Часть третья. Там, где гаснет свет
Мягкое, мерцающее пламя камина освещало комнату приглушенным оранжевым светом, высокий потолок терялся в тенях. Плотные, тяжелые шторы пропускали немного лунного света. На стекле виднелась тонкая паутинка инея. Вокруг царил полумрак. Жарко. Одеяло такое увесистое, килограммов двадцать, не меньше. Придавило. Пахнет дымом, старым деревом, ноткой чего-то знакомого — то ли кожи, то ли железа. Расслабленная рука, наконец, выпала из-под покрывала, костяшки больно сбрякали обо что-то. Пришлось раскрыть глаза шире, чтобы увидеть массивный деревянный стул, придвинутый к кровати. Тело ныло, но не так, как это бывало после ласк Тени, а неприятно ныло, словно в каждой клеточке, в каждой косточке появилась противная ломота. Губы горели, пульсировали.
Треск поленьев стал громче, Лэйн застонала, пытаясь выбраться из-под одеяла.
— Ты проснулась, — Борис появился из тени, где, вероятно, читал за письменным столом, — я так рад, — пахнуло горькой ореховой настойкой и смородиновым листом, он поставил на столик рядом чай, сел на приготовленный стул. Лэйн зажмурилась. Жарко. Будто на кожу рассыпали тлеющие красные угли. — Ты вся горишь. Пожалуй, я поторопился с напитками. — Показалась виноватая, печальная улыбка. Ему так хотелось позаботиться о ней. — Уберу.
Лэйн прикрыла глаза. Она помнила ветер, морозный и шипастый, забирающийся под кожу, под самые мышцы, превращающий кости в колотый лед. Помнила тяжелые ноги, которые передвигала с трудом. Каждый шаг отдавался болью в лодыжках, как будто кто-то вдалбливал в пятки гвозди. Искусанные губы потрескались, стали похожи на битое стекло. Помнила рваное дыхание, которое вырывалось облачком и тут же рассеивалось в пустоте. Серое небо и серый снег. Руки сначала побледнели, потом приобрели жуткий синюшный оттенок. Движение пальцев вызывало боль, и она просто прижала их ко рту, пытаясь согреть дыханием. Тело сражалось с самим с собой, балансируя на грани — между холодом, что пытался ее забрать, и жаром, что грозил сжечь изнутри.
Чужая ладонь легла на лоб, Борис ненавязчиво огладил щеку. В его глазах скрывалось столько сострадания, что Лэйн попыталась благодарно улыбнуться — получилось вымученно и слабо. От прикосновений Бориса будто бы становилось легче. Тепло на сердце.
— Я охотился, когда нашел тебя. Это было так страшно, — уголок губ приподнялся, — мороз стоял свирепый. Я глубоко переживал твое исчезновение… Все переживали. — Он ненадолго замолчал, его взгляд стал печальнее. — Не знаю, где ты была и что произошло, но я рад, что удалось выбраться. Выбраться живой.
Это в самом деле было так страшно, милая. И это пугает. Я одинаково аккуратно свежую людские и животные туши, рука твердо держит нож, и палец уверенно лежит на гашетке — мне неважно, зверь в прицеле или человек. Что стоит жизнь в мире, где каждый день умирают тысячи, — все или ничего? Когда ты сбежала, я думал о том, как убиваю тебя, как становлюсь ближе, чем кожа, вижу больше наружности; как кладу твои белые косточки под подушку, чтобы ты снилась мне еженощно. Шел по следу и согревался фантазиями, как захлебываюсь в фонтане горячей артериальной крови, как ножницами вспарываю вены и разламываю ребра, чтобы воочию убедиться — у тебя все же есть сердце, и скоро оно будет моим.
И я вот стоял, наблюдая, как с каждым вздохом тебя покидает жизнь, и ответ на вопрос стучал в висках.
Я должен был утянуть тебя обратно в норку или припорошить снегом, чтобы никто не нашел — даже я сам.
Потому что в момент, когда кутал слабое тельце в свое пальто и дрожал от мороза, я утвердился в том, что значит жертва.
Жертва — это отдать что-то по-настоящему ценное, что-то, без чего и вздоха сделать нельзя.
Я приносил Баалу мясо и кровь, но ничем не жертвовал по-настоящему. Я обещал, что не сделаю ничего против твоей воли, но я знаю: твоя воля — повиноваться мне.
Я хотел бы сберечь тебя для себя, но как жаль, что ты покинула скромную обитель и предала меня. Ведь я пообещал — ты и Тень больше не встретитесь, и ты сделала выбор.
К тому же теперь все станет слишком опасным. Дмитрий наверняка поставит караул у моего убежища, и к месту ритуала придется пробиваться с боем. Но что хуже всего — каждую ночь я буду ложиться спать одиноким и голодным. Ведь Борис не Тень. Он про эмоции и духовность, про надежность и ласку. Так ты думаешь обо мне, и разочарование равно разоблачению. Разоблачение станет ошибкой. Только…
Опасность добавляет остроты, и с тобой я готов ошибаться снова и снова.
Пусть мы не сблизились по-настоящему, эмоционально, и ты не поняла меня в полной мере. Нестрашно. Физически ты здесь, а значит, хотя бы физически я смогу избежать одиночества.
Борис взял ее ладонь в руку и легонько погладил пальцы. Лэйн прикрыла глаза. Холодное прикосновение немного облегчило жар, и спустя какое-то время Лэйн снова провалилась в горячий сон. Ей почудилось, что лица коснулось кроткое «Милая», и мир окрасился багряным. Она стояла посреди заснеженного поля, небо стало черным, и из этой тьмы медленно выползали густые, извивающиеся тени, похожие на дым. Они тянулись к ней, тонкие, как змеи, обвивая ноги и руки, и каждая из них холодила кожу, оставляя за собой ледяной след. Лэйн хотела закричать, одна из змей тут же устремилась в открытый рот, ободрав обсидиановую чешую о зубы, скользнула по языку внутрь, задела нёбо, заполнила толстым, упругим телом горло. Гадюка забиралась все глубже, скребла чешуйками по трахее. Позади вырос Тень, и он напоминал дымку, призрака. Прочертил ножом линию на щеке, кровь заструилась по скуле.
— Думала, я отпущу тебя, милая?
И Лэйн очнулась с резким вдохом, вырвавшись из липкого жара сна. Села на кровати, волосы припали ко лбу, она закашлялась, пытаясь выплюнуть змею из сна, руки легли на горло. Борис, сидевший на стуле, сначала отпрянул, затем, поняв, что она не собирается нападать, вдруг обнял девушку, прижал к груди.
Я знаю, милая. Кошмары мучают, ведь ты почти побывала в гостях у смерти. Упрямая, безумная Лэйн. Дошла до середины леса, стремясь спрятаться от Роткова. Хорошо, что я сразу отправился на поиски. Умница-Лэйн, тебя ведь могли найти хищники или другие люди. Например, генерал. Дмитрий несколько раз поднимался, и я разрешал ему посмотреть, убедиться, что ты жива. Он касался лба и губ — думал, что я не вижу, но теперь я обязан отрубить ему руку, Лэйн. И сделаю это при случае. Понимаешь?
То, что между нами случилось, делает тебя моей.
На тебе украшение из берилла, на мне — укусы и царапины от ногтей.
Там, глядя на твою смерть, я вдруг понял.
Только пока ты не знаешь об этом.
Он погладил девушку по голове и коснулся губами макушки.
— Как себя чувствуешь? — спросил, и Лэйн отстранилась.
Тело будто били палками, а голову набили ватой. Я смогла уйти, но разум остался рядом с Тенью. Сбежала, потому что боялась раствориться в нем без остатка. Боялась убить его в конце концов. Сделать своим.
— В порядке, — Лэйн села на кровати. Она осознала, что вместо рашгарда Тени на ней была простецкая женская ночнушка с нелепыми рюшами в виде бабочек и цветочков. — Ты переодел меня.
Взгляды встретились. Испытующие и упрямые.
— Люба переодела, — соврал Борис елейным голосом. Разве я мог позволить хоть кому-то тебя касаться? Я снял вещи и положил тебя в ванну, чтобы омыть тело. Набирал теплую воду в ладошку и легко растирал по коже в мурашках. Ключицы и шея, грудь и впалый живот, острые колени и тонкие лодыжки. Поливал из кувшина волосы, словно миром, распутывал пряди и заплел в косу. Ты лежала, нагая, откинув голову, положив руки на края ванны, пока я омывал слезами восторга озябшие ноги.
— Спасибо, — сказала Лэйн и первой отвела взгляд.
— Я принесу поесть и позову Дмитрия. Ты сможешь принять гостей? — слабая улыбка заботы коснулась губ мужчины. — Прослежу, чтобы они слишком не докучали.
