* * *
Если бы кто сказал, будто Глинда самый спокойный и благоразумный человек во всей стране Оз, она бы кивнула с подобающей королеве гордостью, но в своей голове бы нервно рассмеялась, призвав тонну всевозможных воспоминаний, так или иначе связанных с её тревожностью. Она никогда не была спокойной, ибо не бывало ещё ни секунды, когда она могла наверняка почувствовать себя в безопасности, более того — она не чувствовала в безопасности тех, кого любила. Она всегда беспокоилась, и стоило появиться робкому, осторожному покою, тот мигом крошился, как сухое печенье, когда Глинде давали повод снова покопаться в себе и в мире вокруг.
Просыпаться в одно время с Эльфабой было естественно, просто, как дыхание: в какой-то момент Глинда стала просыпаться раньше, ведь этого требовало место королевы, в то время, в какое вставала обычно Эльфаба, и её это ничуть не напрягало. Напротив, Глинда считала это хорошим знаком. Значит, все настолько отлично, что даже внутренние часы одного человека отчасти подстроились под ритм жизни другого. Одна половинка стремилась к другой. Поэтому Глинда и не напрягалась, даже когда Эльфаба, напротив, стала просыпаться позже. И сейчас, проснувшись в шесть, когда только-только запели петухи и небо окрасилось голубой глазурью, Глинда преспокойно встала, переоделась и вышла из своих покоев, ступая на наизусть выученные беззвучные половицы — тот редкий вид половиц, которые не издавали ни единого звука при ходьбе по ним.
Еще клубились розовыми туманом воспоминания о вчерашнем вечере: тогда они с Эльфабой, на всякий случай надежно укрыв Ведьму от чужих глаз, остались одни в покоях Королевы и говорили то о важных делах страны Оз, кои предпочитала Глинда, то о детских книгах про говорящих животных, которые любила Эльфаба. А потом рассасывались, превращаясь в иной туман, густой, темно-синий. . . Цвет и запах которого она не понимала — это были воспоминания очень глубокие, странные, как сновидение, приходящее после принятия особых снадобий. Она как бы помнила и как бы не помнила, и щеки при том пылали, как обожженные. Но пока она блуждала по узким коридорам между стенами величественного замка, когда её тонкую фигуру скрывал полумрак, рассекаемый светом лишь из-за тонких обоев, думала Глинда о своей тревожности и о том, что тревожность раздражало, точно пыльца — нос аллергика. И мысли, сроки в голове стали местом, куда она переносила все свои переживания, каждый кривой осколок, ранящий грудь.
Ты наверняка и так прекрасно знаешь, что я неравнодушна к тебе. Что с тобой со мной происходит столько такого, на что я никогда не надеялась, о чем я даже не думала. Меня уже в детстве убедили, что я красива в своем теле и изяществе, со своими длинными, будто лучами солнца, волосами, с самой совершенной в мире формой губ, с блестящей мягкой кожей. Меня убедили, что я есть совершенство, что мне всегда будут рады где угодно и кто угодно. Мне было суждено стать правительницей страны Оз — это я поняла в самый первый момент своей жизни, стоило мне открыть свои глаза. И когда я откровенно сказала Фиеро, что люблю его, он посмотрел на меня и с такой простотой в голосе сказал, что это и понятно, ведь нас ждёт великое будущее вместе. А когда я вновь поднимала эту тему, он упорно делал вид, будто не замечает. У нас, кажется, что-то и было, но когда я уже приняла его слова, он отталкивал меня, и не только в отношениях, а вообще, по жизни.
