искупление
наверное, все это - часть искупления,
попытка избавиться от греха; погрузиться в грязь и порок так глубоко, как только может она себе позволить, чтобы вынырнуть чистой и невинной. начать заново, изменить ошибки прошлого. но, как известно, иммунный к неиспорченности искуплению не подлежит.
и не столько эмили была "грязной", сколько эту грязь себе воображала; а самовнушение, увы, играет слишком большую роль в наших жизнях.
— ну что же вы склонили голову, мисс маниа? — если что-то и осталось в этом силуэте неизменным, то это грация; но теперь резкая, неожиданная в каждом движении, в каждом маленьком жесте. теперь было более чем понятно, что весь человек этот - хаос, прикрытый тонким занавесом умелой лжи. ложь настолько же древняя, что кажется почти закоренелой, въевшейся в него. если бы только она могла распознать ее раньше.
— язык проглотила? — оберон скучающе, нехотя склоняется над фигурой, сидящей на коленях на холодном полу - голова ее опущена, а волосы закрывают лицо. можно даже подумать, что юная леди плачет, но это не так. — нет... ты что, молишься?
по комнате эхом раздается пронзительный хохот: мебели здесь мало, да и помещение явно не предназначено для проживания (только, разве что, для извращенца какого-нибудь), потому и голос от стенок отскакивает, как шарик-попрыгунчик, и возвращается обратно к обладателю. только сейчас запястья начинают чесаться и гореть, словно к ним горячий свинец приложили или, по крайней мере, вылили на них кипятка - они связаны. туго связаны, никакой пощады или жалости к жертве. в чувства тяжело прийти после сильного удара головой, но только теперь по голым ногам начинает гулять холодок, забираясь под тонкую ткань платья. колени собрали с пола всю пыль и мусор, но сердце болит гораздо больше. как могла эмили повестись на этого актера?
— ну что же ты... бога нет, женщина. — подбородок хватают цепкие пальцы, гораздо сильнее, чем стоило бы - поднимают на себя. маниа в эти глаза смотреть не хотела - это лишь доказательство того, что ею слишком легко управлять, слишком легко обмануть. она есть наивность, она же и мученица собственного "я".
по щеке прилетает бодрящая пощечина, которая возвращает, наконец, к реальности. холод обвивает ноги мертвенной хваткой, скользит по бедрам, забирается под платье - к животу, и тонкой иголочкой протыкает грудь. если тело не отзывалось на внешние раздражители до этого, то теперь осознание ударило девушку однотонной гирей и заставило дрожать. от страха или от холода... было ли это вообще столь важно?
но зрачки все не хотели фокусироваться, уплывали куда-то сквозь мужчину. щеки стискивает грубая хватка пальцев: ватным ногам вдруг приходится снова заработать, отложить покалывания и отек на потом, и подняться вслед за ведущей рукой. лицо напротив не выражало ни жестокости, ни жалости - лишь легкая заинтересованность жертвой, оказавшейся в ловушке. теперь становится ясно, что находятся они именно в его кабинете, но неопрятность с образом оберона теперь казалась то ли новым открытием, то ли очередной лживой деталью его образа.
маниа оказывается на столе почти сразу же, почти "выброшенная" на его поверхность. холод затуманивает боль от удара, а ноги совсем отказываются слушаться, чего уж там говорить о плотно связанных руках - на запястьях останутся фиолетовые синяки от веревочного плена. страх и непонимание отражается в глазах девушки, но, похоже, "тюремщика" это только раззадоривает. он не пытается задрать ткань платья вверх или, вовсе, снять его - только разводит бедра в стороны, не спуская взгляда с чужих глаз.
эмили понадобилось время, чтобы прийти в себя: только теперь они наполняются животным ужасом, а сквозняк, гуляющий по кабинету, цепляется за пах. белья давно уже на ней нет. он мог делать с ней что угодно, пока она была без сознания. делал ли? предпочел дождаться пробуждения пленницы, чтобы увидеть эти широко распахнутые веки? дьявол.
ни капли сомнения во взгляде, ни капли раскаяния - только хладнокровная уверенность и скрытая за приподнятыми уголками губ неприязнь. за что?
"что я ему сделала?.. не надо.."