Лэйн кивнула. Этого разговора не избежать. Она надеялась, что Борис дополнит ее рассказ. По крайней мере, в той части, где он нашел ее, ведь она практически ничего не помнила. Но понимала, что, наверное, Дмитрий ночевал здесь, с тех пор как узнал, что Лэйн нашлась. Ему плевать, стеснял ли он хозяина дома, а Борис слишком тактичен, чтобы выгнать генерала и не дать увидеться с девушкой. Она с трудом села на подушку. Жар отступил — но надолго ли? Суставы выкручивало, тяжесть собственного тела давила на позвоночник. Пальцы дрожали. Лэйн вытерла влажные и холодные ладони об одеяло. Под ногтями виднелись тонкие синие линии, напоминающие о близком обморожении.
Вошел Борис, поставил на столик блюдо с мясным пирогом и приятно пахнущий чай. Отодвинул стул от кровати подальше и сам отошел к письменному столу, сунул руки в карманы брюк, присел на краешек столешницы. Ободряюще улыбнулся, и Лэйн поняла, что ничего хорошего ее не ждет.
Скажи ему, что я больна, Борис. Больна на всю голову. Пусть он уйдет. Не хочу, чтобы ты видел этот разговор.
В конце концов, она ушла сама. Заставила волноваться. Хуже — подвела Дмитрия. Подставилась под опасность. Если бы она умерла, он бы сгрыз себя до костей от мук совести. Потому что не защитил. Ведь ее безопасность — это его ответственность.
Аморальная. Неправильная. Деформированная.
Лэйн потерла большой палец об указательный, вспоминая улыбку Тени на ощупь.
Дмитрий встал в дверях, скрестив руки на груди и уперевшись плечом в косяк. Смотрел с холодной ненавистью, почти яростью. Лэйн подняла взгляд, улыбнулась одним уголком губ. Вышло достаточно жалостливо, наверное, раз генерал вздохнул, и с этим вздохом гнев исчез из глаз. Он вошел в комнату, даже не обратив внимания на Бориса, бросил блокнот на кровать Лэйн, придвинул стул ближе, и девушка вцепилась в ежедневник, будто в сокровище. Мужчина сел, немного наклонившись вперед и положив локти на колени.
Генерал выглядел так, словно давно потерял покой. Мрачные глубокие тени под глазами придавали изможденное выражение. Кожа казалась сероватой, глаза потускнели, наполнились усталостью. Она тянула широкие плечи вниз, несмотря на военную выправку. Щетина на щеках и подбородке, помятая одежда выдавала человека, который жил на грани, забыв о себе, забыв о мелких бытовых заботах. Волосы растрепались, пряди закрыли лоб. Мужчина потер ладони, не зная, с чего начать. Побелевшие костяшки сдали напряженность рук.
— Меня никто не похищал, — сказала вдруг Лэйн. Краем глаза она заметила удивление Бориса. Она устала притворяться. — Так было нужно для меня самой… чтобы разобраться в себе.
— Я не виню тебя, Лэйн, — он посмотрел в глаза, пытаясь найти в них раскаяние, — ладно, это вранье. — Отвел взгляд, сжал губы. Большим пальцем правой руки потер мозоль под средним на левой, — о чем ты думала, черт возьми? Бессмертные облетали Ротков раз за разом. Я лично с лупой излазил каждый квадратный метр города. Обыскали периметр и едва не потеряли Лестера. Чтобы что? Чтобы ты могла разобраться в себе? Ты пошла на встречу к маньяку, подняла весь Ротков на уши, чтобы просто разобраться в себе? Мы, по-твоему, где? — Лэйн молчала, Дмитрий выдохнул, выпрямился. — Докладывай.
Простой короткий приказ. Разлом между нами разросся, и в этом виновата я. Испорченная и неисправная. Я не узнала ничего, что могло бы помочь. Хотя кое-что теперь известно. Почему-то вдруг я стала чувствовать. Много чувствовать. Эмоций столько, что не справиться. Они проникли внутрь подобно ядовитой змее и жалят изнутри. Но Тень больше не запрет меня, как бы я сама не хотела этого. Там, во тьме, оба культивировали самые вредные, самые порочные стороны. Это кончилось бы трагедией.
Правильный выбор — всегда самый тяжелый. Легко потакать своей тьме, легко найти оправдания слабостям. Я могла бы умереть в его руках, я хотела умереть в его руках, но я выбрала себя. И если я уничтожила его способность мыслить ясно, то следующий ход — за мной. Нужно довести побег до конца.
Я не такая, как он. Мне нет дела до жизни человека, но и отнимать ее я не стану. Я никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не убью человека, иначе они совсем сочтут меня больной. Могла бы убить, защищаясь? Я не убийца, как бы он ни пытался вылепить из меня подобного себе. Здесь, при свете, моральные полюса обозначены четче. Я должна бежать от него, пока он не развратил меня совсем. Пока он не добился того, чтобы я лишила кого-то жизни своей рукой. Вот чего он ждал. Чтобы я поняла его полностью, опустилась с ним на дно, легла в грязь и кровь, стала равной в полной мере — только так можно разделить его одиночество не на физическом, а на эмоциональном уровне.
Лэйн отложила блокнот и посмотрела на подрагивающе пальцы. Тихо сказала, будто решаясь:
— У него есть что-то вроде подземных тюрем. Думаю, коридоры пронизывают весь Ротков, возможно, входов несколько. Один расположен у старого кладбища на юге города. Там есть лифт вниз, — морщинки легли на лоб, Лэйн вспоминала. — Где-то в глубине коридоров капала вода с потолка. Наверное, в одном из домов затопило подвал.
— В поместье Романова затоплена часть цокольного этажа, — проговорил Дмитрий задумчиво.
Лэйн не обратила внимания. Она чувствовала на себе тоскливый взгляд Бориса, и почему-то стало неуютно. Она не хотела говорить о Книге Апокалипсиса при нем, поэтому она постаралась высказаться максимально неясно для постороннего, но понятно для Дмитрия.
— Генерал, я… Я думала, что все ключи к моей работе есть в Роткове. Но ошиблась. Я не смогу закончить свою работу здесь. Если вы закончили свои исследования… Как только мне станет лучше, нам стоит ехать дальше.
Борис вдруг выпрямился, уголки его губ приподнялись в мягкой улыбке, но голубизна глаз заледенела.
— Генерал… — Дмитрий повторил обращение и, будто подтверждая свои мысли, несколько раз коротко кивнул.
Раздался бесцветный голос Бориса:
— Но… Вы ведь обещали помочь. Поймать убийцу.
— Я обещал сделать все, пока мы здесь. Зацепок нет никаких. Местные молчат. Проклятый снег заметает следы, — он горько усмехнулся чему-то своему. — Но я сдержу обещание. Пока Лэйн поправляется, попробуем снова. Теперь мы знаем, где его искать.
Дмитрий вдруг взял холодную ладонь Лэйн в свою, легонько сжал. Она не отдернула руки.
— И все же, — мужчина прочистил горло, — тебя не было почти две недели. Он… он не сделал больно?
Щеки Лэйн вспыхнули жаром, словно кто-то подбросил в печь угля. Температура резко подскочила, приливная волна болезни скрыла с головой.
Он делал больно столько раз, сколько я просила.
Лэйн отвела взгляд. Цепкие голубые глаза изучали лицо девушки. Она молчала.
В чем причина? Страх разочаровать генерала? Или эти моменты — только для нас двоих?
— Вы не в комнате допроса, генерал, — Борис выпрямился. — Прошу вас удалиться. Лэйн — моя гостья, и мой долг — позаботиться о ее самочувствии. Не думаю, что воспоминания о заточении положительно скажутся на выздоровлении.
Дмитрий поднялся, и Борис приблизился. Мужчины стояли друг напротив друга, и хозяину поместья пришлось слегка склонить голову, чтобы смотреть генералу в глаза.
— Уходите, — сказал он тоном, который не предполагал возражения. Лэйн хотелось закрыть лицо ладонями. Потому что генерал такого потерпеть не мог.
— Не то что? — спросил он в ответ.
На губах Бориса появилась мягкая корректная улыбка, и Лэйн впервые почувствовала угрозу — тонкий, как иней на стекле, намек на опасность. Она с каким-то особенным вниманием посмотрела на мужчину.
— Мне становится хуже, — сказала отрешенно, не отводя глаз от Бориса. — Дмитрий, — он, кажется, вздрогнул, когда она позвала по имени, — пожалуйста. Приходи завтра.
Она не врала. Дмитрий замер, но затем медленно кивнул. Уходя, он на мгновение задержал взгляд на Лэйн, словно пытаясь прочитать в ее глазах ответ на незаданный вопрос. Лэйн облокотилась на подушки, расслабленно откинула голову. Жар вернулся с новой силой. Огонь медленно поднимался от груди к шее, заливая лицо горячей волной. Под кожей разливалась лава. Воздух с каждым вздохом резал легкие. Фигура Бориса расплывалась, превращаясь в мутное пятно, и девушка прикрыла глаза.