И я просто приняла это как есть. Если на то пошло, я вообще отлично научилась встречать всякие трудности своим статусом. Я привыкла быть сильной. Привыкла любить как королева, гордо выпячивать грудь и идти под руку с суженным, как и хотели все мои тетки. Если человек, о котором я думала многие годы, не любил меня, если сколько бы я ни пыталась исправить себя не давало результата, зачем показывать это? Можно любить и так, без романтики, мне не в первой. В каком-то смысле я настолько травмирована, что, не думала, что скажу это, любовь меня даже чуток пугает — у меня не было сложных отношений, да у меня даже отношений никогда не было, нет, однако и ни один из тех людей, кого я выбирала себе в влюбленности, не любил меня. Любили лишь Принцессу Оз, и то не так рьяно, как я бы того хотела. Я привыкла, что сама по себе никому не нужна, что на настоящую меня никогда не посмотрят. Фиеро не смотрел. Могу и вовсе предположить, что единственная девушка, привлекавшая его в романтическом плане, была его новая подруга, с которой он познакомился, поступая на обучение к писарю, и те девушки, которых он видел в книжках с рисунками.
И то, что между нами вчера произошло. . . я не знаю, как это описать, как описать то, что тогда ощущала, потому что раньше такого не было. Ты сказала, что ты любишь меня. Мне почему-то хочется плакать, злиться на тебя, ведь у тебя наверняка теперь вся голова забита тем, что я вчера тебе ответила.
Мне хочется спрятаться подальше, стыдливо разрыдаться, спрашивая себя, почему мне теперь стыдно, если все же хорошо, я ведь чувствую к тебе то же самое. Возможно, это связано с тем, что я всегда считала, что скажет мне это Фиеро. Я так его любила, что никого другого на его месте не представляла, и представляла, что после этого у нас будут и весь дворец, и семья, и любящий нас народ. Возможно, потому что я просто была не готова, и ты права — мне нужно было подумать вчера головой, отоспаться и лишь тогда принять решение, мне нужно было быть сильной, сообразительной, нужно было сказать нет своему желанию сделать что-то из ряда вон выходящее и твоему молящему голосу.
Возможно, я дура. Просто глупая маленькая девочка, которой вечно нужно что-то доказывать, а именно это я в итоге и сделала. Я хотела снова доказать, что ты можешь доверить мне свои секреты, что я не отвернусь от того, что ты хочешь, приму твои желания к сведению и попытаюсь их исполнить, потому что. . . потому что мои собственные желания никогда не стояли на первом месте для тех, с кем я была, и потому знаю не понаслышке, каково это — когда твоими потребностями пренебрегают, когда идут на попятную, когда ты уже готова, когда разочаровывают и будто предают.
Она вышла из коридоров между стенами, на миг встретившись локтями с высоким стражником, едва протиснувшимся внутрь. Они обменялись с друг другом уставшими взглядами, Глинда сказала «Доброе утро», так как в стенах дворца была слишком вежливой, чего не сказать о пребывании в Шиз, а он лишь отвесил не очень низкий поклон и ушел. На верхних этажах весело смеялись дети: класс для младших цвел звуками самой разной тональности, но чаще, конечно, счастливыми звуками смеха, восхищения, криков «Я отвечу! Я! Я! Давайте я!». А внизу, в подвалах, выл одинокий пыльный ветер. Он ждал, когда в ночь полнолуния в очередной раз на балконе покоев Королевы появится Злая Ведьма Запада. Когда Глинда задумывалась о полнолунии, о тех встречах, она сразу вспоминала одну старенькую сказку о воюющих котах, что в сиянии полной луны собирались в сени четырех могучих древних дубов и обсуждали, как у кого дела — то была единственная ночь в месяце, когда они не сражались за территорию и добычу.
Вспоминая о пьянящей свободе, стиснутой лишь в когтях благородного рыцарского закона, коему и сама Глинда в глубине души, став королевой, подчинялась, она представляла себя той же кошкой. Дикой, своенравной, волевой
Уже после полудня, разбитая, одинокая, с звенящими серьгами и подвесками, с измученным, сжатым корсетом телом, словно замененным папирусом, она возвращалась во дворец, не глядя на стражников у ворот, не оглядываясь на какую-то подругу, энергично махавшей ей в знак приветствия. И без того злая, разочарованная, помимо любимой она думала и об отце, с которого не так давно видела в самый последний раз и получила в подарок очередные наставления, которые ей наверняка не помогут. Сердце билось быстро, больно, так вдалбливают гвоздь в дерево, и Глинда всеми фибрами тела и души ощущала этот неприятный стук. Она говорила с отцом у его постели, чувствуя на своей спине прожигающий взгляд Эльфабы, подглядывающей из окна, и на лице, так похожем на его лицо — его лукавый веселый взгляд, взгляд человека, который любит дочку, потому что редко говорит с ней и потому что эффектно пропустил все сложные периоды её взросления. И даже тогда Глинда думала о Эльфабе. Она ощущала себя деревяшкой, оказавшей между двумя яростными огнями, и внутри неё уже тлел ещё один огонь, синий от высоких температур, и дышала она воздухом раскаленным и, как Эльфаба однажды выразилась, острым и безвкусным.