— не надо... — вышло совсем тихо. даже мысли в голове казались более оглушающими, громкими. услышал ли он? даже если бы так, ничего бы это и не поменяло. быть может, она сама виновата, что попала в эту ситуацию. быть может, она сама привела к этому. эмили всегда была виновата в том, какой жалкой была ее жизнь, какой жалкой была она с самого рождения. какой слепой она была к происходящему вокруг.
в бедрах тянуло, когда ноги силой раздвинули, открывая вид на розовые складки. запястья ныли тупой болью под собственным весом. мужская рука резко заныривает под платье, хватаясь за грудь и сжимая ее так, что маниа невольно вскрикивает. она коротко оглядывает свое окружение - здесь ее никто не услышит. вторая рука бесцеремонно перемещается к паху, обводит пальцами между розовых складок, невольно дотрагиваясь до особенно чувствительного от холода клитора и ведет вниз. реакция тела играет с девушкой злую шутку - она вздрагивает и дергается всякий раз, как по нежеланно-желанному месту проводят хотя бы даже фалангой пальца, едва касаясь.
когда она, наконец, смиряется с кошмаром, он вдруг прекращается; или, скорее, ухудшается в разы, пронзает ее новой волной боли и отчаяния, запуская в нутро сразу два пальца - резко, неожиданно и грубо они двигаются внутри, то ли разрабатывая и растягивая, то ли издеваясь. пальцы-ножницы разводят в стороны плоть, внушают тянущее удовольствие, затрагивают чувствительные нервы, когда проталкиваются глубже. нутро само выделяет смазку, чтобы не навредить организму; быть может, все не так плохо? быть может, эта больная хватка на груди, эти влажные-пошлые звуки, этот дикий волчий взгляд... может, все не так уж и плохо? этим просто нужно насладиться. в конце концов, она ведь тоже причастна к тому, что оказалась тут, так? может, где-то в глубине души, маниа этого даже хотела.
потому так содрогалась и сжималась изнутри, когда не смогла больше согревать чужие пальцы в себе; потому дыхание так участилось, стало совсем горячим, почти кипятком; потому ноги невольно хотелось раздвинуть даже шире, а взгляд падал с чужого лица куда-то вниз. ожидала ли эмили неизбежного или боялась грядущего, как огня? внутри все горело, желало прикосновений - и уже неважно каких, сворачивалось спиралью где-то внизу живота и просило заполнить пустоту. этого могла не хотеть девушка, но желало ее тело, теперь, когда ее заставили себя так чувствовать, разворошили в бессилии путь к возбуждению и проложили силой дорогу к мерзкому человеческому желанию.
она не хотела этого, не желала этого - это за нее сейчас говорило ее противная женская функция и она поддавалась ей, как поддавалась всему в своей жизни, как никогда не могла постоять за себя. никогда она не была сильной и сейчас не было исключением.
— выглядишь жалко. по лицу понятно, чего ты хочешь. — пальцы, оставившие в покое грудь, легли на щеки и сжали их, отворачивая голову в сторону. взгляд девушки все еще четко целился в оберона, а он смотрел в ответ - в голубых глазах отражалась высокомерная ненависть, копившаяся чуть больше, чем всю жизнь. все это представление лишь для самоутверждения, чтобы посмеяться и доказать себе то, какие же люди жалкие. он никогда в этом не ошибался и был в своей правоте непоколебимо уверен. — говори.
мужчина льнет губами к чужой шее и полушепот доходит до ее уха - обжигающий и требующий. пальцы свободной руки тянутся к паху и лишь слегка прикасаются к набухшему клитору. нет, он не требует - вынуждает, и сдержаться кажется непосильной задачей. горячий язык проходит жаркой, мокрой дорожкой по шее и победоносно облизывает собственные губы, когда слышит долгожданное "еще". говорила ли это эмили или кто-то за нее?
пульсирующий орган не заставил себя долго ждать: затуманенный разум девушки и сам не сразу понял, как на долю секунды она почувствовала складками жар, исходящий совсем не от нее, а потом пронзающую боль - резкий толчок внутрь без предупреждений или какой-либо осторожности. толчок, порвавший ее как бумагу или шелковую ткань сорочки, от которого девушка лишь испуганно пискнула, рефлекторно предприняв попытки вырваться, но слабое тело лишь несколько мгновений пыталось сопротивляться, прежде чем выбилось из сил. растрепанные волосы рассыпались по столу, прилипли к потному лбу и щекам, но никто не торопился заботливо убрать их, чтобы те не мешали.
