не только утверждённое положительное содержание, но и возможность опровержений, модификаций и вариаций внутри одного и того же поля. Так, например, платоновский дискурс порождает и платоников, и анти-платоников, но все они говорят на языке, заданном самим Платоном (это не пример Фуко, но, как мне кажется, он очень показателен).

Теперь, в качестве заключения о мысли Фуко относительно осмысляемой концепции, можно обозначить следующее: хотя Фуко и употребляет термин «смерть автора», важно понимать, что умирает не сама личность автора — умирает представление об авторе как о том, кто фиксирует и определяет смысл своего текста, кто служит единым источником и вносит в него свою субъективную, личностную уникальность. В тексте доминирует не личность автора, а определённая безличная «функция автора». И всё же даже у Фуко можно заметить намёки на то, что фигура автора не исчезает полностью. Иными словами, автор «умирает» не до конца.

У Барта

Именно Ролан Барт, ещё до Фуко, громко провозгласил смерть автора, написав эссе с соответствующим названием («Смерть автора»), где преподнёс проблему в наиболее актуальном для нашего вопроса ключе. Если Фуко интересовала функция автора в дискурсе, то для Барта ключевым стал сам факт «смерти».

Отчасти я уже задействовал идеи Барта, когда писал о «первом слое». Однако сейчас остановимся немного подробнее.

«Кто говорит?» — спрашивает Барт, читая новеллу Бальзака, — и это действительно ключевой вопрос, обнажающий сущность проблемы. Ведь как только мы задаёмся вопросом о том, кто или что говорит, мы теряемся в предположениях. Быть может, говорит герой новеллы? Или Бальзак-индивид, опирающийся на свой личный опыт? Или Бальзак-писатель, исповедующий популярные «литературные представления»? Или «романтическая психология»? Или, в конце концов, сама «общечеловеческая мудрость»?

Из этой ситуации Барт делает вывод, что узнать, кто или что (под «что» понимается не личность, а вид дискурсивности.) говорит, никогда не удастся, поскольку в письме уничтожается всякое понятие о голосе и источнике. Исчезает тождественность пишущего и текста. Голос и письмо отрываются от своего источника, и наступает смерть автора, а текст начинает жить собственной жизнью в множественном, интертекстуальном лабиринте интерпретаций читателя.

Барт пишет об этом предельно ясно:

По мнению Барта, всякие попытки окончательно расшифровать текст совершенно напрасны — ведь текстуальная отсылка не имеет конца. И если кто-то пытается присвоить тексту автора, что равнозначно расшифровке, тот пытается застопорить текст — наделить его окончательным значением.

Поэтому, отвечая на изначально поставленный вопрос «Кто говорит?», звучит ответ: говорит язык как таковой, сам процесс чтения, сам читатель — но не как личность, а как определённый вид дискурса. Смерть автора рождает свободного читателя.

В свете идей этих двух мыслителей вернёмся к поставленному вопросу и попробуем ответить: означает ли интертекстуальная, полисемичная и многополярная природа языка, что в реализации письма автор полностью устраняет себя и свой референт?

Смерть мертвого автора

Концепция «смерти автора» представляет собой хорошую провокацию, открывающую герменевтическую проблему в ее подлинной неопределенности. Однако, сколько бы я ни пытался увидеть весомую аргументацию в пользу полного устранения автора и его референта мне удавалось увидеть лишь отдаление, дистанцирование, отчуждение и размывание, но никак не абсолютное и тотальное умирание (потому что смерть подразумевает полноту). В этом смысле концепция не просто расходится со своим названием, но и парадоксально утверждает метафизический тезис (стремления постмодернистов были направлены именно на критику метафизики, а не ее утверждение.).