Кап. Плок. Кап. Плок. Что это? Сон? Лэйн приподнялась на локтях и огляделась. Комната четыре на четыре метра. Девушка встала с матраса. На ней белый кроп-топ и белье. Босая ступня осторожно касается пола. Камень теплый — потому что подземелья греет горячий источник.
Лэйн идет на звук, завороженная. Неясным чувством она понимает, что там, у капель, ее ждет Тень. Как же так, милый? Ты сказал, что мы больше не увидимся. Не должны. Если я уйду — то мы не встретимся.
Тяжесть в руке привлекла ее взгляд. Она сжимала рукоятку кухонного ножа.
А если мы встретимся — я убью тебя.
Мысль о том, насколько горячая его кровь, будоражила. Лэйн хотела притереться кожей так близко, чтобы обжечь. Раны покроются корочками, и будут болеть, и пусть каждое движение напоминает ему о ней болью. Она перехватила рукоять покрепче, взглянула на лезвие. Отражение показало красные, демонические глаза, и Лэйн часто-часто заморгала.
Стены дышали сыростью. Запах влажного камня заполнял воздух, легкий, невидимый и теплый пар касался кожи. Лэйн шагала медленно, ее вели узкие желобки, служившие, видимо, для стока воды. Легкий свет ложился пятнами, выхватывая из тьмы грубые, шероховатые текстуры стен. Лэйн провела пальцами по одной из стен, и подушечки ощутили мелкие крошки известняка. Ее встретила просторная комната. Арочные потолки терялись в темноте. Она сделала шаг, и он неспеша повернулся к ней — статный, с едва уловимой грацией. Лэйн взялась обеими руками за рукоять ножа и вытянула лезвие вперед, будто предупреждая не подходить. Тень приблизился, приподнял маску до носа и… вдруг провел языком по острию. Лэйн опустила оружие, дрожа. Могла ли она убить?
— Когда чье-то сердце перестанет биться по твоей вине, ты поймешь меня до конца, — сказал он, убеждая. — Смерть человека от твоей руки — ключ к моему шифру. Это чувство — недостающее звено цепи, что связывает нас. — Тень не стал возвращать маску на подбородок. Она исключала возможность рассмотреть цвет волос или глаз, и Лэйн хотелось ее сорвать. — Хочешь, я лягу — ты сядешь на меня и вонзишь нож в грудь? Это интимнее, чем секс, ярче, чем любовь. В этом много власти. — Он обходил девушку по кругу. Встал за спиной, положил ладони на хрупкие плечи. Его низкий голос звучал над ухом: — Я подчинил тебя, и теперь твоя очередь. Ты не согласна быть в подвале — ты хочешь запереть там меня. Ты хочешь сделать меня своим до конца. И что с этим справится лучше, чем моя смерть от твоей руки?
Пальцы в перчатке очертили длинное лезвие, он взял девичью руку в свою, поднял на уровень груди. Другая его рука легла на тонкую талию, прижала ближе. Кончик ножа уперся в ее ребра. Сердце долбилось в костную клеть, просилось к ножу. Она отвела оружие от себя, повернулась и подняла ясные глаза на мужчину. Тень был прав. Она жаждала видеть, как он прижмется щекой к ее коленям и будет молить о поцелуе. Тень же просто брал. Он сделал Лэйн зависимой, заставил чувствовать, требовал от Лэйн всю себя, без остатка, — но не дал того же. Хотя знал, что она потребует полной взаимности. Потребует раствориться друг в друге, перемешать кровь и кости. Он поймал ее, и теперь ее очередь.
— На колени, — попросила девушка тихо, и Тень рухнул как подкошенный. Обнял женские ноги, прижался щекой к бедру. Женская ладонь легла на макушку, заставляя откинуть голову.
— Сделай это, милая, — он сглотнул, опустил руки и слегка отодвинулся. Лэйн видела, как двигался кадык, когда он говорил, — сделай меня своим. Подчини меня своей воле, сделай своим псом, чтобы я вечно сидел у твоих ног и лизал твои пальцы, — отклонил голову к плечу, открывая шею. — Это только сон. Здесь ты можешь поддаться тьме. Побудь слабой. Растворись во мне. Умоляю, милая… Скорее. Пожалуйста…
О, я бы хотела, чтобы ты молил бога о смерти из моих рук, чтобы страстно мечтал стать моим и только моим. Но я нужна тебе для твой цели, когда моя цель — это ты.
Лэйн сжала губы от усердия, коротко размахнулась, и лезвие вошло в горло наполовину. Пришлось приложить силу, чтобы вынуть оружие, кровь, черная во мраке, обагрила голые бедра. С секунду стояла, пошатываясь, пытаясь понять, что же произошло. Лезвие проткнуло кожу, разорвало плотные мышцы, уперлось в трубки горла. Тень дрожащими пальцами потянулся к ране, и Лэйн воткнула нож снова. Снова и снова. Чувство власти над чужой жизнью пьянило сильнее терпкого спирта.
Я поняла тебя, Тень. Знаю, что думаешь, будто делаешь это без удовольствия, но в миг, когда слышишь последний хрип, чувствуешь превосходство. Люди — жалкие жуки под подошвой. Но между нами особая связь, и мое убийство заставит тебя ощутить себя богом.
Тяжело дыша, она упала на колени рядом, и Тень смог закрыть шею руками, кровь била фонтаном сквозь пальцы. Она заливала ее глаза, и перед взглядом стояла алая пелена. Лэйн перехватила рукоять поудобнее и вонзила нож в грудь. Еще и еще. Он погружался то мягко и легко, то вдруг втыкался в ребро, и удар больно отдавался в запястье. Рашгард намок. Тень прав. Это интимнее, чем секс. Ярче, чем любовь.
Девушка откинула нож, и он со звоном ударился о камень.
— Ты мой, — проговорила она, прежде чем вцепиться поцелуем. Он ответил мгновенно, ладони легли на талию, притянули к себе. Солоноватый вкус губ сводил с ума.
— Я твой, милая, — выдохнул он и, отстранившись, стянул с нее топ, затем снова припал ко рту. Его горячий и упрямый язык боролся с ее; зубы стискивали губы; носы без конца сталкивались. Он зашептал: — Умоляю, милая, разведи для меня ноги. Ты все, что мне нужно, все, чего я хочу, все, чего я прошу…
Сладкие ядовитые слова. Это мое сознание обманывает меня? Неужели это то, что я хочу слышать от тебя?
Тень повалил девушку на камень, прижался пахом, двинулся. Грубая ткань брюк коснулась нежного белья, и Лэйн нетерпеливо потянулась к ремню, наскоро расстегнула пряжку, ширинку, спустила резинку боксеров, взяла горячий член в ладонь, повела вверх и вниз, сжала пальцы крепче. Он застонал в губы, и она почувствовала, как он касается ее пальцев. Тень обхватил основание, сдвинул намокшую полоску белья, направил. Нежная головка раскрыла влажные от смазки губы, и Лэйн застонала от медленного движения внутри. Пальцы впились в широкую спину, затылок упирался в камень…
Тень знал Лэйн наизусть, как текст колыбельной.
Потому что они давно стали одним целым.
Наверное, она металась во сне. Наверное, камин погас — тело не трясло, не била дрожь; ее колотило, зубы стучали. Наверное, это услышал Борис. Наверное. Единственное, в чем Лэйн не сомневалась, была боль. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался страдальчески приглушеннй хрип. Борис, не спуская с нее глаз, тихо поднялся со своего места. Его тень скользнула по стене, накрывая ее, но она уже не различала его лица. Мир превращался в вязкую чернильную тьму. А потом ее словно бросили в костер. Кожа вспыхнула, как облитая бензином. Лэйн сбросила одеяло, ткань ночнушки припала к телу, мокрые пряди липли к спине, лицу, плечам. Так, наверное, целует смерть.
Уже завтра станет легче. Жар отступит — перелихорадит, нужно только потерпеть сейчас.
Заскрипела дверь. Борис вернулся с бутылкой водки в руках, откупорил, смочил кусочек ваты. К удушающему запаху болезни примешался острый спирт.
— Что?.. — Лэйн не смогла задать вопрос.
— Люба ушла на базар и вернется только утром, — сказал Борис. Он сел, коснулся ваткой пальцев Лэйн, аккуратно провел от костяшки к костяшке, и девушка почувствовала, как огонь испаряется с ее кожи. — Она обменяет ружье на лекарства. Оно фамильное, — добавил, будто это имело значение в новом мире, и следом поправился: — Да и вещь нужная. Наверняка кто-то даст за него пару блистеров. Жаропонижающее, антибиотики. А пока водка поможет остудить тело. Жар уйдет, тебе станет легче. Но придется раздеться. Лучше лечь на живот, чтобы я не увидел лишнего. Сейчас я отвернусь — дай знать, как будешь готова.