"мы принимаем ту любовь, которую, как считаем, мы заслуживаем"
может, потому маниа так ошивалась вокруг этого мужчины; может, поэтому позволила себе довериться. может, теперь она не имеет право жалеть. лишь только принять в себя это искушение и насладиться болью, которая была ею полностью заслужена. она такая же грязная, как и оберон, - две стороны одной монеты, - вот, кто они.
резкие, резвые толчки ударяли о бедра, шлепали так неприлично и пошло, оставляли за собой болезненные ощущения. каждая короткая пауза опустошала эмили и тело ее хотело заполниться, хотя бы на мгновение, но снова. не хотела быть пустой, не могла больше быть одинокой - сейчас это казалось для больной головы единственным приоритетом. девушка чувствовала каждый толчок: каждый раз, как головка очерчивала стенки, как внедрялась силой в недостаточно влажное нутро, как проникала с болью и натирала изнутри; пульсирующий орган вбивался до самого конца, словно пытался пробиться дальше - приносил тысячи мучений, заставлял содрогаться с каждым новым толчком, искалечено и почти безжизненно хрепеть-стонать, задыхаясь. спина болела, а голова обессиленно лежала на боку, пока внутрь бесконтрольно вбивался чужой член.
перед глазами - белая пелена, а на шее поселился чужой язык, протирая нежную кожу почти как спиртом перед уколом, оберон впился зубами в плоть и ногтями в бедра, не давая ощущениям покидать маниа, не давая ей потерять сознание; она была окружена его касаниями со всех сторон и они казались обжигающими пятнами, которые не вывести даже годами горячих ванн. рефлексы заставляли тело содрогаться, получать долю удовольствия от приступов боли и ударов головки о стенку: что-то внизу живота кричало, молило о том, чтобы это пустое нутро заполнили чем-то теплым и вязким, а мозг, не будь он отключен переизбытком ощущений и пульсаций в нижней части тела, оглушал бы желанием поскорее отсюда исчезнуть, вырваться - что угодно, чтобы не находиться здесь и не давать этому человеку взять над собой верх, унизить, контролировать.
но вот мы здесь, и дышать уже нечем. от несдержанного укуса останется шрам - капельки крови выступают там, где секунду назад были чужие зубы. так больно, что перебивает всю агонию принудительного проникновения. она, наконец, начинает получать от резких толчков удовольствие (или же уставшее тело пытается хоть как-то выбраться из неизбежности) всякий раз, как лобок мужчины ударяет по клитору - почти неощутимо, но разбухшая точка чувствует каждое легкое прикосновение. тело невольно толкается навстречу, когда все внутри напрягается и организм тратит все оставшиеся силы на то, чтобы вытянуть из пытки и унижения наслаждение. девушка выгибается в пояснице, жмурится и теперь уже не задыхается - выстанывает что-то неразборчивое, прежде чем возбуждение ударяет не только вниз живота, но и в голову.
тело расслабляется почти сразу же - все возможное удовольствие маниа получила и теперь тело содрогается от каждого нового толчка, почти как безжизненная кукла. разве они не закончили?
— ну а что ты думала? теперь моя очередь получать удовольствие. эгоистка. — как будто распознает немой вопрос оберон и начинает двигаться резче, более жестоко. на губах - довольная улыбка. как будто его искренне заботит, чтобы эмили получила еще больше боли и ни капли наслаждения.
тело рефлекторно двигается вслед за толчками вверх-вниз, то прижимаясь к чужим бедрам, то отскакивая от них. каждая мышца теперь ноет, болезненно кричит; взгляд пустой-пустой, смотрит куда-то в потолок.
"разве не этого ты хотела? искупить свой грех. заплатить за то, каким отвратительным человеком ты являешься".
"понести наказание"
люди всегда были лицемерами. потому-то они и такие жалкие.
из влагалища медленно вытекает вязкими каплями полупрозрачная сперма, стекает по коже и капает на поверхность стола. руки все так же завязаны за спиной, но ноги все это время были свободны. если подумать, она сама виновата, что оказалась в этой ситуации. если подумать, она сама виновата, что даже сейчас осталась совсем одна. если подумать, она, эмили маниа, все это заслужила.