Кроме этого, мне показалось, что изначально этими мыслителями, возможно осознанно, был сконструирован именно мифический, никогда не живший автор — как некая статичная фигура, обладающая вечной самотождественностью к тексту. Однако такое представление об авторе, в контексте названия концепта, внутренне противоречиво. Если автор жил — то он никогда не был статичным и определённым, ведь само понятие «жить» необходимо включает в себя движение. Если же автор неподвижен и определён — то он мёртв. Следовательно, в концепции смерти автора умирает тот, кто никогда не жил - умирает мертвец. В этом смысле название концепта снова кажется несостоятельным. Точнее было бы назвать этот концепт «смертью мёртвого автора», особенно если речь идёт об аспекте единозначности авторского текста.

Если мы попробуем ответить на вопрос, по каким критериям мы определяем, что автор умер, то неизбежно нам потребуется выяснить, по каким критериям мы узнаём, что автор жил. Эти два вопроса невозможно разделить. Каковы эти критерии? Барт полагал, что живой автор текста — это некий источник, голос, окончательная самотождественность и завершённость авторского смысла в тексте. Но в том-то и дело, что такой автор никогда не жил и не мог жить, ведь жизнь есть движение. В самом тексте и помимо текста автор всегда существовал в подвижности и противоречии. Мог как соответствовать своему письму, так и не соответствовать; как отражать себя, так и отражать свою противоположность. Более того, автор мог и не знать всего того, что он отражает о себе через текст. Даже само намеренное самосокрытие автора диалектически, в этом сокрытии, способно раскрывать его. Состояние мёртвого автора по Барту – это исчезновение окончательного авторского референта в тексте, того, что имел в виду автор, когда писал тот или иной текст.

Возможно, все возражения в адрес Фуко и Барта, которые были высказаны до этого, на самом деле вовсе не возражения, а просто немного другой способ трактовки того же. Однако сейчас будет нечто более похожее на возражение: Барт утверждает, что «совершенно напрасно иметь притязания на расшифровку текста», что нельзя присваивать тексту автора — то есть утверждать, что под определённым текстом имеется хоть сколько-нибудь определённый индивидуальный авторский смысл. Почему? Звучит ответ: потому что языковая, многомерная, интертекстуальная структура текста не имеет конца и дна.

Очевидно, язык в своём становлении бесконечен, но это вовсе не значит, что его нельзя мысленно остановить — то есть сказать, что в определённом пространственно-временном контексте, всматриваясь в интертекстуальные связи, учитывая языковую, культурную и историческую обстановку, конкретное слово в конкретном окружении, в распознавании герменевтическим кругом (взаимосвязь частного и общего), значит нечто «х» с вероятностью от 1 до 99 процентов. Почему именно 99, а не 100? Потому что методологически необходимо всегда учитывать возможность иного, возможность ошибки, ведь в любом случае мы имеем дело с интерпретацией.

Авторский смысл искать совершенно не бесполезно, и это никак не противоречит интертекстуальности, которая также позволяет примерно выявить некоторую, не абсолютную стабильность в моменте мыслимой пространственно-временной остановки. Кроме этого, поиск авторских замыслов не противоречит плюрализму гипотез об этом замысле. Крайне наивно было бы полагать, что некий «х» есть истинный и единственно окончательный авторский смысл для читателя, но нет никакой наивности в том, чтобы признать очевидность существования этого смысла для самого автора — смысла, существующего в замершей пространственно-временной точке авторского творчества. Также нет ничего плохого в том, чтобы бесконечно искать и расшифровывать этот смысл в модусе вероятного.

Я убеждён, что нежелание искать авторский референт, постулирование бессмысленности подобной попытки и отрицание самой возможности оценивания вероятности соответствия текста авторскому намерению — слабообоснованны. Наоборот, попытка выяснять авторские замыслы, в их подвижности и развитии, с учётом всех обуславливающих факторов, приближает к пониманию. Но только лишь приближает.

На обыденном уровне человек естественно ощущает потребность в определении того, что именно подразумевалось в сказанном и написанном. Иначе невозможно было бы любое понимание даже на этом уровне. Поэтому насколько возможно понимание в обыденном общении, настолько же возможно и в текстовом.

