плохой актер. ужасный актер.
Помню день, когда ты задал мне очень странный вопрос: я тогда подумал, что ты спятил. Мы все знали, что без продовольствия и лекарств осталось нам не дольше, чем похороненным подо льдами животным и птицам, но слышать о твоей смерти мне было отвратительно; я избегал любой мысли о том, что ты не веришь в жизнь так же, как верю в нее я – и впервые за долгое время… мне было до тошноты страшно, и единственное, на что у меня хватило ума – поссориться с тобой перед тем, как уйти на поиски хоть какого-то шанса выжить.
Ты спросил меня, вероятно, в шутку: “Ты будешь любить меня, если я превращусь в ледышку?”
Но мне совсем не было смешно. Я спросил: “Что ты такое говоришь?” – риторический вопрос; мне не хотелось слышать от тебя ничего больше, но ты ответил – ты всегда отвечаешь, и я стерпеть не смог. Может, ты и не планировал этого, но теперь я знаю, что любил бы тебя даже ледышкой.
***
Серое небо над головой стало привычным явлением: мертвая тишина поселилась в покинутых хижинах и опустевших улицах, вечные мороз и темнота забрались даже в самые отдаленные уголки. В любое время дня грозные телохранители скрывают солнце от людских глаз. Снежная буря по ночам справится с любым несчастным, оказавшимся вне укрытия; только безумец останется на улице с наступлением ночи по собственной воле.
Некоторые считают, что человечество настигла «Божья Кара», о которой говорилось в священных писаниях. Но бóльшая часть людей понимает – эти природные изменения лишь последствия экологического кризиса и перемен в атмосфере, не предотвращенных вовремя.
— Я все еще помню… — худощавый, молодой парень с сильным чешским акцентом слабо улыбается; белые шрамы на его губах слегка растягиваются – это заставляет многих собеседников отводить взгляд, учитывая некоторые… особенности его лица; его тень пляшет от тусклого света камина, но сам чех неподвижен – воспоминания захлестнули его, как единственный способ забыть обо всем происходящем вокруг. — …В учебниках по географии всегда писали, что никакой катастрофы не случится еще… — он вздыхает, подбирая слова, — Нет, ладно, забудь.
— Нельзя предсказать все, Маттиас. — рядом садится его собеседник: примерно тот же возраст, но, несмотря на похожий шрам, – отсутствующий глаз, – выглядит парень гораздо более привлекательным; он подает кружку с горячим супом в чужие ладони и улыбается.
— Это ведь ученые – они все знали, — продолжает Чернин, прижимая пальцы к теплым стенкам кружки; худоба плохо сказывалась на выносливости и температуре тела, поэтому парень был, по собственному мнению, обузой во всем оставшемся коллективе города. — Просто врали.
— Может быть. — Кивает Флориан; в прошлом он был пожарным инспектором, но теперь был понижен до звания обычного жителя из-за катастрофы мирового масштаба – на морозе тушить было нечего. — Сейчас нам остается только выживать и надеяться на лучшее. Все будет хорошо.
Флориан Бранд треплет приятеля по мягким волосам и наклоняется, оставляя короткий поцелуй на чужом виске. Шепот доходит до чеха моментальным теплом: “Мы ведь вместе, Матти… разве не это главное?”
Кровь отливает к щекам – и тело, замирая, само сдает его с поличным; парень ничего не ответил, но бывший пожарный инспектор распознал ответ в молчании приятеля.
Никто точно не знал, что ждет мир в будущем: почти все сферы для выживания были недоступны; резкие изменения не давали шанса деградировать даже до традиционных земледелия и охоты. Человечество нуждается во времени, чтобы приспособиться и встать на ноги; а времени катастрофически не хватало.
Рейштейн является до смешного маленьким городом. До климатических изменений здесь обитало около ста жителей, но с наступлением вечной мерзлоты количество значительно сократилось – самые отважные безвозвратно отправились попытать свое счастье и отыскать помощь в других населенных пунктах, многих подвело слабое здоровье, но были и погибшие из-за собственной глупости; таких людей бывший пожарный инспектор недолюбливал особенно – непреклонные и уверенные в своей правоте идиоты.
