тысячелетний замóк джуны тревельяна
есть такое выражение, мол, "время идет вперед и ты должен двигаться вслед за ним". вероятно посыл у фразы таков - не оглядывайся назад, ведь вспоминать прошлое чревато. оно стопорит тебя, мешает достигнуть высот, тянет за рукав вниз за собою, но... ведь не всегда вещи, люди, оставшиеся в далеких островах прошедшего времени, приносят зло; порой, возвращение к истокам придает сил и помогает двигаться вперед.
может, именно поэтому где-то между революционными делами, поздней ночью в его голове помещается еще и микхель. их нельзя назвать близкими: они знакомы не так долго, вовсе не вечность, которую джуна уделил своим верным соратникам и друзьям, но, тем не менее, что-то бесконечно тянет к врачу, спасшего его от погибели, и мысли эти липнут, как мед.
но мед - не единственное, что липло; он вспоминал это, как будто то произошло только вчера: ладони и пальцы таранта водили трепетно по чувствительной коже - недоверчивой к любому другому касанию, но просящийся скулящей собакой, если до него дотрагивался личный доктор. может, после того ужаса, который ему пришлось пережить, это мнимое спокойствие и внутренний мир было тем самым, в чем революционер нуждался больше всего. каждый день был заполнен суматохой и страхом за себя, за своих людей, но кое-что между ними было общее - желание дожить до следующего дня, непоколебимая и животная воля к жизни. и пока тревельян вел борьбу за свободу магов, он каждый день мечтал о настоящем, родном доме, где мог бы обрести настоящий покой, даже если на миг. доверять было страшнее, но еще более пугающим казалось упустить шанс снова ощутить это умиротворение, которое ему удалось почувствовать рядом с доком. это было нечто новое, нечто... пугающее, но оно к себе тянуло так, как тянет мотылька к свету. микхель был одним из тех немногих, при ком буревестник предстал в более уязвимом положении, чем когда-либо - и он этим не воспользовался.
врач напоминал ему прошлое, ушедшие дни, когда он еще был обычным купцом, который ничем не отличался от других, не нес на своих плечах груз ответственности за чужие жизни и целый народ; тогда джуна и создал традицию каждый вечер давать себе "разрядку", - кусочек тысячелетнего замка, - приторную сладость, которая наполняла кровь энергией, а голову - надеждами. закаты в миралионе тогда казались намного более зрелищными, розовато-красными и такими протяжными, незабываемыми. в лицо дул теплый ветер, а на душе было... легко. легче, чем теперь. то было покоем тревельяна, то же он почувствовал в микхеле.
и если кого-то этой ночью гложут раздумья и потери, то, в противовес, кто-то работает допоздна рук не покладая, стирая со лба пот с громким выдохом. но спасти чужую жизнь может не каждый, потому ношу такую на себя берут лишь сильнейшие; в каком-то смысле, революционер, которому каждый день приходится встречаться со смертью ничуть не отличается от врача, что кровь видит не реже и с той же утратой проживает погибель человека в палате, что и на поле боя маг. кровь для всех одинаково красная.
нет ничего более завораживающего, чем встречавшийся со смертью не раз, смельчак. он разгуливает в чистой, белой рубашке, привлекает к себе все взгляды в плотной толпе и притягивает один единственный в этом пустом коридоре. микхель понимает почти сразу же: по мерному шагу, по атмосфере, по кошачьему взгляду - перед ним снова человек, который всегда справлялся с задачей вызвать в нем бурю эмоций; человек, который живет для своих людей и борется за свободу не смотря ни на что; человек, при взгляде на которого в груди что-то тает горячим воском и разливается по ребрам к животу.
и микхелю снился революционер, с которым ему посчастливилось провести столько времени. он, как краски, узорчатый и расплывчатый в мыслях, в образах, но не способен забыться; исчез из его жизни так же скоро, как и появился в ней - и больше между ними ничего так и не произошло. этого словно никогда и не было - воображение, выдумки, больные мысли врача от недосыпа и переработки; не более.
но вот джуна здесь, и он совсем близко - настолько, что в душной комнате одно только его дыхание кажется охлаждающим спокойствием. слишком хорош для этого помещения болезней и смертей, слишком белоснежен его наряд, слишком выделяется в пространстве пота и усталости. и мик бы рад поболтать да вымолвить хоть слово, да вот только... один только миг встречи ощущается длиною в световой ярд, но как только приходится вернуться к реальности, не хватает времени даже поздороваться. один кивок в сторону вошедшего - и работа снова возвращает его к действительности, где отвлекаться нельзя - и таранта вынужден отступить, извиниться, заняться делом. в конце концов, чужие жизни важнее его личной. именно поэтому он здесь.