Борис встал спиной к кровати, слегка отклонился вбок. Бутылка со стуком опустилась на столик. Выпрямился. Глаза устремились к огню. Он представил, как Лэйн приподнимается на локтях, забираясь на подушки. Тонкие исхудавшие пальцы тянутся к краю ночнушки, касаются грубого кружева из бабочек и цветов. Сантиметр за сантиметром оголяются ноги, бедра в синяках от его ласк, плоский живот. Она поднимает руки, снимая платье для сна, волосы падают на плечи, грудь со вздернутыми спокойными и мягкими сосками. Скосил глаза — ткань упала рядом с ботинками. Сейчас она, должно быть, с трудом поворачивается набок, и темные локоны скрывают лицо. Упирается ладонью в постель, чтобы не рухнуть на влажные из-за лихорадки простыни. Ложится на живот, щека прижата к подушке, руки вдоль тела. Краем простынки прикрывает ягодицы, и уголок ткани касается горячей кожи.
— Я готова, — слова даются тяжело.
Больно слышать слабый голос, больно видеть худобу и болезнь.
Разве я восприимчив к чужим страданиям?
Пусть она поскорее выздоровеет и расскажет о том, как убивает меня. Раскраснеется от фантазий, прочертит пальцем будущие порезы и места вскрытий, больно укусит плечо. Я бы позволил ей подурачиться — ненадолго, до самой ее смерти.
Я принадлежу ей и хочу, чтобы она знала об этом.
Борис медленно повернулся, затаив дыхание. Можно смотреть. Можно касаться. Но никогда — целовать и любить.
В красном сумраке белое тело казалось высеченным из тонкого мрамора. Она лежала неподвижно. Одна рука — под щекой, пальцы прижаты к приоткрытому рту, на алых губах темнеют трещинки, черная прядь легла по линии скулы. Худые лопатки движутся при малейшем волнении, изящный изгиб спины поднимается к ягодицам, которые прикрыты тонкой полоской ткани лишь в самом низу.
— Лэйн, — едва смог проговорить из-за сильного биения сердца.
Чем дольше он глядел, тем мертвее становилась тишина.
— Помоги, — прошептала она и закрыла глаза.
Не отводя взгляда, Борис опустился на стул, взял бутылку с водкой — и вдруг отпил, зажмурившись, прогоняя образ Лэйн, сделал три крупных глотка. Спирт обжег горло, упал горячим камнем в желудок. Дыхание участилось, и он с трудом контролировал вздымающуюся грудь.
Господь испытывает меня на прочность, хотя уже знает, что я не самый стойкий воин и склонен совершать ошибки.
Смочил кусочек ваты, наклонился к девушке. Бережно провел по влажному лбу, впалым щекам. Аккуратно убрал волосы с лица. Снова смочил. Мягко обтер тонкую шею, приподняв ожерелье с зелеными камнями, перешел к лопаткам.
Лэйн облегченно вздохнула, почувствовав, как холод коснулся позвоночника, как отступает жар там, где пролегла пахнущая водкой дорожка. В голове прояснялось. Все откатилось к началу. Вот она — снова в постели Бориса, и снова жарко, и снова трещат дрова в камине, и снова оранжевый свет на пыльном ковре. Только она теперь совсем другая. Будто разбуженная от затянувшегося сна. Она знает, что значит бояться, ненавидеть, презирать, печалиться — знает, что значит хотеть, обладать, восторгаться. Знает, чем отличается одиночество от близости. Знает, что значит чувствовать.
Эмоций внутри столько, что это похоже на извержение вулкана. Раскаленная магма ощущений, копившаяся под твердым камнем равнодушия, ожила. Кипящая ярость сжигает все на своем пути. Радость желания взрывается, вырывается интенсивным гейзером, горячим паром. Восторг вспышками огня освещает потемневшее небо. Страх и боль густым пеплом застилают глаза и не дают дышать. Печаль, тяжелая, как застывающая лава, укрывает сердце.
Нужно бежать. Бежать из Роткова, закончить перевод Книги Апокалипсиса и забыть о Тени, о том, что он сделал с ней, чему научил. Он выбрал ее из всех, кого встречал на пути, чтобы разрушить до остова и создать на руинах идеальную пару. И у него, черт возьми, получилось. А может, она уже пришла к нему такой, и ему оставалось лишь сорвать маску безразличия? Может быть, он выбрал ее из всех, потому что понял то, чего не поняла сама Лэйн, — Вселенная создала их друг для друга? Она фантазировала, как убивает его, как лезвие прижимается к горлу, чуть ниже адамова яблока, как выступает первая багровая капелька, превращаясь в горячий красный водопад. Думал ли он о том, как убьет ее? Она не сомневалась в этом. Именно поэтому нужно бежать, довести побег до конца. Они зависимы друг от друга, и она тянется к нему, как наркоман к игле. Но поддаться тьме значило поддаться слабости.
Проклятые эмоции. Лэйн уткнулась лицом в подушку, пытаясь задушить желание кричать.
Борис не заметил этого. Он стеклянными от старания глазами смотрел перед собой. Холод коснулся ямочки на пояснице и тут же пропал. Следующее прикосновение пришлось на бедро. Рука медленно двигалась вверх и вниз, не пропуская горячей кожи. Иногда он замирал, увидев черные синяки. Тогда ватка припечатывалась точечно и коротко: раз, два, три, четыре, пять. Точно, как пальцев у человека.
Нет, не человека — Тени. Больше она никогда не увидит его. Никогда-никогда-никогда.
Обещаю себе. Клянусь. Никогда не подумаю о том, как прижимаюсь губами к маске. Как касаюсь пальцами пресса, груди. Как чувствую кожу под ногтями, как задыхаюсь, рассыпаюсь в сильных руках. Так жаль, но я так и не увидела, как он смотрит на меня.
— Борис, — позвала она. Голос стал тверже. — Хочу попросить тебя кое о чем. Только, пожалуйста, не удивляйся просьбе… и никому о ней не рассказывай, — жар прилил к лицу, но уже от стыда, а не от болезни. — Это… это мой способ почувствовать. Так надо. Боль — это физическое ощущение, и…
Она не смогла подобрать корректных слов и замолчала, сгорая со стыда.
Что я делаю, черт возьми. Он никогда не согласится на это. Кто угодно, но не Борис.
— Ты… — тон мужчины стал ниже, и ему пришлось прочистить горло. Внезапно сомнения исчезли из голоса. — Ты хочешь, чтобы я выпорол тебя, верно? Ремнем?
Он будто не удивился. Поднялся, и Лэйн со страхом посмотрела на него. Сейчас он, как и все, скажет о девиации. Скажет, что она больная на всю голову. Засмеется. Осудит. Она хотела отвести взгляд и не могла.
Борис поставил бутылку на столик, положил вату. Камин высветил абрис фигуры. Синяя рубашка, рукава закатаны. Отглаженные брюки, начищенные ботинки. Словно мир не заполонили чудовища.
Сердце колотилось. Боязно столкнуться с отказом, и Борис молчал. Ведь он совсем не такой. Он романтичный. Чувственный и аккуратный. Тактичный и внимательный. Заботливый и чуткий. Искренний и деликатный.
В голубых глазах не читалось ничего. Корректная и мягкая улыбка украсила губы. Лэйн проследила взглядом, как левая рука оттянула свободный край ремня, правая коснулась блестящей пряжки, красивые пальцы сдвинули металлический язычок. Кожаная полоса ядовитой змеей выскальзывала из шлевок — первой… второй… третьей…
Он сказал, что мне понравится. Эмоция обратится физической болью, и мне станет легче.
Он свернул ремень вдвое и вложил его в правую руку. Лэйн заметила, как от запястий к кистям бегут синие реки вен. Он напряжен.
Лэйн закусила губу, приготовившись к адской боли, но первый удар показался легким поглаживанием. Полоска простыни сползла на бедра, и Борис уверенным, собственническим движением откинул ее. Огладил костяшкой указательного пальца место удара, выпрямился, сглотнул. Холод кольца обжег кожу.
Воздух наполнился звуками шлепков. Нежных, разогревающих, подготавливающих. Лэйн уткнулась лбом в подушку, вцепилась в нее обеими руками. Кожа под ремнем пылала, приятное тепло двигалось по изгибам спины. Удары стали более хлесткими, резкими. Лэйн заерзала, приподнимая ягодицы, подставляясь под ремень. Все еще не больно — скорее, хорошо. Возбуждающе горячо. Нестерпимое желание рождалось не внизу живота, как обычно, а где-то глубоко внутри головы. Отпустить мысли. Сосредоточиться на боли, пока она не вытеснит из черепной коробки чувства, пока не останутся только острые, как бритва-опаска, ощущения.