Полагаю, не возникнет проблем, если за обеденным столом я попрошу передать мне стакан воды у людей, включённых на таком простом уровне в мою языковую игру, которая в данном случае будет обща не только мне, но и всем носителям моего языка. Или всё же они будут ломать голову над тем, что такое стакан и что такое вода? Очевидно, они меня поймут. Но другое дело, если я буду просить об этом представителя совсем другой культуры и другого языка непонимание здесь очевидно. Но что такое очевидность или неочевидность? Это всего лишь консенсус определённой группы людей, а не что-то существующее изначально. Очевидность — это результат успешного функционирования языковой игры. Что-либо кажется очевидным только потому, что мы плаваем в океане привычных конвенций. Но стоит сменить обстановку — как «очевидность» испаряется. Язык вновь напоминает о своём нестабильном состоянии.

Итак, я убеждён, что авторский референт возможно расшифровывать, но не расшифровать, и текст может отражать личность автора, хотя часто — в очень фрагментарном, подвижном и неоднозначном виде. И всё же это лишь бесконечный процесс угадывания - вечное приближение без права на окончательную и безошибочную расшифровку авторского смысла.

Безошибочность текста Библии

Что такое Библия? Что такое безошибочность? Что такое текст?

Уже довольно много было написано в попытке ответить на вопрос «что такое текст?». Такой ответ, хотя и подобен попытке вытащить себя за волосы из болота, всё же намечал необходимые пролегомены для прояснения понятия безошибочности и её языковой невозможности — как на уровне описания событий реальности, так и на втором уровне — описания описаний. «Безошибочность» определялась с точки зрения корреспондентной и когерентной теорий истины. Безошибочно то, что соответствует реальности и внутренне непротиворечиво.

Но что такое Библия? Ответ фундаменталиста был бы примерно таким: Библия — это собрание текстов, которые, хотя и были написаны людьми, на самом деле имеют своим автором Самого Бога, поскольку были полностью вдохновлены Духом Святым; поэтому, несмотря на человеческую форму, они являются безошибочным и непогрешимым Божьим Словом.

Уверен, достаточно того факта, что Библия представляет собой текст, чтобы усомниться в её непогрешимости. Ибо совершенно не имеет никакого значения для аргументации безошибочности, кто её написал: Дух Святой, человек или то и другое вместе. Даже если допустить на мгновение, что вся Библия самым прямым образом вдохновлена Духом Святым, то есть сам Бог и Дух Святой - её авторы, если они использовали для откровения человеческий язык — они априори излагались несовершенно как в форме, так и в содержании. Сама природа языка несовершенна, ведь он не терпит абсолютизации. Отчасти, вероятно, это чувствовал и Апостол Павел, когда писал о духе, который животворит и который свободен, в противопоставлении букве закона, которая убивает. Кроме того, что сами авторы не обладали инструментарием безошибочной репрезентации, с ещё большей проблематичностью сталкивается безошибочное толкование Библии.

С чем, в конце концов, имеет дело читатель? С самой по себе Библией? Очевидно, нет. Можно условно сказать, что Библии «не существует» — существуют только интерпретации Библии. Не существует той Библии, которая воспринимается без восприятия - напрямую передаётся в своём истинном значении для читателя. Я вовсе не имею в виду, что нет гипотетического авторского референта — подразумевается лишь то, что этого референта не существует как данности для любого читателя. Всё, что не минует язык, несовершенно и нестабильно — нестабильно как первичное описание реальности, так и вторичная интерпретация. Здесь важно понять, что речь даже не о том, что в Библии есть ложное и достоверное, а о самом языке. То есть, говоря о невозможности безошибочности, вовсе не утверждается, что даже на обыденном уровне ошибочно всё. Такая тотальность равно неуместна, так как уничтожила бы понятие ошибочности.

Но чем тогда является то, что кажется не ошибочным? То, что кажется истинным? То, что кажется очевидным и весьма вероятным? Подобное ощущение — это не столько вещь, истина или факт, сколько состояние сознания, возникающее в момент временного совпадения языка, опыта и контекста. Мы называем нечто «очевидным» лишь потому, что оно вписано в привычный порядок употреблений. Однако эта прозрачность искусственна, хотя и присуща человеку. Языковая истина происходит как событие, возникающее в точке согласия — говорящего и слушающего, текста и читателя, знака и контекста, — а они, в свою очередь, подпитываются от реальности. Если этот консенсус не определён, истина перестаёт быть истиной.