— Не говори так, — шепот позади Флориана до боли знакомый, единственный зрачок дергается, силится разглядеть силуэт за спиной, не поворачиваясь всем телом к источнику звука. Он всегда оказывается рядом, когда ожидаешь меньше всего.
Было время, когда Маттиас работал в семейном бизнесе, в театре своего отца; чех не был выдающимся актером из-за замкнутости и некой застенчивости: “...будто мои ноги и руки просто отказываются меня слушать; хочу поднять их высоко и показать эмоции на лице, но поднимаю глаза на смотрящих со всех этих кресел, и…”
Бранд никогда не был таким. Более того, он совсем не понимал неудавшегося театрала и смотрел на него снисходительно долгое время. В конце концов, чешская семья была приезжей из большого города – бизнес не удался в мегаполисе, и они решили обосноваться в подобии деревни. Приезжий парень был гладким и нежным, как дорогая ткань, слишком ранимым и слабым, но в городе многие работали руками.
“Им здесь не место,” — повторяла Брунхильда, шкрябая лезвием охотничьего ножика по деревянной фигурке. Девушка была лучницей и знала толк в оружии – продолжала дело почившего старшего брата, хорошо орудовала с горячими металлами, древесиной и прочими материалами. Создавала лучшие инструменты в Рейштейне, но продавала за дешево, забывая о справедливой оценке своей работы во благо нуждающихся.
Пожарный инспектор молчал, глядя вдаль на размытые силуэты людей, скопившиеся у самого первого театра в городе. Отсюда никто не выезжает; здешние никогда не видели подобного и собирались в целые толпы, чтобы взглянуть на выступления. Инновационные технологии из большого города привлекали народ, в жизни которого не было занятий интереснее воровства кукурузы в поле.
В ответ ремесленница сталкивается со спиной Бранда. Он машет рукой на прощанье и удаляется прочь, оставляя девушку один на один со своими размышлениями; похоже, даже противнику новизны стало интересно, что происходит внутри. Любознательность была качеством, которое парень не растерял даже при шокирующей жестокости своей работы. На вещи, которые не поддавались логическому объяснению и оставались непонятыми, мужчина всегда смотрел с особым интересом.
Здание было совсем недавно отремонтировано и украшено для привлечения гостей. Поблизости должно бы вонять краской, но кислородные фильтры забивались запахами пришедших – в толпе было слишком душно, чтобы в нее проникали инородные запахи. Перед входом красовался стенд с названием пьесы и ценами на билеты, где вся ответственность за клиентов легла на плечи молодого парня, едва успевающего продавать билеты и отвечать на вопросы. Ожидания жителей от столь громкого призыва посетить театр были огромными, и кому-то приходилось разбираться с наплывом, пока остальные отсиживаются внутри и репетируют реплики.
Флориан повис на заборе в ожидании лучшего момента, чтобы проникнуть внутрь; платить за подобное мероприятие желания не было. Он выжидает, пока очередь медленно рассасывается, оставляя только одного парня на крыльце в одиночестве. Похоже, семейка у них большая, да? Пожарный инспектор помнит, как громко приезжие гордились “семейными актерскими узами”. Но, видимо, не все дети одарены этими узами, иначе зачем родители заставляют кого-то работать вместо репетиций?
Незнакомец собирает все купюры, пересчитывает и хватается за голову одной рукой, разочарованно вздыхая: он действительно казался невнимательным… либо деньги украли прямо из-под носа, либо парень отвлекся из-за напряжения и давления толпы. В любом случае, это были лишь его проблемы. Бранд минует забор, когда расстроенный чех скрывается за дверью, и хватается за ручку в последний момент, создавая для себя возможность проникнуть в театр.