Разум походил на воронку хаотичных мыслей, обрывков моментов, которая крутилась вокруг жжения — легкого, словно крапива ужалила. Но оно нарастало — и чем сильнее становились удары, тем сильнее истончалась воронка, постепенно выбрасывая из круговерти скопившиеся эмоции, оголяя бесхитростную, понятную боль. Жгучую, сладкую и такую нужную.
Это больше, чем мокрое возбуждение плоти, больше, чем жаркий узел внизу живота. Это желание, которое мороком мутит рассудок; это нож, обе стороны которого — жажда и страх следующего удара. Стресс требует антагониста, мозг выбрасывает эндорфины, и это похоже на транс. Тело расслабилось, плечи опустились.
Ремень разрезал воздух со свистом, и Лэйн впервые вскрикнула от удовольствия. Слезы увлажнили глаза.
Борис замер всего на секунду. Широкая грудь часто вздымалась. Он не садист, и причинение вреда не приносит наслаждения. Но подчинение и послушание трогают напряженную струну где-то внутри. Главное — не устать. Сохранить ритм. Не сорваться. Не покрыть поцелуями багрянец линий от ремня на белой коже. Волосы слегка растрепались, но это нестрашно. Она вскрикивает каждый раз, когда жесткая полоска сталкивается с ягодицами, но не просит остановиться. Уже не приподнимается, а вжимается в простынь, инстинктивно стараясь спрятаться от ударов.
Вскрикивает. Вскрикивает. Вскрикивает.
Как если бы я толкался в нее. Я бы хотел ловить ее крики ртом, чтобы попробовать эту боль на вкус. Она соленая и холодная, как ржавое железо. Сейчас ее болевой порог снижен, реакция организма притуплена. И когда боль достигнет апогея, кончика иглы, который нужно перемахнуть, наступит конец. Эмоции растворятся в слезах облегчения и станут водой.
Ударил еще и еще, пока не услышал крик, переходящий в всхлипывание. Лэйн плакала. Борис остановился, замер с поднятой рукой — и отбросил ремень. Пряжка с глухим стуком упала на ковер. Убрал пятерней волосы назад. В комнате стало жарче от их дыхания. Забрался с ногами на постель, помог Лэйн подняться, прижал к себе.
— Хорошая девочка, — ласково проговорил он и с заботой поцеловал в макушку.
Она уткнулась мокрым лицом в грудь, стиснула ворот рубашки. Какая-то детская, светлая радость заполнила сердце. Тотальная пустота ощущалась глупым, наивным счастьем. Освобождением. Она перешагнула болевой порог, и случился катарсис. Потоки магмы поднялись к небу, переваливая за каменные края вулкана. Огненные вспышки взлетали, жаля сердце. Медленно падал пепел, лава трескалась, замерзая.
Борис огладил хрупкие плечи. Мысли путались, метались — и он ненавидел метания, но Лэйн… Вот он прижимает ее к себе, она упирается твердыми сосками в грудь, и разум сдается в плен желанию обладать.
Сейчас я снова сделаю неправильный выбор. Потому что ты так славно терпела, так славно вздрагивала, так славно вскрикивала. Славная, послушная, милая. Я не виню, что ты попросила об этом Бориса, то есть меня. Ты ведь наверняка думала о нем, то есть обо мне?
Убегала от меня и попала ко мне же в руки. Посмотри, как я окружил тебя собой. Посмотри, как все запутанно и запутано, Лэйн, ты запутала меня и Тень, Бориса и меня.
Я так нестерпимо хочу тебя сейчас, что прощу измену с самим собой. Ты ведь согласишься переспать со мной? Если ты в самом деле думала обо мне, то ты уже мокрая. Ты убьешь меня, если я скользну ладонью между ног и проверю? Ты ведь не обещала хранить мне верность. Я так хочу тебя, милая, ты даже не представляешь силу этого желания.
— Спасибо, — сказала вдруг Лэйн и попыталась отстраниться. Уперлась рукой в грудь, надавила, но ничего не вышло. — Пусти теперь.
Значит, все-таки хочешь хранить верность Тени, то есть мне? Боишься, что Борис, то есть я, слишком мягок для тебя?
— Нет, — ответил спокойно и без волнения встретил удивленный взгляд Лэйн.
Ладонь легла на женскую грудь, он зажал сосок между большим и указательными пальцами. Лэйн тщетно попыталась отвести его руку за запястье. Он жарко зашептал у самого уха:
— Скажи, если бы здесь был другой, ты бы все равно попросила его об этом?
Как я не хочу думать о подобном. Впрочем, Дмитрий бы не сделал этого. Не потому что слишком нежный. А потому что я бы не позволил. Я бы сломал его пальцы, сломал руки — превратил бы каждую кость в муку. Я готов на многое даже за мечты о ней, за образы с другим, которые порождают в груди чудовищный гнев. Но что, если Лэйн и Дмитрий уже… однажды… Что, если он целовал ее? Что, если она отвечала на поцелуй?
Мужские пальцы крепче стиснули грудь, и Лэйн вскрикнула. Кожа на ягодицах горела, боль отдавала в ноги.
— Причем здесь?.. — она отвернулась, и горячие губы мазнули по виску. Что происходит? Эта знакомая требовательность и напористые, жесткие ласки. Она вдруг прямо посмотрела Борису в глаза. Наивная небесная голубизна сменилась темной страшной синевой. — Да, — ответила твердо, с вызовом, почти бросая слова в лицо, — потому что мне все равно. Ты, Дмитрий или Каин — никто из вас не доставит даже сотой доли того удовольствия, что я могла испытать с ним. Я бы хотела видеть его сейчас. Хотела, чтобы его руки сжимали грудь. Хотела бы услышать, что он чувствует. Хотела бы рассказать, что чувствую я.
— Так почему ты бежала?.. — слово «милая» осталось за плотно сжатыми зубами.
Почему это волнует Бориса? Почему он так себя ведет? Лэйн снова попыталась отстраниться.
— Потому что мы разрушаем друг друга.
Борис выпустил девушку из объятий, и Лэйн отползла, прикрываясь скомканной простыней. Только сейчас она заметила, как изменился мужчина. Всегда аккуратно уложенные волосы растрепались, падали на лоб. Голубые озера глаз сковал лед. Только мягкая корректная улыбка напоминала прежнего хозяина поместья. Борис встал, опираясь на кровать коленом, и принялся расстегивать рубашку. Пальцы подрагивали, грудь поднималась высоко и часто. Свет камина подсветил абрис красивого лица, придавая ему почти демоническое очарование. Лэйн недоуменно прищурилась.
— Что ты делаешь? — Чувственный и аккуратный. Тактичный и внимательный. Заботливый и чуткий. Искренний и деликатный. Борис совсем не такой. Он отступится, стоит только попросить. — Мы не можем... Я не могу. Я только что сказала тебе — у меня есть мужчина.
Знала бы ты, как эти слова откликаются в моей грязной, порочной душе, ты бы постеснялась произносить такое.
Борис улыбался корректной, мягкой улыбкой.
Умница-Лэйн, я и есть твой мужчина, и сейчас снова возьму тебя, потому что именно этого ты и хочешь. Хочешь моих рук на своей груди, моего языка на своей шее. Разве я могу устоять, когда любимая женщина просит о близости? Милая, это уже не секс — сейчас все будет по любви. Потому что я тоже ужасно хочу своих рук на твоем теле. Чего же я боялся утром? Разоблачения? Страх обездвиживает и лишает рассудка, и мне уже нестрашно. Разоблачи меня, милая, раздень и увлажни кожу поцелуями.
Кровать промялась от его движений, он медленно опустился на постель и приблизился к ней. Полы рубашки коснулись ног, и Лэйн укрыла бедра простыней. Она просила остановиться, но Борис не слушал девушку: наклонился к лицу, нежно коснулся губами уголка рта, мазнул по щеке. Подушечкой большого пальца прочертил линию рта, подбородка. Она дышит часто, готовая дать отпор, прижимает побелевшими пальцами простынь к груди. Потому что Борис не сделает этого. Только больше Бориса в комнате не было. Сейчас на нее надвигалась Тень. Ведь Борис совсем не такой. Он нежный и… милый.
— Милый, — ошарашенно повторила свои мысли, подняла полный осознания взгляд. Всего секунда — глаза в глаза, — и Борис впился широким, глубоким поцелуем. Горячий язык прижимался к языку, касался мокрых губ, задевал зубы, слюна попала на подбородок. Отстранившись, мужчина уперся лбом в ее и шепотом попросил:
Если утром мы обнаружим труп, то я решу, что маньяк — это ты
Она рассмеялась ему в лицо. Волк в овечьей шкуре! Вспомнила властный голос Бориса, когда услышала его впервые: «Перестань донимать людей» — сказал какому-то лавочнику, и тот мгновенно отстал. Жители молчат… Единственный, кому под силу заставить их молчать, — это Борис! Как все глупо, очевидно, понятно с самого начала! Но… почему тогда…
Потому что голубые, красивые глаза смотрели с нежностью. Потому что берилл подчеркивал бледность кожи. Потому что не хотела, чтобы Борис знал об особом отношении генерала к ней. Потому что все очевидно, понятно с самого начала.