Несмотря на возможность условного понимания, эта возможность в своём механизме не математична, но поэтична, метафорична и интуитивна.

Библия — безошибочное Слово Божие?

В среде консервативных христиан на уровне расхожего выражения особенно популярно наименование Библии как «Слова Божьего». И одно дело, если бы это была только метафора самого акта обращения Бога к человеку — возникновения субъективного откровения от Библии, становления Слова Божьего в результате чтения Библии, — но в основном под этим подразумевается именно аспект безошибочности библейского текста. Словосочетание «Слово Божье» используется для придания веса тезису о безошибочности Библии. Якобы, Библия безошибочна потому, что её автор — Бог. Но это не более чем логическая ошибка предвосхищения основания. Для обоснования используется то, что само нуждается в доказательстве. Несмотря на то, что вопрос безошибочности Библии - надбиблейский и не может решаться посредством самой Библии (ведь в противном случае мы бы совершили ошибку круговой аргументации: «Если верно А, то верно В. Если верно В, то верно А»), всё же зададим его, отчасти применив консервативный дискурс: даёт ли сама Библия повод полагать, что вся она является Словом Божьим?

Рассмотрим самые популярные тезисы и тексты, используемые для легитимации Библии как «Слова Божьего».

2 Тимофею 3:16-17

Вот как может рассуждать фундаменталист, используя этот текст в целях апологии безошибочности: всё Писание («Все писание» к Новому Завету, разумеется, не может относиться, поскольку на тот момент это «всё» не включало современный канон) богодухновенно, а значит, полностью исходит от Бога. А если оно исходит от Бога - значит, оно есть Слово Божие.

На мой взгляд, это крайне неубедительно. Из слова «богодухновенность» не следует, что автор всего Писания — Бог. Когда человек вдохновлён Богом — это лишь некое действие Духа, выраженное в косвенном влиянии, но не замена и не отождествление автора. Феномен божественного вдохновения никоим образом не позволяет утверждать, что всё Писание напрямую исходит от Бога. Божественное вдохновение — лишь стимул, но всё, что порождается от этого стимула, может в своём становлении обретать совершенно разные и противоречивые формы. К примеру, если человек, вдохновившись сочинениями Платона, дойдёт до отрицания его идей в своём тексте, это вовсе не устранит тот факт, что текст был вдохновлён Платоном. Действительно, библейские авторы были практикующими теистами, и это пропитывало всю их жизнь, включая тексты. Тем не менее это не отрицает их несовершенств. Если же понимать богодухновенность иначе, с необходимостью нужно говорить о прямом диктате и устранении творчества автора-писателя, что очевидно не соответствует недетерминированной действительности.

Убеждение в безошибочности и непогрешимости Писания держится на весьма произвольном предпонимании. При этом подразумевается, что когда авторы не писали Библию или когда речь заходит о том, что не вошло в канон, — то это оказывается небогодухновенным, так как авторы Библии в своей обыденной жизни могли ошибаться по свидетельству самой Библии.

Так как же отличить, что именно богодухновенно-безошибочно, а что нет? Ответа, который действительно был бы аргументом, на этот вопрос не существует. Всё зиждется на наивной вере в канон. И, на мой взгляд, эта вера вовсе не следует из текста Библии, а навязывается ему. Действительно, можно допустить, что всё писание, даже не вошедшее в канон, богодухновенно, так как в определённой степени имеет своим вдохновителем Бога. Но нет никаких оснований из этого делать выводы о безошибочности и непогрешимости.