Внутри темно и, несмотря на просьбы организатора, – отца семейства, – шорохи и шепот ходят по всему залу; не будь помещение так хорошо отреставрировано, к этим звукам добавился бы скрип половиц под красными коврами с золотистой каймой. Свет нескольких прожекторов падает вниз, на сцену, куда позже выбегает маленькая девочка и активно жестикулирует, рассказывая историю пьесы. Флориан этим не заинтригован, потому пытается рассмотреть остальную часть театра – зрители на деревянных стульях, красный занавес позади картонных декораций, темный коридор сбоку… парень проделывает путь дальше, шагая под звонкий детский голос. Он заходит в первую комнату с приоткрытой дверью. Темнота не позволяет рассмотреть внутренности помещения, но тусклый свет топливной лампы привлекает внимание к сгорбившейся знакомой фигуре на кресле.
— Почему Вы не выступаете на сцене с остальными? — Бранд опирается предплечьем о дверной косяк, разглядывая, похоже, одного из старших сыновей семейства.
— Кто Вы? — Теперь отчетливо видно, что в руках парня были швейные принадлежности. Неужели сценические образы? Флориан наводит в голове справки. — Все гости должны быть в зале… Вернитесь, и… — неуверенно отвечает собеседник, — Не помню, чтобы рассчитывал Вас.
— Правда? Мне казалось, что моя внешность более запоминающаяся. — Пожарный инспектор раздосадованно накручивает на палец одну из светлых прядей.
— Несмешно. Вы проникли сюда не по правилам.
— Что Вы шьете? Почему не выступаете со всеми?
— Выступают только мои братья, сестры и родители. — решается ответить чех, — Уходите, пока я не дал родителям знать о Вас.
Флориан пожимает плечами и, сунув руки в карманы, удаляется прочь. Не самая лучшая первая встреча.
***
Иногда нужно время, чтобы поменять свое мнение о человеке; первое впечатление часто оказывается обманчивым. Подавляющее большинство жителей этого города выросло в нищете, и каждый знал, что такое настоящий труд. Могли ли такую истину понять люди, прибывшие из далекого мегаполиса? Вряд ли. Но Маттиас был другим – он застрял меж двух огней, но нигде не мог согреться.
Театр стал достопримечательностью маленького городка и возможностью расслабиться для многих; некоторая часть города давно позабыла об этом месте, разочаровавшись или позавидовав его популярности, но другая нашла в этом месте отдых и культурное просвещение, доселе знакомое лишь через книги в местной библиотеке или радио. Но теперь у них был шанс… увидеть что-то новое.
— Так почему ты не выступаешь с ними? — Флориан подсаживается ближе во время одного из праздников: запах еды тянется густой смолью и скатывается по носоглотке невыносимо медленно; языки пламени звонко цокают по древесине и призывают окружающих плясать. Многие подыгрывают, но некоторым нужно “тепло” посерьезнее, чтобы забыть о невзгодах жизни; теплый ветер знаменует конец лета, забираясь под тонкие платья девушек искуснее мужских пальцев, – и тем лучше, – думает пожарный инспектор. Вечера, когда не приходится следить за этими мелочами, можно справедливо назвать лучшими в жизни. Мужчина ненавидел геройствовать, но делить почести с остальными ненавидел намного больше; даже сейчас, пытается ли он найти скрытую выгоду в этой жалкой лужице неудавшегося человека?
— Я уже говорил, — в этой фразе Бранд читал и “оставь меня в покое!”, и даже “легче повеситься, чем слышать от тебя эти попытки разговорить меня!”, но лучше всего он понимал, что никогда не услышит оскорблений вслух – это его забавляло. — Никто не хочет, чтобы я выступал вместе со всеми; я неудачник.
Пожарный инспектор хлопает ресницами в недоумении: ночь откровений или моральная усталость? Черные круги под веками чеха были заметны невооруженным взглядом, пальцы были исколоты швейными иглами, а волосы растрепаны сильнее обычного. Как давно сын театралов отдыхал нормальным сном?
Но Чернин действительно был неудачником; насколько крепко невезение должно вцепиться когтями в свою жертву, чтобы в многодетной семье стать единственным изгоем? Флориан не мог смотреть на этого человека без презрения – неудавшийся актер напоминал ему о том, чем мужчина никогда не хотел бы стать; эта слабость вызывала отвращение… но притягивала к себе: желание привязать чеха к себе, разглядеть под микроскопом то, чего не пытались рассмотреть другие, было для инспектора сродни зависимости, от которой он привык держаться подальше.