Оказалась в знакомых коридорах. Ускорилась. Обернуться не успеешь, как сядет солнце — нужно вернуться к работе и все успеть. А в мыслях, изрисованный чернилами темно-синий ласковый туман, дарующий сперва лёгкое успокоение, свободу, затем — удушающее напряжение. . .
Весь день не задался с самого начала. Я проснулась и пыталась сперва осознать, что произошло и почему произошло, почему я лежу у себя, а ты не ушла — ты лежишь совсем рядом, и при том у меня смутные, будто поблекшие воспоминания о том, что мы говорили о чем-то чрезвычайно личном минувшей ночью. Затем я ощутила легкий дискомфорт, дискомфорт в сознании, точно оно больше не принадлежит мне, а может, им кто-то тогда наглым образом воспользовался, обгадил — и покинул, когда я провалилась в тяжелый, неспокойный, пусть и крепкий сон, оставив после себя лютый бардак. Затем советники сказали, что сегодня прибудут гости с Севера— и мне пришлось будить и спрятать тебя, подобрать одежду, оцепить себя кольцами и бусами, слушать нотации консулов и яд в их голосе, и все равно я умудрилась опоздать на встречу: гостей встретили крайне смущенные слуги, пока я носилась по дворцу, мысленно ненавидя и себя, и гостей, ведь они всегда не вовремя и каждый разговор с ними — мука. А ведь я никогда раньше не опаздывала!
И теперь я иду и не знаю. Я хочу плакать. Я хочу ударить себя. Я хочу спрятаться, как напуганный звереныш. Мне так надоело быть сильной, что меня физически отвращает возможность снова встретить трудности своим чертовым статусом, но я знаю, что должна, и должна поговорить с тобой, пусть кажется, будто ты избегаешь меня, и поговорить сама с собой, дабы осознать, что со мной случилось. Я вроде ответила на твои слова, да нет — это исключительно домыслы, гипотезы, теории, предположения. Возможно, эта реакция от того, что я загнала себя в жесткие рамки, что я считаю сильной себя и считаю обязанностью себя быть сильной, уверенной, всегда быть Королевой. Возможно, эта реакция моей психики на то, как со мной обошлись раньше, особенно как обошелся Фиеро.
Эльфаба, я ненавижу себя за то, что теперь так много думаю об этом, стыдно, что я просто думаю, даже не говорю: наверное, мне просто нужно поискать, поднять мысленные архивы, как лучший детектив соединить все красные нити моей жизни в одной точке. Эльфаба, я ненавижу себя за то, что так реагирую, за то, что немного избегаю тебя, боюсь чего-то, тревожусь и плачу: мне кажется, после случившегося между нами ты отвернешься от меня — это звучит мерзко и жестоко, будто я не доверяю тебе, хотя ранее уже говорила, мое доверие настолько к тебе глубоко, что я доверила тебе себя и попыталась помочь тебе, ибо здесь не только доверие, здесь ещё и уважение, уважение к даме сердца, а я считаю тебя своей дамой сердца, своей второй половинкой.