2 Петра 1:20-21

Этот текст также не свидетельствует в пользу того, что автор всей Библии Бог. Пётр говорит о частном пророческом слове, которое изрекали мужи, движимые Духом, преподнося это слово в качестве аргумента доверять Христу, — но речь не о всей Библии как таковой. Притом ниже он пишет, что «были и лжепророки», которые несли пагубные ереси, а некоторые позволяли себе даже сомневаться, говоря: «где обетование пришествия Его?». Вероятнее всего, Пётр имел в виду мессианские и эсхатологические пророчества Ветхого Завета, чтобы противостоять скептикам, сеявшим сомнение в достоверности второго пришествия. Поэтому Пётр вынужден был заняться апологетической деятельностью, при этом задействуя не всегда уместные способы аргументации. В конечном итоге Пётр не даёт инструментов верификации пророчеств, почему вопрос автоматического божественного авторства не только Библии, но и пророчеств остаётся подвешенным. Недостаточно просто говорить, что пророчество — не частное мнение пророка, а откровение Бога, для подтверждения истинности последнего. Недостаточно говорить, что истинное пророчество истинно. Кроме того, сам Пётр пишет о «неразрешимости» или неадекватности произвольного толкования этого пророчества. Стало быть, этот фрагмент вообще не может быть аргументом в пользу полного авторства Бога и безошибочности всей Библии.

1 Фессалоникийцам 2:13

Это также один из популярных текстов в арсенале фундаменталистов, но и здесь довольно очевидна подмена. Апостол Павел пишет не о Библии канон которой ещё не существовал, не о её авторе и даже не о собственном тексте. Он пишет о частном — о содержании и сути евангельской идеи, которую проповедовал. Словом Божьим Павел называет именно событие и следствия деяний Христа для человечества, выраженные в словах благой вести. Бог «проговорил» для человечества через самого Христа и апостолов. Фессалоникийцы приняли проповедь Павла и его сотрудников как Слово Божие, но само Слово Божие — не текст и не слова. Слово Божие это то, на что указывали слова, точнее, предмет указания — некий факт, дарованного Христом. «Слово Божье» — это сама евангельская идея, но способы её выражения (слова или текст), хотя и неотделимы от неё, — не есть Слово Божие с предикатом истинности. Тем более это не относится ко всей Библии.

Евр. 4:12

Как ни странно, и этот текст входит в число популярных «аргументов». Однако он никоим образом не свидетельствует о том, что вся Библия — это Слово Божие. Автор Послания к Евреям пытается описать человеческую реакцию на божественное слово. В 7 стихе слова «ныне, когда услышите глас Его», а также в начале послания

- «в последние дни сии говорил нам в Сыне» — дают понять, что здесь, вероятнее всего, речь идёт именно о содержании Евангелия, а не о его форме. И не принципиально, в чём выражается это Евангелие — будь то текст, личность, действие или слово: автор послания говорит лишь о том, каково есть Слово Божье и каково его действие. Он описывает то, как Слово Божье может действовать, но не утверждает, что текст Библии и слова апостолов и есть это Слово Божье. Такой перенос со стороны фундаменталистов — наивысшей степени произволен.

Пс. 92:5 Пс. 118:138

В Ветхом Завете, особенно в поэтической части, можно найти множество подобных утверждений, — но говорят ли они о тексте? Для фундаменталиста, который не различает текст и само откровение, они могут говорить о частых пророческих элементах библейского текста. Однако, на мой взгляд, они говорят не о текстах откровения, а о самих откровениях. Само откровение есть переживание — взаимодействие с Божественным. И человек, участвующий в нём, действительно может ощущать его актуальным и уместным в своей ситуации. Однако попытка зафиксировать откровение в тексте и придать ему универсальный статус не может именоваться откровением в полном смысле слова, так как встречается с языком, который всегда искажает событие-переживание. Поэтому важно различать сам акт откровения — живую встречу, событие, действо — от текста откровения. Стало быть, даже соглашаясь с поэтической эмфазой автора Псалма, эпитеты «правда» и «совершенная истина» относятся не к тексту, а к самому откровению. Мне могут возразить: «Автор Псалмов много раз использует слово откровение в контексте Торы и заповедей, а заповедь есть текст, следовательно, он говорит о безошибочном тексте». Бесспорно, заповеди и Тора могут быть выражены в тексте и именно эта выраженность лишает их первозданной истинности. Сам Христос прекрасно показал, как можно их деконструировать. И всё же в Псалме речь не о безошибочности Торы и заповедей, а о ценности Божественной воли как таковой. А она, в свою очередь, не текст, а живое взаимодействие. Можно сказать ещё смелее: заповедь не текст. Текстовая заповедь - лишь намёк на подлинную заповедь, которая может возникнуть внутри читающего. Мной не утверждается, что автор Псалма мыслил в описанных мной категориях - скорее, это философский, надбиблейский взгляд на природу явления, который не отрицает, а включает экзегетическую и историческую ценность высказывания.