Они не вклинивались в это празднование, как гуашь не мешается с акварелью, а масло не растворяется в воде. На полпути Маттиас вспоминает, что имеет свободную волю и пытается высвободиться, чтобы вернуться в место, где никто не ждет его, но хватает одной остановки посреди леса и тихого дыхания блондина, чтобы бунтарские зачатки сошли на нет; ему нравилось слушать, как дышит Бранд – и как умело тот скрывает усталость и раздражение.
Влажная трава бьет по пальцам ног, по сторонам сверчки играют на скрипках своих маленьких лапок, на небе звезды сияют особенно ярко: “Медведица…” — шепчет чех, но Флориан даже не поднимает головы вверх; не услышал.
Маттиас держит ладонь пожарного инспектора крепко, как цепляется ребенок за мать; все должно быть не так.
Листва деревьев шуршит от ветра, скрывает желтый свет луны, и дарит укрытие лесным обитателям. Неприятное покалывание от листвы и мокрого мусора в ногах. Невольный компаньон хочет задаться вопросом о времени прибытии, но продолжает молчать и следовать за блондином. Приходится подниматься по дорожке вверх, собирая грязь и песок в сандали… Флориан останавливается; чех смотрит на своего гида несколько секунд, но ничего не видит в темноте, и поворачивает голову вперед – город отсюда похож на муравейник. Восторг и страх смешиваются комом в горле: только теперь Чернин осознает, что боится высоты; он сглатывает и делает попытки к отступлению, но компаньон ловит его и прижимает спиной к своей груди, обхватывая талию.
— Смотри на них, — шепчет он, и это заставляет недо-актера нервно проглотить застрявший ком. — Какие они?
— Большой, — догадывается Маттиас: он не думает, но пытается попасть пальцем в правильный ответ.
— Здесь тебе никто не скажет, что ты плохой актер.
По правде, Бранд не имел понятия, обладал ли чех скрытым талантом, но риск приносил мужчине некоторую степень удовольствия; рядом с Чернином он не чувствовал, будто мог потерять что-либо.
— Покажи. Я знаю, что ты учишь все пьесы и шепчешь их себе под нос, пока никого нет рядом.
Блеф; тем не менее, он похож на того, кто занимался бы таким. Маттиас не мог позволить позора и ошибки даже наедине с собой. Он пытается выпутаться из насильственных объятий; он разворачивается лицом к инспектору – чех немного выше, но чувствует себя по-настоящему низким; он смотрит на сильного и уверенного Флориана, и завидует, и хочет запомнить все его черты лица, и хочет стать таким же, и хочет поглотить его, и хочет стать им, и хочет поцеловать его.
***
Избегать человека в столь маленьком городе не представлялось возможным. Маттиас мог прятаться где угодно, но пожарный инспектор нашел бы его, если бы сильно того захотел; так оно и произошло.
Буквы, собранные в слова, и слова, нитями сотканные в предложения, танцевали словно тряпичные куклы, связанные в конечностях; они плясали, чтобы нашептывать швее на ухо: “Покажи мне,”
Чернин сглатывает и шепчет себе под нос слова пьесы – то ли репетирует, то ли пытается убедить себя в провале раньше, чем он произошел. Он всегда так делает: готовит себя к худшему, чтобы потом ничего не могло разбить его; все равно разобьется.
Маттиас прячется от мужчины ежедневно, выбирая либо не появляться на обычных маршрутах, либо не выходить из комнаты вообще, кроме как ради работы – некоторые вещи не были под его контролем; его жизнь давно была не в его руках. Неудавшийся актер, неудавшийся сын, неудавшийся работник – титул неудачника преследовал его всю жизнь и, вероятно, было даже лучше, что желаниями и возможностями парня всегда распоряжались другие; так была меньшая вероятность снова все испортить.