он должен быть благодарен джуне, что оказался в этом месте, что может предложить свою помощь и быть полезен. но вместо того, чтобы настоять на уходе революционера, принимает его помощь. этим он и восхитителен - слишком простой, но такой ужасно сложный; он никого не бросит в беде. доктор зависает на мгновение, когда глаза сверлят чужие движения - одну белую рубашку, в которой остается мужчина. и, снова.. снова джуна слишком хорош, чтобы быть здесь. таранта даже не уверен, ослепляет ли его эта белая-белая рубашка, эта простота, львиная уверенность в глазах и кошачья улыбка или сам революционер обладает какой-то особой магией, притягивающей людей, словно мотыльков в смертельное логово его света. мик, может, был бы и не против темной ночью умереть от жара этого свечения, совсем не против.
он принимает помощь с благодарностью.
как-то из пациента джуна перешел в статус ассистента, и, честно говоря, принимать эту помощь пусть и неправильно, но, тем не менее, она была незаменимой. руки тех, с кем таранта работал годами, несомненно, справлялись лучше любых других, но никто не наполнял комнату той решимостью и верой, как это удавалось революционеру. быть может, поэтому он и вел здешних людей к победе. микхель верил, именно к победе.
— ты работаешь не покладая рук, — и правда, усталый взгляд врача был заметен невооруженным глазом. — у тебя есть хотя бы выходные?
знал, что нет; знал, что их не достает; знает, что абсолютно каждый старается делать всевозможное, чтобы, в конце концов, приносить пользу. даже не являясь магом, микхель вписывался в это окружение, как влитой - и это нравилось тревельяну. врачи не были здесь в дефиците, но они определенно нуждались в большем, гораздо большем количестве. медицина всегда была слишком значительной, но не каждый осмеливался или выдерживал те трудности, которые она влекла для обладателя этими знаниями.
— ну что ты, я в порядке. — мик отмахивается: понимает, что то не более чем попытка продлить беседу. допускает мысль, что буревестник искренне волнуется, но еще больше пытается избавиться от этой выдумки - она казалась лишней в голове. — всегда так было. — ответ звучит с какой-то горечью досады, но врач заставляет себя улыбнуться. все устают, в конце концов. он не единственный. — тут-то точно понятно, кто из нас больше работы делает! лучше расскажи, зачем пришел? я думал, у тебя дел невпроворот.
— думал, смогу украсть тебя на диалог. — мистер искренность как всегда прямолинеен до самых кончиков пальцев. улыбается сначала, еле заметный под одеялом ночной тьмы, а потом и сам на небо засматривается. ни одна звезда не светит так же ярко, как удается сверкать джуне. если подумать, он такой один - один на миллион, этот джуна. как вообще он пришел к тому, кем он есть сейчас? вдохновлять людей, вести за собой, дарить им надежду... золотистый, непобедимый лев. и пусть на всех других львов внешне он не похож, но справедливости в нем больше их всех вместе взятых.
все это смущает; микхель вдруг задумывается: почему он, а не кто-то более... яркий, полезный. почему он среди всех тех, кто чтит буревестника, кто возводит его на пьедестал? был ли мик таким уж особенным или это обыкновенное стечение обстоятельств - богиня удачи, улыбнувшаяся ему спустя столько лет?
на некоторые вопросы ответа просто-напросто нет. стоит с этой истиной либо смириться, либо хранить эту мысль в голове так долго, что она завяжется в мозгу морским узлом - таким крепким, что не развяжешь за всю жизнь. в черепной коробке врача петлями каната завязался джуна и закрепился так надежно, что избавиться от него кажется уже невозможным. должно ли это радовать?
их встречи вдруг участились: это все вдруг стало таким правильным и рутинным, что перестало удивлять. негласное правило, в котором джуна был с микхелем или, на крайний случай, микхель был с джуной, но никак иначе.
у тревельяна улыбка светится ярче золотого солнца, а тоска разливается печальнее одинокой луны. но было и еще кое-что - эти двое, они дополняли друг друга, резонировали - и это создавало нечто большее - яркий, пронизанный разноцветной палитрой, закат. холодные цвета микхеля так уютно и гармонично сочетались с теплыми джуны. и пусть они излучали разный свет, но, кажется, им это ничуть не мешало.