Оттолкнув мужчину, Лэйн резко поднялась — даже слишком. Голова закружилась, она сделала шаг назад, и крепкие руки поймали ее за талию.
Жаркий шепот опалил шею, мурашки спустились к лопаткам. Лэйн попыталась отнять ладони, простынь упала к ногам. Она знала, что он сильнее и что сегодня он возьмет свое — возьмет ее, потому что она принадлежит ему.
Потому что, черт возьми, мы откатились к началу. Потому что, говорят, у героинщика есть только два пути: умереть от золотого укола или вечно воздерживаться. Она замерла, вспоминая каждое произнесенное слово при Борисе. «Нам стоит двигаться дальше» — она сказала ему, что должна уехать. Лэйн обернулась, будто могла увидеть реакцию мужчины на эти слова. Но синева его глаз молила отдаться, но это значило начать все заново.
Она резко развернулась, закинула руки на мужские плечи и прижалась к его губам. Поцелуй продлился миг, прежде чем Борис подхватил девушку на руки, и она уперлась ладонью в грудь, слабо, для вида, сопротивляясь.
Так вот как ты улыбался, Тень. Вот что ощущалось на кончиках пальцев.
Борис уложил девушку на стол, она уперлась лопатками в окно, лед стекла обжигающим клеймом лег на кожу. В наступившей тишине слышалось учащенное дыхание и треск дров в камине. Борис аккуратно подложил подушку под спину Лэйн, сел перед ней на стул. В разрезе расстегнутой рубашки мелькнула грудь, рельеф пресса. Девушка поставила ступни на его бедра, девичьи коленки едва доставали до мужского подбородка. Ноги дрожали, а грудь часто вздымалась — Лэйн волновалась. Борис же внешне хранил ледяное, как синь в глазах, спокойствие. Сложно было даже догадаться, о чем он думал.
Она лежала перед ним, как… как ужин. Медовый тортик, который получаешь после основного блюда. Настолько соблазнительный, что рот наполняется слюной, и ты тихонечко пробуешь ложечкой, снимаешь сливочный крем, чтобы увидеть влажные коржи. О, милая. Я могу быть нежным и ласковым, как котенок. Ты увидишь все мои стороны, и эту, бархатную, тоже. Она понравится тебе не меньше той, что обычно скрыта. Достаточно на сегодня боли — наверняка, она еще отзывается истомой в измученном теле. Я нанес эти раны, и мне их лечить.
Лэйн вложила узкую ступню в его ладонь, губы Бориса деликатно коснулись косточки на внутренней стороне лодыжки, поднялись к тонкой, изящной икре. Его голубые глаза внимательно следили за реакцией девушки. Лэйн поставила ногу на мужское плечо, и он наклонился ниже, жаркое дыхание опалило внутреннюю сторону бедер. Горячие губы легли поцелуем совсем рядом, и Лэйн раздвинула ноги чуть шире.
Раздался легкий, короткий вздох.
Лэйн запрокинула голову, уперлась затылком в холодное стекло, пальцы зарылись в пшеничные волосы, прижимая к себе. Кончик языка, настойчивый и упрямый, касался чуть ниже клитора, задевая чувственную точку, когда поднимался выше, и тело разрывал электрический разряд. Выдохнула, приподняла таз навстречу, ягодицы снова зажгло от недавней порки. Контраст боли и удовольствия колючей вспышкой забрался под веки, ослепил. К языку присоединились губы в недолгом поцелуе, движения стали шире и быстрее.
Твоя дрожь, тихие, короткие стоны, похожие на сучий скулеж, мокрые бедра — и соленая влага даже на моих щеках. Член упирается в молнию, но я бы вечность изводил тебя языком, только ты скоро кончишь, хотя я безумно хочу еще. Я брезглив даже до крови, но испил бы тебя до дна, до кружения головы, я стал бы пьян тобой, милая. От тебя исходит безумный жар, и я готов сгореть в этом аду. Прямо сейчас я целую пламя.
Язык двигался вверх и вниз у крошечной, но остро чувствующей точки, волна огня стеной поднялась снизу, замерла над Лэйн.
Она распахнула глаза, уставившись пустым взглядом потолок, раскрыла рот в немом крике.
Мир остановился, каждый звук, каждое движение стерли, уничтожили.
Застывшая волна вдруг обрушилась на тело, рассыпаясь искрящимися брызгами по коже, резким и сильным ударом расслабляя напряженные мышцы.
Мир снова ожил, протяжный громкий стон услышала глухая ночь, услышал заснеженный лес, услышало черное, мрачное небо. Борис оставил последний поцелуй, и он судорогой прошиб тело. Мужчина отстранился, большим пальцем провел по своей щеке, стирая блеск удовольствия Лэйн. Встал, роняя стул. Не обращая внимания на грохот, быстрым движением снял рубашку. Короткий «вжик» молнии — и расстегнутые брюки опустились с бедер к коленям.
Борис наклонился за коротким поцелуем, прошептал в губы:
— Я твой, милая, — выпрямился, подхватил девичье бедро и притянул Лэйн ближе. Уложил изящную ногу на плечо, направил член внутрь. И не сдержал стона, когда чувствительная головка погрузилась во влажный и тесный жар. Толкнулся и замер, чувствуя, как оргазм еще пульсирует в тугих мышцах. — Милая, — повернул голову, губы коснулись лодыжки у щеки, — милая, — двинул бедрами назад и вперед, снизу и вверх, — милая, — толкнулся снова, наращивая темп, — милая…
Каждому слову вторил женский вскрик, и этот высокий звук делал возбуждение почти болезненным.
Милая, я заставлю тебя кричать так, будто ты лежишь под ножом.
Неприличный звук влажных шлепков наполнил комнату от пола до потолка, мужские и женские стоны гасли в огне камина. Мокрые пряди волос прилипли ко лбу, Борис стиснул зубы, длинные пальцы до синяков сжали бедро. Еще немного, и мир сгинет во тьме оргазма, напряжение внтури лопнет, как перегретая лампочка, ранит тонкими, как бумага, осколками.
Лэйн протянула руку, и мольба в безумных глазах ощущалась лезвием у горла. Борис одним движением приподнял девушку, прижимая к себе. Она обвила ногами мужские бедра, обхватила руками плечи. Он припал ртом к шее, сомкнул зубы на мочке — и вдруг сбавил темп, задвигался плавно, ощущая, как погружается сантиметр за сантиметров. Долгий красивый стон раздался у самого уха, и Лэйн подалась тазом вперед — еще и еще, заставляя толкаться быстрее и глубже.
Кто я, чтобы отказывать тебе, милая!
Ее движение отозвалось взрывом в груди. Осколки ребер воткнулись в сердце.
Сделаю все, на что намекнешь; убью любого, на кого укажешь; на вечность сяду у ног и буду целовать острые худые колени. Лэйн! Я люблю тебя!
Он вдруг задвигался интенсивнее, вжимаясь в нее, всаживая, вдалбливаясь, вколачиваясь…
Люблю, Лэйн, люблю, я убью тебя!
Одним движением ножа перечеркну твою бесценную жизнь!
Крепкие пальцы вдруг легли на тонкую шею и сдавили горло. Стон обратился хрипом.
Потому что! Принадлежишь! Мне!
Борис вцепился в мягкие губы и почувствовал кровь на языке.
Мир с треском погас и обернулся густой и тягучей тьмой.
Лэйн рухнула на спину, содрогаясь, и Борис упал следом, щекой чувствуя твердый девичий сосок, с трудом оставаясь на ногах.
— Моя, — выдохнул он, его ладонь огладила живот и легла на грудь.
Смятая, влажная еще простынь пахнет сексом — немного потом, немного женским соком и спермой. Еще — нежностью, страстью, поцелуями, жарким шепотом. Тяжелое одеяло скомкано и выброшено в ноги. Подушка только одна — вторая осталась на столе. Он подкладывал ее под поясницу Лэйн, чтобы та оказалась чуть-чуть повыше, чтобы входить под нужным уголом, когда головка члена задевает ту самую точку на передней стенке, от чего разбегаются мысли, а сердце падает к тазовым костям.