***
— Ты ничего не портишь. — светлые пряди щекотали ухо; обветрившиеся губы проскользнули по раковине, затем – по мочке, и остановились в районе виска, невесомо прижимаясь к нежной коже. Все эти слова не имели для театрала никакого веса, но заставить себя уйти он тоже не мог. Необъяснимое желание продолжать слушать голос Флориана заставляло чеха оставаться на месте; уверенность в голосе пожарного инспектора словно наполняла и самого Маттиаса изнутри: пока тот был рядом, Чернин будто становился менее жалким в собственных глазах, но зависть к чужой непоколебимости не прекращалась ни на миг – это было не просто чертой, но внутренней заводской настройкой.
— Я видел, как ты выступаешь, когда никого нет рядом… — признается блондин не столько в своих чувствах, сколько в преследовании швеи: он не давал чеху и шанса отказать – всегда был поблизости, всегда был рядом, всегда был единственным, кто мог заинтересоваться в потухшем огне Чернина. Ладони инспектора соединились в замок на животе театрала в объятиях. — Ты не веришь мне, Матти?
— Ты должен показать им всем, чего ты стоишь.
— Разве они не унижали тебя всю твою жизнь? — хватка стала крепче, затрудняла дыхание и удерживала на месте; путь к отступлению был окончательно отрезан. — Это ведь нечестно, ты тоже заслуживаешь выступать. Ты ничем не хуже других, понимаешь?
Было лишь одно место, которое заполняло легкие Маттиаса свежим воздухом свободы. Этот город, его семья и жизнь – парень словно был полностью обездвижен. Флориан заставлял его чувствовать себя по-настоящему живым, но порознь театрал разлагался и портился, и всегда стремился возвращаться назад; больше не мог существовать без пожарного инспектора.
***
Пламя еще никогда не горело так ярко: ни во время праздников у костра, ни во время церковного пожара в прошлом месяце. Семейное выступление было в самом разгаре – они всегда сияли ярче любого фейерверка, но сегодня их свет тонет в языках огня. Невзначай оставленное стеклышко на подоконнике в особенно жаркий день запускает цепную реакцию в огромном коттедже: луч света отчаянно цепляется за хворост, оставленный до зимних времен – дым появляется гораздо раньше огня, который позже перепрыгивает на бочки со смолой; она горит хорошо, всегда горела хорошо.
Здание было хорошо отремонтировано только для невнимательных глаз: его каркас оставался слабым и капризно неустойчивым. Одного неловкого падения на сцене было бы достаточно, чтобы задеть опорные столбы и заставить все строение рухнуть. Все знают, что состояние паники вытворяет с людьми: “делает из них животных,” — поясняет блондин; он зажигает спичку и некоторое время наблюдает за огоньком, прежде чем бросить ее на сухие ветки.
Отец семейства всегда хранил огромное количество смолы в доме на случай, если переезжать придется вновь – на природном топливе легко заработать, особенно если нужда в деньгах окажется внезапной.
— Возможно, именно это и погубило их; средний ребенок не выступал, — монотонный голос пытается разложить по полочкам произошедшее, — поэтому и выжил.
— Разве это не делает его главным подозреваемым?
— Он потерял все: дом и семью, все документы и деньги, которые там остались на момент пожара – едва ли что-то сохранилось. Причина пожара уже была установлена с помощью следственного эксперимента. И алиби… нельзя забывать, что он был далеко от дома на тот момент, и это готовы подтвердить несколько человек.
— Похоронить шестерых за один день…
— Многие зрители тоже пострадали. Некоторые погибли. Сейчас мальчишке тяжело – он единственный, от кого родственники погибших могли бы требовать компенсации.
Шесть надгробных плит – дешевле таких не сыскать. Может, все было не так плохо?
***
Но годы сделали свое, стирая воспоминания, как некачественные чернила на старых страницах – теперь текст едва можно было различить, а грех неудавшегося театрала почти не давил на него. Во многом причиной легкого раскаяния стал пожарный инспектор, но и его Чернин хотел обвинить во всех проблемах, когда те настигли его. Пришлось выбираться из кошмара, но блондин всегда маячил где-то поблизости: даже при всем желании, выбросить его из своей жизни было невозможно, поэтому Маттиас сделал то, что мог лучше всего - смирился и, со временем, боль превратилась в понимание, а страх - в любовь.