если тревельян чего-то захочет, то, кажется, никто не в силах его остановить: будь то хоть борьба за свободу магов, эти встречи с врачом или даже какая-то мелочь, например... музыка. они застали то самое веселье у костра, от которого микхель обычно держался подальше из-за работы, но в этот раз с ним был джуна. революционер, как переменная в его жизни, переворачивал все вверх-дном. горячий воздух от костра разжигал пламя в груди, согревал, подтрунивал над всеми, кто не осмелился уйти в пляс. разные инструменты отыгрывают свою громкую, яркую партию, так что сопротивляться танцам становится совсем тяжело, а улыбка сама просачивается на лицо, занимая мысли чем-то кроме усталости, пусть даже на миг. док не сразу замечает, когда буревестник пропадает из поля зрения; взгляд падает на мужчину уже во время танцев, в которые он забрасывает себя, словно правильно угодивший в общую картинку паззл.
и на врача он смотрит так, будто тот ни разу от него не отличается. но микхель и на грамм не такой светлый и всесильный, как джуна. свет, прорывающийся от потрескивающего костра на фоне окружал буревестника и тогда он походил на пушистого, рыжего кота, только вот вместо шерсти - языки пламени. и ему шло, ему так сногсшибательно шло, когда он смотрел этими же кошачьими, хитрыми глазами на таранта в ответ, и он знал, что тот не сдержится. микхель всегда находил себя следующим за буревестником, куда бы тот ни отправился - в этом была его слабость, и тревельян наслаждался ей, эксплуатировал по полной.
был ли врач против? нет, вовсе нет. ослепленный чужой решимостью, детским восторгом и зазывающим энтузиазмом, мик делает шаг, другой, и вдруг - остальные шаги в сторону огня, в сторону джуны, кажутся невесомыми, совсем легкими... словно он был для этого момента рожден, словно плоть его горела страстью к танцу, а ноги уже не нужно было контролировать, позволяя им отдаться моменту. и микхель щурился от тепла чужого взгляда: и если раньше буревестник был для него сильным лидером, непобедимым царем, то сейчас в нем начали мелькать черты самого обычного человека, который хотел повеселиться ровно так же, как и сам он. революционер был тем, кто наполнял его энергией даже после самого тяжелого рабочего дня, даже когда микхель валился с ног, тревельян подымал его и заряжал-заряжал по новой.
треск костра отдавал музыкальным тактом акустики, сияние костра разливалось по всем присутствующим. движения сами приходили на ум, а телу оставалось только подхватывать эти идеи и выполнять. сердце стучало так громко, будто вот-вот лопнет, но, кажется, этот стук они с джуной делили на двоих. таранта уверен - чужое бьется ровно так же, не смотря на радостную улыбку, сощуренные веки и врожденную, как думал микхель, уверенность. даже революционер порой нервничал... но волнение то было вызвано не страхом и даже не сомнением, совсем нет - то было разгоряченный стук, который пытался выловить каждую секунду этого мгновения.
и джуна в нем незабываем. док эти переливающиеся блики на чужом лице не забудет никогда, как и не забудет белые рубашки, рыжие-огненные волосы и веснушки... миллионы солнечных крапинок.
и это было похоже на сон: закончилось оно так же резко, мыльными разводами пронеслось по стенкам сознания и застыло до тех времен, пока соленая морская вода мыслей не смоет их, но в голове микхеля этот момент застыл навеки, сроднился с ним и стал частью серого вещества.
...но все хорошее рано или поздно заканчивается, да?
микхель берет себя в руки, джуна - не может. привычная уверенность слетает с губ неопределенным молчанием, соскальзывают руки всякий раз, как тревельян хочет потянуться в чужую сторону. и мгновение прощания кажется вечным, и попытки остановить врача - тоже. и даже пусть джуна сотни раз не уверен в своем решении, то еще более он был безрассудным - хватает чужую руку, и застывает. он не продумал все так далеко; тактик и революционер, пожалуй, впервые не был готов.
— а! мик, спасибо за сегодняшний вечер, — джуна, всегда готовый к любым неожиданным обстоятельствам сейчас не знал как разобрать бардак в голове. мысли закрутились каруселью и как-то каждая лошадка отказывалась двигаться - где-то несмазанные шестеренки механизма застряли. — и спокойной но... о..
"о" - только и успел проговорить он, прежде чем за руку, которой он держал мика, потянули уже на себя и примкнули губами к его. как странно, на вкус революционер совсем не как тысячелетний замок или свобода, не как кровь или львиное бесстрашие... но как обычный человек. с микхелем все было гораздо проще - врач, очевидно, отдавал лекарствами. но теперь они оба сочетали в себе вкусы друг друга.