Смятая простынь, пахнущая сексом, оставила красные полосы на горячем от сна теле. Борис спит на животе, и его сейчас не разбудить даже выстрелом из ружья. Утро — морозное, январское, Лэйн бы даже сказала, русское, — оставило на стекле красивый узор из инея. Холодный солнечный свет залил беспорядок в комнате. Осторожно, чтобы не разбудить, девушка поднялась с постели. Тело ломило после его любви и ее болезни.
Я снова сбегаю, стыдливо подумала Лэйн. Разум подвел итог: она бы осталась с ним, если бы это не значило умереть… или убить. Он бесконечно потакал слабостям, лелеял тьму в черном сердце, и прошедшая ночь — тому подтверждение. Кому-то нужно быть сильным, чтобы продолжить путь.
Она повернулась, наклонилась к любимому. Темные гладкие волосы упали на голые лопатки, губы невесомо коснулись щеки.
Прощай, милый. В этот раз — навсегда.
Утро казалось настолько ясным, что хрустальный воздух звенел, застыв в когтях льда. Снег искрился под холодными лучами солнца, будто кто-то рассыпал миллионы крошечных алмазов. Жгучий мороз кусал кожу, оставляя пощипывающее, но бодрящее ощущение. Дмитрий дышал осторожно, тихонько: каждая порывающаяся попытка вдохнуть поглубже обжигала легкие. Выдох тут же превращался в плотное облачко пара, которое медленно рассеивалось, растворяясь в прозрачной тишине.
До начала леса добирались на снегоходе, но до дома Бориса — только пешком, по протоптанной уже тропе. Хрустящий снег под ногами скрипел громко, как только мог скрипеть в утренний мороз. Замерзшая куртка Грега скрипела в такт шагам. Генерал втянул голову в плечи, пытаясь согреть мочки ушей. Лес, укутанный в снежное одеяло, стоял неподвижно. Изредка с еловых ветвей срывались крошечные снежинки.
— Вижу кого-то, — Грег остановился, прислонил ко лбу ладонь, пытаясь защитить взгляд от солнца. Дмитрий сунул руку в отворот пальто, ладонь безошибочно легла на рукоять пистолета. Темная фигура быстро приближалась, вырастая из точки… в Лэйн. В черной винтажной шубе до щиколоток и меховой шапке. Она почти бежала навстречу, и сердце генерала пропустило удар. Лэйн. Улыбка облегчения легла на губы. Ему хотелось броситься к ней и заключить в крепкие-крепкие объятия и никогда — больше никогда! — не отпускать.
— Лэйн! — воскликнул Грег удивленно. Пожалуй, он один из немногих в отряде, кто относился к девушке без явной неприязни. Впрочем, с ее-то стилем общения… или, вернее, необщения.
— Лэйн, — повторил Дмитрий и убрал руку с пистолета.
— Мне стало лучше, и я решила сама к вам выйти, — сказала девушка. Она запыхалась и выглядела странно возбужденной, ее грудь часто и высоко вздымалась, губы украшала нервная, почти истерическая улыбка. — Как я рада вас видеть, — произнесла с явным, несвойственным облегчением. — Идем? Пойдем скорее в поместье.
— Лэйн, все в порядке? — только и успел проговорить Дмитрий, когда девушка прошагала мимо.
— Да, в полном, — ответила она настолько беспечным тоном, что Дмитрий и Грег обеспокоенно переглянусь. Оба заметили, что Лэйн будто не в себе.
«Поговорю с ней позже», — решил Дмитрий. Он с тревогой смотрел в удаляющуюся спину девушки, и какое-то внутреннее чутье подсказывало — в охотничьем домике что-то случилось. Неужели Борис мог прогнать ее? Или… напротив, просил остаться? Между ними что-то происходит? Не верю.
Компания подобралась к кромке подступающих к полю деревьев. Грег запрыгнул за руль снегохода, привычным движением завел его, поддал газу. Звук потревожил тишину, резко ударил по ушам. Запахло бензином и машинным маслом. Дмитрий обратился к Лэйн:
— Выглядишь плохо, хоть и храбришься. Отправляйся с Грегом, я дойду до поместья.
— Ага, — послушно кивнула Лэйн, это вызвало новое подозрение. Вдруг розовые, как кровь с молоком, пятна покрыли шею и лицо девушки. Только сейчас Дмитрий заметил, что на ней мужской свитер. Дмитрий обернулся, прослеживая взгляд девушки.
Борис вышел из леса. Он, как всегда, улыбался. Рука в черной перчатке крепко сжимала охотничий нож с коротким потемневшим от крови лезвием.
Лэйн попятилась, повернулась к снегоходу. Подняла полы шубы и, ловко перекинув ногу, села позади Грега. Ее колени нетерпеливо сжали его бедра.
— Едем, Грег, — коротко приказала она.
— Дай хоть поздороваться, — он заглушил мотор и небрежно откинулся спиной на грудь девушки.
— Доброе утро, — поприветствовал всех. Дмитрий пытался увидеть в красивом, аристократическом лице хоть что-то, что могло выдать случившееся в его доме. Но Борис вел себя как обычно. — Люба сообщила, что неподалеку волки задрали оленя. Жалко, если мясо пропадет, — он взглянул на нож и почему-то перевел взгляд на Грега, откинувшегося на Лэйн. Тот приветственно кивнул. — Как ваши успехи с поимкой убийцы, генерал?
— Выставили патрули, — неопределенно ответил Дмитрий. Он бы не стал делиться деталями ни с кем из местных. Нашли комнату, где маньяк держал Лэйн. Матрас в пятнах от пота, разодранное тряпье, что когда-то было женской кофточкой, шерстяные носки Лэйн, ее куртку. Страшно представить, что она пережила в плену у этого сумасшедшего.
Борис улыбнулся, понимая, что большего не услышит. Только теперь его голубые глаза устремились к Лэйн. Казалось, он смотрел с тоской.
— Лэйн, ты… ничего никому не сказала… — интонация была скорее вопросительной, чем утверждающей.
— Ничего никому не сказала и ушла, — бесцветно повторил Борис. — Следовало предупредить меня — опасно бродить одной в лесу.
— Теперь ей ничего не угрожает, — сказал Дмитрий и скрестил руки на груди. — Можете продолжить путь и отправиться на поиски мяса.
— Да, — коротко кивнул Борис, не отводя от Лэйн страстного почти взгляда. — Именно этим я и занимался. Позвольте только, — он вдруг повернулся к Дмитрию, — вопрос. Если Лэйн стало лучше, как скоро вы покинете нас?
— Как можно скорее, — ответила вдруг девушка, привлекая внимания обоих, — больше мы не встретимся. Но я сохраню твой памятный подарок, — она коснулась шеи и, распахнув шубу, из заднего кармана джинс достала черный траурный платок, — оба подарка.
Уголок губ Бориса поднялся вверх.
Снова заревел мотор, снегоход сорвался с места. Борис проводил взглядом удаляющуюся пару, повернулся к Дмитрию.
— Я спросил об убийце потому, что нашел свидетеля. К сожалению, он сможет встретиться с вами только завтра. Молю, генерал, задержитесь на ночь — и потом отправляйтесь в путь.
Дмитрий удивленно вскинул брови.
— Вот как? Интересно, какими способами вы заставили его говорить, — он впервые, наверное, пристально присмотрелся к ножу. В рукоять навечно впитались ржавые капли крови. Перевел взгляд на лицо Бориса. Он улыбался, мягкость и деликатность сквозили в каждой его черте.
— Я не сделал бы ничего, что противно богу, генерал.
— В таком случае надеюсь, что ваш бог ждет нас не в аду, — Дмитрий кивнул, прощаясь, и, не протягивая руки, пошел прочь. Что-то неуловимо отталкивало его в Борисе. Настораживало. Несмотря на внешнюю безопасность, инстинкт трусило от непонятно откуда взявшейся угрозы. Так, будто встраиваешься в пустой черный угол, не замечая за спиной отродья.
Дмитрий не застал Лэйн, когда вернулся в поместье. Анна сказала, что та сразу отправилась в душевые. Он подавил желание пойти следом, заперся в кабинете. Сидел, обхватив голову руками, локти упирались в старый дубовый стол. Бумаги, аккуратно разложенные еще час назад, теперь беспорядочно сдвинуты в сторону. Сброшенные одним движением папки лежали, раскрывшись, на полу. Его мысли возвращались к одному и тому же имени — Лэйн. Он хотел пойти за ней. Представлял, как девушка стоит под струями горячей воды, смывая следы болезни, прошедшего дня. Следы Бориса. Бориса. Дмитрий стиснул зубы.
Взошла луна. Сейчас, Лэйн, должно быть, уже спит. Мучается ли она мыслями о Борисе так же, как Дмитрий мучается мыслями о Лэйн?