Ин. 17:17

Нередко можно встретить, когда безошибочность всей Библии пытаются обосновать с помощью подобных текстов. Однако я утверждаю, что такой перенос и универсализация совершенно некорректны. Для этого достаточно внимательно изучить, в каком контексте используется это слово. Во всём Новом Завете истина — это не текстологическая категория, а событийная, отношенческая и персонифицированная. Писание свидетельствует об истине, но само по себе оно не есть истина. Истина — не текстологический критерий корректности, а явление божественного, раскрываемого в событии. Истина мыслится как присутствие, а не как корпус текстовых высказываний. Относительно стиха, процитированного выше, на мой взгляд, очевидно, что Иоанн пишет не об истине всего текста Библии, а об истине частного божественного воздействия на учеников через слова Христа. Чуть выше, в 14 стихе, Иоанн пишет: «Я (Христос) передал им слово Твое». Слово Божье не ограничивается словами и текстом — оно стоит за пределами любого текста. Слово Божье — это живая реакция человека, возникающая на стимул божественного, который может быть выражен различными инструментами — действием, текстом или словом. Не будем забывать, что Иоанн под «Словом» понимает самого Христа («и Слово стало плотью»), а под истиной — то, что произошло от Него и обитает в Нём (1:17). Сам Христос говорит в этой книге, что сам Он и есть истина.

Относить подобные тексты к Библии — в наивысшей степени неуместно.

Можно было бы и дальше приводить тексты, отнимая полезное пространство страниц на малополезное дело, но я ограничусь этими. Вполне очевидно, что использование словосочетания «Слово Божье» в отношении всей Библии, в контексте подтверждения безошибочности — произвольно. А это значит, что если Библия как целое не является Словом Божьим, то вся конструкция безошибочности рушится. Впрочем, она была разрушена и раньше — при встрече с языком, — но и здесь, даже на уровне некоторого принятия фундаменталистского дискурса (безоговорочного согласия с Писанием), она не выдерживает критики.

Богочеловеческая природа Библии

Ещё одна проблема возникает, когда, в связи с этим вопросом, пытаются соединить два взаимоисключающих тезиса: якобы Библия на 100 % — Слово Божье и на 100 % — человеческое.

Утверждать, что «Библия на 100 % — Слово Божье», значит утверждать, что всё содержание, форма, структура и слова имеют Бога единственным источником. Утверждать, что «Библия на 100 % - слово человеческое», значит утверждать, что всё содержание, форма, структура и слова имеют человека единственным источником. Если Библия целиком и исключительно (на 100 %) имеет своим автором Бога, то нельзя в том же смысле утверждать, что она целиком и исключительно (на 100 %) имеет своим автором человека. Это было бы не чем иным, как нарушением второго закона логики закона непротиворечия, — не говоря уже о том, что это в принципе невозможно.

И всё же, «слово» в этой формуле чаще всего понимают в разном смысле — как вдохновение и акт письма. Но даже в этом случае противоречие не исчезает, а лишь переносится на другой уровень. То есть даже если под «Словом Божьим» понимать вдохновение, а под «словом человеческим» — акт письма, выражение «Библия на 100 % — Слово Божье и на 100 % — слово человеческое» остаётся логически противоречивым. Ибо если Бог полностью ответственен за содержание, форма и выбор слов не могут быть автономно человеческими; если же человек действительно пишет свободно, то авторство Бога не является полным. Поэтому формула «100 % + 100 %» не описывает гармонию, а лишь скрывает логическую несовместимость.