И, кажется, я самую малость ненавижу тебя за то, что ты встретилась мне единожды за день и сказала мне, и без того обескураженной, растерянной и уязвимой, совсем не то. Ты рассказала о своем сне, где мы вместе, и, возможно, намекнула, что хотела бы повторить, и, во имя Страны Оз, сейчас я понимаю, что с радостью повторила бы, ведь я люблю тебя, как ни крути. Но мне то не польстило, хотя должно было — обычно на такие твои слова я всегда ухмылялась, как любовница со стажем. Но я — Королева, Добрая Волшебница, а тебя считают злой и жестокой Ведьмой, к тому же ещё и мертвой, а мне всегда было нужно нечто другое. Внимание иного толка, как в рыцарских романах, как в той огромной тысячистраничной работе, которую дочь-приятеля-моего-отца пишет вот уже несколько лет и никак не закончит. Там после первой же встречи главная героиня получила невероятно трогательное письмо от своей возлюбленной и после — поддержку, заботу, словно героиня эта стала хрустально хрупкой и её нужно уберечь от ветра вечной ночи и тоски, которая могла бы поселиться в сердце после их признания, как случилось сегодня у меня. Это глупо. Это жестоко. Это эгоистично. Знаю. И потому все же встречусь со всеми трудностями и переборю себя.
Просто. . . хочу, чтобы ты знала, что если то, что вчера случилось, правда, то я очень ценю проявленное тобой доверие и, более того, хочу его сберечь, сберечь тебя всю. Если я пережила вчерашнее стеснение, наступив на горло своей гордости, пережила встречу с ненавистными послами, пережила отраву в каждом слове советников, пережила эту мерзкую двойственность, дискомфорт в голове, если пережила и тотальное неприятие своей судьбы, если сдержала все это и не позволила выплеснуться на окружающих. . . почему я не переживу и откровенный разговор с тобой и новое путешествие по чертогам разворошенного сознания? Ведь ты ценна и очень, очень дорога моему сердцу. И я знаю, это взаимно, иначе бы ты не написала такое красивое и нежное письмо на мой день рождения.
Я все переживу. Я выдержу что угодно. Я справлюсь с любыми невзгодами. Встречу любой камень, летящий в лицо. Ведь мне есть, ради кого быть сильной, остужать свой адский пыл и сей пыл перенаправлять в нужное русло. Ведь я Глинда, Добрая Волшебница, Правительница страны Оз, а Правительница всегда встает, сражается, успокаивается, побеждает, делает выводы и идет дальше.
Скромно, словно по дорогому шелку, пальцы прошлись по светлым волосам и наконец зарылись в них, спрятались, даруя коже тепло. Эльфаба сидела, прислонившись к холодной каменной стене королевской комнаты, и возле неё, свернувшись на кровати, спала сама волшебница. Именно её волосы она будто расчесывала, неспособная прекратить гладить, трогать их, именно из-за неё с губ срывалась тихая отшельная песня. Глинда спала, уставшая, в очередной раз сломленная — и Эльфаба сторожила её сон, словно рыцари Изумрудный Город, словно Глинда была её ценным сокровищем. Небольшая львица, питомица Королевы, спрыгнула с подоконника, опустилась, теплый воздух завибрировал, дотрагиваясь до запястья Эльфабы мокрым носом. Тихое мурчание разорвало тишину, и Ведьма, тоже почти задремавшая, подумала, что тут жутко душно, надо бы открыть окно.
Осторожно встав, оставив Глинду одну, Эльфаба проследовала к окну, закрытому золотыми ставнями, и открыла их. Затем, когда свежий воздух разлился по комнате, потерла затылок и шею. Все было тихо. Как в сказке, в которой таки возможен хороший конец. С этой обнадеживающей мыслью Эльфаба расправила ставни пошире и разглядела в прозрачном стекле россыпь кристальных точек на темно-сапфировом ночном полотне. Уже совсем скоро рассвет, и ей, по-хорошему, пора уходить. . . Но оставлять Глинду никак не хотелось.
Эльфаба оглянулась. Глинда ютилась на подушках, разложенных для удобного сна. Мягких, набитых перьями подушках, впитавших её запах. И мирно спала, должно быть, видя хорошие сны об их реальности, где в юности они берут с собой Нессу и, объединившись с ней, мешают планам Злого Волшебника сбыться, и все звери Страны Оз, в том числе и Профессор, счастливы и свободны. А она, в свою очередь, все ещё Галинда.