Вечный мороз пришел, когда жизнь только начинала входить в долгожданное равновесие, а сам бывший театрал смог встать на ноги впервые за долгие годы; казалось, жизнь была дана ему лишь для того, чтобы подбрасывать испытание за испытанием, пока одно из таких не стало бы последним.
— Мы справимся, — чех не мог смотреть ни на кого, кроме него, иначе свихнется окончательно. Желание это он разделял с остальными, ведь смотреть на Маттиаса мало кто хотел. За прошедшие годы парень преобразовался до неузнаваемости: мешки под глазами еще никогда не выделялись в нем настолько; впалые щеки и единственный глаз заставляли ненароком отвести взгляд, особенно неприятной деталью был шрам, возникновение которого было загадкой для всех. Кроме Флориана; Флориан знал все.
— Вы или мы? — он прижимает колени к груди, обнимая их руками, подбородок ложится поверх коленей.
— Все. Все справимся, — повторяет пожарный инспектор; его ладонь оказывается на плече поникшего парня, он улыбается, но Маттиас научился чувствовать раздражение, которое тихо кипит в Бранде, когда ситуация больше не под контролем.
— Я умру. Мы все умрем, — мотает головой чех, — Не уходи… — он хватается костлявыми пальцами за запястье инспектора. — Лучше умереть вместе, Флориан.
Поднятые уголки рта заставляют кадык блондина нервно дрогнуть.
— Что ты такое говоришь, Матти?
— Все кончено. Мы слишком далеко от ближайшего города. Про него тоже все могли забыть, а большие города еще дальше. — мужчина встает на ноги, не отпуская чужого запястья, и оставляет ладонь на щеке Флориана.
— Нет, — отвечает Бранд, — Нет, прекрати.
— Тебе нужно успокоиться, Маттиас. — голос становится заметно строже, инспектор вырывает свое запястье из пальцев парня, и тот резко прижимает ладонь к своей груди, словно брошенный щенок – взгляд направлен на партнера.
— Пожалуйста, — просит, — Я не хочу больше так жить; я слабый, Флориан, я слабый.
Погодя, он снова цепляется за плечи блондина и почти трясет того от эмоционального напряжения. Ответ не заставляет себя долго ждать: бывший театрал получает пощечину от собеседника, и тут же прижимает одну из ладоней к щеке. Не то чтобы он не ожидал такого исхода, но ощутить это вживую было больнее, чем представлять в мыслях.
— Не смей такого больше говорить.
Пока не приходит пора прощаться.
— Будешь скучать? — спрашивает Флориан, поглаживая ладонь парня, пока никто не видит.
Чернин кивает: на его щеках румянец то ли от холода, то ли из-за мужчины напротив. Он будет скучать; он скучает, даже когда инспектор возвращается к своим приятелям, которые уже заждались его. Команда отправляется на поиски людей и большого города из-за нехватки медикаментов и пищи. Все забыли об этом месте, а протянуть долго без продовольствия не выйдет даже у самых отверженных и сильных. Маттиас больше не ощущал, что слова блондина его мотивировали или помогали – бессилие пришло на смену самообману и фальшивому спокойствию.
Когда Флориан вернулся, он не знал, кто пришел вместе с ним и смогли ли они добраться до ближайшей цивилизации. Маттиас узнал его по тяжелым, быстрым шагам – снег хрустел под берцами, ноги проваливались в глубокие сугробы. Под ногами что-то трескается, но это не влажный хворост и не заячья тушка. Бранд останавливается с тяжелым чувством на груди, которое сам не может до конца себе объяснить: он копает снег пальцами, пока не добирается до дна. Желудочный сок вырывается из него фонтаном вместе с выпитой водой, и остается на сугробах, минуя лежащее тело прямо под ним – посиневшее и бездыханное.