Если Бог является причиной (пусть даже глубинной, а не непосредственной) конкретного текста, то человек либо действует автономно, либо по детерминации. Если по детерминации, в виде диктата - человеческое авторство не свободно и неподлинно; если хоть сколь-нибудь автономно — Бог не является полным автором.

Стало быть, утверждается тотальное (100 %) авторство двух различных субъектов при единстве объекта авторства — текста. А значит, один из субъектов должен быть исключён, чтобы выражение «100 %» имело смысл. Очевидно, подобная абсолютизация (100 %) не подходит для объяснения феномена авторства Библии.

Я утверждаю, что если Библия писалась человеком, и при этом у последнего признаётся свободная воля (свобода воли постулируется не как абсолютная, а как ограниченная. И именно постулируется, потому что доказать её невозможно), свобода языкового выражения, то никакого 100% слова Божьего быть не может. Фраза «Библия не диктовка, но вся Слово Божье» — не более чем противоречие.

Идея безошибочности текста, а в частности Писания, особенно ярко выражена в протестантской фундаменталистской среде в «Чикагском заявлении о природе и непогрешимости Библии» (1978).

Другими словами, авторы Чикагского заявления утверждают, что оригинал (в связи с этим интересно отметить, что даже любой оригинал рукописи сам по себе не является подлинным. Любой «оригинал» - это лишь дискурсивный перевод события. Не говоря уже о том, что сама Библия — это результат многовековой традиции передачи, переписывания и перевода текстов) Библии абсолютно не содержит ошибок — ни в богословском, ни в историческом, биологическом, географическом или любом другом аспекте. Разумеется, такие утверждения выглядят в крайней степени смело. Но не менее смелы – хотя гораздо более оправданы – и возражения на них, предоставленные современной библеистикой, с которыми при желании каждый может ознакомиться самостоятельно. Библеистика вскрывает те элементы Писания, которые можно опровергнуть эмпирически, исторически и логически, тем самым устраняя их из области неоправданной веры — ведь вера актуальна только в том, что находится за пределами опровержения.

Живая Библия и живой читатель

Почти весь текст этого эссе строился по принципу отрицательной аргументации — «X не есть Y». Но, как деконструкция требует не только разрушения, но и сборки, пришло время в позитивном ключе взглянуть на текст — и прежде всего, на текст Библии. Перед тем как приступить к этой задаче, вернёмся к изначальной метафоре текста как идола - ведь именно идол был подвержен деструкции. Необходимо увидеть, что разрушалось, чтобы ярче засияла возведённая на руинах идола реконструкция.

Библия становится идолом тогда, когда на любом из уровней мы допускаем её безошибочность.

На первом уровне — уровне событий, первичного восприятия, опыта безошибочность неизбежно подразумевает, что авторы были совершенными. Всякое совершенство есть завершённость, а где завершённость — там конец движения. Но, как известно, всё живое, особенно человек - по своей природе изменчиво, подвижно, растёт и ошибается. Ошибка есть дыхание жизни. Развитие — это переход от менее совершенного к более совершенному, а значит, присутствие несовершенства есть само условие роста. Уберите ошибку — и не останется жизни. Поэтому утверждать безошибочность, значит вырывать из текста дыхание, превращая его в камень. И тогда авторы перестают быть живыми и превращаются в идолов.