Глядя на её спокойное бледное лицо, обрамленное густыми светлыми волосами, видя, как шевелится от дыхания её тело под пледом и тонкой розовой мантией, обшитой золотыми узорами, Эльфаба представляла себе то же самое: что в итоге все кончится удачно. Что она защитит и Глинду, и Нессу, и всех зверей, весь Шиз. Даже отца спасет от собственной предательской руки. Она зажмурилась.
Но сейчас, выныривая из одного потока мысли в новый, она прекрасно знала — она даже поговорить с Глиндой не сможет.
Поэтому могла лишь в очередной раз убрать локон, упавший на нос, и сладко, томно вздохнуть. Думая о её глубоких ореховых глазах, в которых неустанно мерцали веселые искры, о мягкой улыбке уголков губ, о тонких розовых платьях, порой делающих её на пару лет младше. Её солнечной тени. Её безупречном, сострадательном, с королевскими чертами лице. Сердце забилось быстрее, и его биение наполнило теплом и нежной слабостью, будто тело таяло, как последний, редкий для Восточного королевства, снег. Эльфаба положила руку на грудь, прислушалась, вошла в это чувство, как в дверь — и стала растворяться.
Она не умрет в нём. Она спасется от страха перед неизвестностью, от отчаяния, посещающего её бессонными ночами. Ведь она любила Глинду, одну из множества правительниц Страны Оз, как, казалось, любила Фиеро, и теперь осознала полноту одного чувства и несостоятельность другого. Глинда была здесь, с ней, когда ужасно больно, когда каждый шаг чудится ошибочным и от того смертельно опасным. И она помогает, помогает, потому что Эльфаба её возлюбленная, а Фиеро её друг, и ради друга она горы свернёт.
Когда-нибудь, — подумала Эльфаба, глядя на небо, которое медленно окрашивалось в красный. — Когда-нибудь все станет вновь хорошо.
Она вернулась к Глинде, села рядышком, положила ладонь на волосы. Прижала колени к груди, сомкнула веки, будто заснула. И стала ждать, но чего, не знала — должно быть, когда все это кончится, и шторм ненависти к Злой Ведьме утихнет. Когда Эльфаба сможет вернуться к привычной жизни, наслаждаться каждым вздохом и смехом.
— Эльфи. . . — сладкозвучный голос, как шелест арфы, настиг её слуха и заставил улыбнуться. Теплые пальцы оказались на запястье. Она хотела переплести их с её пальцами, и Эльфаба дала ей это сделать. Глинда очаровательно замурлыкала, едва их ладони соприкоснулись, и произнесла: — Уже почти утро, да? Не хочу никуда идти. . . хочу чтобы ты осталась. . .
Эльфаба сжала губы, потупила взгляд. Печаль и досада острыми шипами ранили её душу, но ничего поделать с злой судьбой она не могла. Утром в покои Королевы, как и полагается, явится прислуга, поэтому Злой Ведьме придется скрыться как можно быстрее. Иначе ничего хорошего не будет. Ее свяжут и потащат на площадь, сожгут или обезглавят, прямо как чучело, и все это на глазах у Глинды.
— Мы встретимся снова в следующую полную луну. Я приду к тебе и ты уснешь на моих коленях.
Глинда улыбнулась, зажмурившись.
Эльфаба поцеловала её в висок и в этот раз зарылась носом в волосы и замолчала, не шевелясь. Будто окаменев, она нависала над Волшебницей, не веря, что её могут любить точно так же, как она любила её. Но это правда. Рука Ведьмы лежала в руке Королевы, она могла вдыхать её запах, не боясь насмешек и презрения, опасности. И Глинда плавилась под ней, радуясь тому же — что может говорить столь открыто, что может наслаждаться чужим носом в своих волосах.
Глинда сильнее сжала её руку, втянула грудью побольше воздуха.
— Я тебя люблю. Прости, что не говорила тебе, как я люблю тебя. . .
— Я тоже тебя люблю, — одними губами произнесла, отвечая, Эльфаба.
И мы будем вместе. Я обещаю, мы это сделаем. Мы все преодолеем.