лицо таранта обладало особенным спокойствием, но даже через эту каменную маску джуна ощущал, как мужчина напротив напряжен. своя рука все еще в его, и, возможно, микхель даже хотел бы сбежать, но пути назад уже не было. вот только на лице революционера этой уверенности разглядеть было нельзя - и это пугало. тревельян верил, что док его понимает - знает, что так гложет джуну и не нуждается в объяснениях.
принципы джуны стояли впереди него и то было заметно по нему - он жил ими и ни за что бы не предал эти свои негласные законы. а потому... свое предательство он расценил, как настоящее преступление. в конце концов, шая сделала для него слишком много. совесть мужчины заставляла его сомневаться в любой близости после этого.
микхель на это выражение лица больше не мог смотреть ни секунды - это был ад; чужие руки он теперь хватает обе, тянет на себя, заставляет отвлечься - и сразу же на кровать. обувь? черт с ней. постель можно постирать, чужую душу - никак.
чужую улыбку - тоже, и микхель ею наслаждался по полной, сканируя изображение у себя в голове, чтобы оно осталось там навеки. он был убежден, что ничего не могло длиться вечно, и, несомненно, джуна тоже может когда-нибудь пропасть из его жизни. учитывая, как хорошо он знаком с искусством неожиданности. сейчас его нахождение в ней казалось таким верным и надежным, но врач был готов к любым переменам. думал, что готов.
— и давно ты понял? — таранта улыбается в ответ, приподнимая уголки губ совсем не много - не как джуна, который свою улыбку готов показать всему миру.
— что? не понимаю о чем ты. — о, он понимал. еще как. играет дурачка и посмеивается, а микхелю ответ-то не так уж и нужен. он тянется к мужчине, лежа на боку и укладывает ладонь ему на щеку, поглаживая подушечкой большого пальца. так давно он хотел прикоснуться к тревельяну вот так. какой бы далекой ни казалась эта звезда, сейчас она была у него прямо в руках.
— ах ты жук, тревельян! не придуривайся! — тяжелая больничная смена, тяжелые отношения с дочкой, тяжелые будни и тяжелые выходные, но джуна... с джуной ему было легко. дышат они совсем близко, друг на друга, горячо, но не пошло, не страстно - и поцелуй. еще один, за ним - другой; нежный, мягкий и, главное, осторожный, словно кто-то из них может разбиться от неаккуратной грубости. тело к телу - и теперь теплая близость превратилась в объятия. тревельян излучал солнечный жар, согревал и прижаться к нему хотелось еще сильнее. так близко мик не позволял себе находиться рядом с революционером никогда. кажется, в голове у микхеля витали и другие мысли - неправильные, как он считал, потому он пытался спрятать их у себя глубоко в голове. сейчас им нужно не это. сейчас, он знает, ему нужно то же самое, что нужно и джуне - возможность довериться вновь.
— я серьезен, джуна. — глаза в глаза, а ладонь все еще на чужой щеке - не заставляет смотреть на себя, но буревестник и не отворачивается. его взгляд может проткнуть насквозь. врач впервые звучал еще более убедительным и серьезным, чем даже сам буревестник - отказать даже не считалось за вариант. — прошу, не отталкивай меня.
все дороги приведут обратно к микхелю, что бы ни произошло. связанные нити не дают уйти слишком далеко и, рано или поздно, они встретятся снова. таранта не хочет быть выброшенным щенком, но готов быть верным псом для буревестника. джуна кивает - ответа и не нужно, достаточно одного небольшого жеста, чтобы все понять.
утро смоет краски прошедшего дня: дождевые лужи горя высохнут на солнце, а воздух снова будет пронизан свежестью. вместе с ушедшей грусть, пропадут и эмоции - на их место придут новые.
— нет, пора идти. ты же знаешь, — мужчина подымается с кровати, присаживаясь на край. руку несмело тянет к тревельяну, но останавливается, пока второй не укладывает ладонь на чужую. неожиданный жест, но по-настоящему желанный. мик отворачивается, пытаясь скрыть легкий румянец. джуна его, несовмненно, все равно заметил. — у меня много дел. да и ты сам в завале. я видел, как усердно ты трудишься ради всех.
врач улыбается и аккуратно убирает руку, не спуская свой взгляд с чужих глаз: эти глаза... что бы ни случилось, джуна незабываем. в этих глазах отражается сотни надежд других людей, сотни жизней, которые удастся спасти, если эта война когда-нибудь кончится в их пользу. микхель готов держаться подле революционера до конца и, если понадобится, подставит себя под град стрел, чтобы не пострадал джуна. таких, как он, больше никогда уже не будет.
холодный ветер бьет доктора по лицу - этакая пощечина, которая вернет его к реальности. пора домой.