На втором уровне — уровне интерпретации текста — происходит немного иначе, но эффект тот же. Когда мы объявляем Библию совершенной, мы тем самым останавливаем смысл. Безошибочность замораживает значение, делает его неподвижным. Любая интерпретация, даже самая «верная», становится подменой — потому что в момент, когда мы приравниваем толкование к самому Писанию, мы уже подменили живое слово мёртвым образом. Библия - не равна нашей интерпретации. Приняв предпосылку безошибочности, мы неизбежно начинаем упорядочивать текст, собирать его в некое целое непротиворечивое единство. Всё должно «сходиться». Но эта искусственная гармонизация убивает возможность понять. Ведь если Библия не может ошибаться, а что-то кажется ошибкой — значит, ошибаюсь я. Эта ситуация вынуждает искать смыслы, которые не противоречили бы другим, а также произвольно связывать несвязанное, прокладывать связи между фрагментами, где таковой связи нет. В результате этой эквилибристики рождаются совершенно чуждые авторскому замыслу интерпретации, которые натягиваются на Библию, как сова на глобус. Но фундаменталист об этом никогда не догадается, так как пелена безошибочности перед его глазами не даст допустить хоть на мгновение, что авторский текст несовершенен. В итоге Библия становится прозрачной, понятной, безошибочной — но только внешне. На деле это уже не Библия, а её мёртвый двойник, каменный идол. Безошибочная Библия — это закрытая Библия. Она не говорит, потому что за нее уже всё сказали. Она не спорит, не зовёт, не шевелится. А там, где исчезает возможность ошибки, исчезает и возможность подлинной встречи со всем живым. При безошибочной Библии Бог не нужен — она существует и без Него, как замкнутая система знаков. И если вдруг Бог захочет что- то проговорить к человеку, Он никогда не будет услышан, так как лишён самой возможности быть услышанным. Тем временем читатель, или потенциальный слушатель, будет вчитывать в Библию себя, даже не подозревая, что самим собой — и прежде всего своей мнимой гармонизацией «безошибочного текста» — затмил и заткнул Бога. Именно здесь «умирает» Бог.

Поэтому, отчасти, имплицитная задача этого текста, в особенности если его читает христианин-фундаменталист, — «воскресить» Бога. Дать Ему возможность говорить и быть услышанным.

Для того чтобы вернуться к живому, достаточно признать сам факт этой живости — и текста, и автора, и читающего. Признать, что никто из участников этого события не является завершённым. Что текст — не окаменевший объект завершённого и безошибочного смысла, а становящийся жест, который ещё ждёт своего отклика с последующим развитием. Что Библия — это не склад уже готовых истин, а начало открытости и свободы. Текст оживает в тот момент, когда его перестают читать как безошибочную букву и начинают прислушиваться как к живому голосу. Когда ожидают не инструкцию, а живой стимул для общения.

«...и взял тельца, которого они сделали,

и сжёг его в огне,

и стёр в прах,

и рассыпал по воде,

и дал её пить сынам Израилевым».

(Исход 32:20)

... И взял он безошибочность, которую они воздвигли, и сжёг её в огне деконструкции.

И растёр в прах самодовольное знание,

и растворил его в воде сомнения,

и дал им пить,

чтобы узнали вкус своего идола.

И поднялся дым разрушенного совершенства,

и из праха поднялся живой текст.

Сдержим же слёзы - да погибнет идол, и воскреснет живое!

Некоторые ссылки

Я назвал этот раздел так, чтобы выразить особенность своего - да и, наверное, любого - текста. Любой текст представляет собой сеть отсылок, и даже если бы я попытался обозначить всех авторов, оказавших на него влияние, сама эта попытка не увенчалась бы успехом, так как всегда оставалась бы неполной.

Ссылки ниже — лишь незначительная формальность, направляющая к контексту автора прямых цитат. Я почёл бы за лучшее вовсе не использовать цитаты, чтобы не связывать себя их привычным контекстуальным смыслом и авторитетностью, а насколько возможно — свободно и без всякой опаски искажать чужое, позволять себе играть словами и смыслами.

1. Л. Витгенштейн. Философские исследования. И, стр. 84. 122. ACT.
2. Л. Витгенштейн. Философские исследования. И, стр. 86. 128. ACT.
3. М. Хайдеггер в переводе В. Бибихина. Письмо о гуманизме 1 стр.
4. Р. Барт. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. Смерть автора. 388.
5. Чикагское заявление о природе и непогрешимости библии 1978

Оглавление

2025