Нужно быть слепым, чтобы не заметить. Не заметить, как Борис смотрел на Лэйн, и взгляд задерживался дольше, чем требуется для вежливости. Не заметить, как она покрылась бледным румянцем, только завидев его. Как бежала со всех ног… словно… спасаясь? Это глупо. Она сделала выбор, и он не имел права вмешиваться. Но внутри все кипело, горький яд отравлял кровь. Какая, впрочем, разница? Скоро они покинут Ротков. Лэйн сказала, что они больше никогда не увидятся. Значит ли это, что у Дмитрия появился шанс?
Генерал поднялся, нервно прошелся по кабинету, наступая брутальным ботинком на брошенные листы.
Пойти. Просто пойти. Там, в спальне, она может быть в опасности. Узнать, что с ней.
Подошел к двери и запер замок.
Если я пойду, это значит, что мне не все равно.
Кулак с глухим стуком ударил в стену. Сердце билось в груди тяжело, в такт размеренным шагам. Он искал оправдание, любую причину распахнуть дверь кабинета и помчаться по коридору до ее спальни. Убедиться, что она в порядке. Просто увидеть ее. Но страх пригвоздил мужчину к месту. Он боялся увидеть ее лицо, когда она поймет, что он беспокоился. Что ее улыбка — если она вообще будет — станет мягкой, но невзаимной. Дмитрий сжал виски пальцами, будто это могло вытеснить из головы мысли о ней. Снова сел, схватил какую-то тетрадь и попытался прочитать: буквы в ней сложились в образ Лэйн. Она заполнила собой разум. Глубокие серо-голубые глаза, безэмоциональный голос, даже то, как она сводила брови и касалась рукавов, пряча руки, когда думала о чем-то важном.
Он не мог думать. Не мог работать.
— Черт, Лэйн, — прошептал в полумрак, опуская голову в ладони.
Но он так и не вышел до самого утра. Его страх — не перед ней, а перед собой, перед возможностью потерять лицо, потерять контроль, — оказался сильнее. Ночь далась трудно. Дмитрий лег спать — крутился и ворочался на коротком диванчике в кабинете: сначала пытался закрыть глаза и сосчитать до ста, затем до тысячи. Иногда вставал, подходил к двери и потом падал на диван, утыкаясь лицом в жесткую обивку. Только далеко за полночь, когда усталость свела на нет все попытки сопротивляться сну, он забылся тяжелыми, беспокойными видениями, в которых путающимися тенями мелькали Лэйн и Борис.
Утро пришло с ломотой в теле и гулом в голове. Он с неохотой спустился на кухню, где перехватил пару кусков поджаренного хлеба, горячего чая и пересоленной яичницы от Ноа. Спрашивать у него, завтракала ли Лэйн, не решился. Впрочем, на месте Лэйн, он бы поостерегся пробовать еду, приготовленную математиком.
В холле встретил Грега — тот обеспокоенно подозвал к окну и указал на небеса.
— Посмотрите, генерал. Это зенитные дуги. Удивительно, что их две. Удивительно, что, пересекаясь, они образовали крест, — он задвинул штору, — но удивительнее всего, что это продолжается уже несколько часов. Происходит что-то не просто странное, происходит что-то странное даже для нашего мира. С отродьями и апокалипсисом.
Чертовщина какая-то. Дмитрий нахмурился. Вспомнил рассказ Лэйн о первом ритуальном убийстве для призыва демона. Бала? Балаа? Баала?
— Как считаешь, на что это может указывать?
— На время, — Грег сглотнул. — Если Лэйн оказалась права и сердце той женщины вырезали для ритуала, то, возможно, все произойдет сегодня.
В голове некстати прозвучал голос Бориса: «К сожалению, он сможет встретиться с вами только завтра. Молю, генерал, задержитесь на ночь — и потом отправляйтесь в путь». Почему ты, сволочь, просил остаться еще на день? Ты так боялся расстаться с Лэйн, что прокололся. Тебе не стоило утруждаться и разыгрывать спектакль с тем, будто кто-то вломился в поместье и убил Амира.
Ведь у тебя есть ключ от каждой двери.
От каждой. И от ее спальни тоже.
Его взгляд метнулся к потолку.
— Спускайся на цокольный этаж, Грег, проследи за входом в убежище этого маньяка, — Грег коротко кивнул, и Дмитрий добавил, сам смутившись заботы в голосе: — И будь осторожен. Если увидишь Бориса — постарайся его задержать.
Грег свел брови к переносице, в его глазах мелькнуло понимание. Бросив «Сделаю», он похлопал по кобуре, проверяя пистолет, и пошел в сторону кухни. Он проводил друга взглядом и, когда дверь за ним закрылась, остался наедине со своими мыслями. Осторожно положил ладонь на перила лестницы, и сам того не замечая, уже торопился наверх, к крылу, в котором находились жилые комнаты.
Лэйн сидела на кровати, закусив губу, соединив ладошки вместе и положив их между колен. На ней была облегающая кофта Анны с длинными, до середины кисти, рукавами, короткая джинсовая юбка и теплые чулки. Рядом лежал собранный рюкзак. Она мягко улыбнулась, когда Дмитрий вошел, и его сердце оборвалось.
Она знала, кто такой Борис. Знала, но предпочла молчать.
Дмитрий присел перед ней на корточки, положил ладони с обеих сторон ее ног. Девушка смотрела на него сверху вниз — без удивления, жалости или радости. Без эмоций совсем. И это, черт возьми, ранило.
Ты знала, кто такой Борис. Знала, но предпочла уехать.
— Тебе лучше? — вопрос сорвался сам с собой.
— Да, — ответила она, задумавшись, — если вы законили исследовать базу, то можем ехать.
— Закончили, — большие пальцы очертили острые коленки, — Лестер провалился под лед, пока искал тебя. Чудесным образом течение выбросило ко входу «Сибири», — он не должен делиться с ней этой информацией, ведь пока непонятно, на чьей она стороне. Хотя будет ли это когда-то понятно? — мы нашли ящик самозаписи, и можем двигаться дальше. Отряд собирается сняться с места с позавчера. Ты уже собрала вещи?
Лэйн ухмыльнулась. Она знала, что он заметил рюкзак и спрашивает только для того, чтобы поддержать разговор. Чтобы не уходить. Дмитрий вглядывался в ее лицо, пытаясь найти признаки эмоций, но тщетно. Дмитрий хотел дотронуться, провести ладонью по щеке, удостовериться, что она здесь, с ним, пусть даже на секунду. Но Лэйн выглядела спокойной, отрешенной, будто все происходящее было сценой из неинтересного спектакля. А он лишь незваный зритель. Его пальцы на ее коленях дрогнули, и он мгновенно остановил движение, опасаясь выдать волнение. В груди сжалось, глаза предательски защипало. Жестокое молчание било сильнее отказа. Он понимал, что их связь, хрупкая и едва наметившаяся, уже обернулась прахом.
Все же в ответ на его вопрос она кивнула, только с тем же равнодушием пожала плечом. И это безразличие усиливало боль. Дмитрий вдруг ясно ощутил, что не понимает ее. Никогда не понимал. Что двигало ей, когда умолчала о Борисе? Она сочувствует ему? Видит в нем что-то важное? Гадать было мучительно, а спросить прямо — равносильно признанию, что он уязвим. Он поднялся. Однако сейчас, перед ней, он готов обнажить то, что чувствует.
— Кого ты выбрала, Лэйн? — спросил он, стараясь придать голосу спокойствие, которого не испытывал.
Девушка вздрогнула, словно он ударил ее. Подняла пустые глаза. На секунду в них мелькнула насмешка — над ним или над собой? Она встала следом, посмотрела снизу вверх.
— Я ведь уезжаю с тобой, Дима.
Такое милое, такое родное обращение сбивало с ног. Не помня себя, он взял лицо девушки в ладони и прижался к губам. В эту же секунду сомнения, страх потери, ревность — все отступило. Он чувствовал только ее холодную кожу пальцами и мягкие губы. Кровь стучала в висках, заглушая звуки. Тепло поцелуя, близости растворяло холод, которым она отгородилась. Даже если завтра Лэйн опять выстроит стену льда, даже если их пути снова разойдутся — сейчас, в эту минуту, она принадлежала только ему.
Он отстранился и заглянул за ответами в серо-голубые глаза. Как вдруг какая-то страшная сила рванула его назад, и он упал на спину. Воздух вышибло из легких, он хотел сделать вдох — и не смог.
Лэйн вскрикнула, закрыла рот ладонью. Борис, уперевшись ступней в плечо генерала, тянул удавку. Пшеничная прядь упала на лоб, голубые глаза смотрели на девушку едва ли не с болезненной нежностью. Вены на запястьях вздулись от напряжения, потекли фиалковыми реками. Дмитрий вцепился руками в шею, пальцы пытались поддеть, ослабить хватку веревки. Лицо его покраснело, глаза закатились, но Лэйн… В ее взгляде с ужасом смешался неподдельный, безумный восторг.
О, милая. Как приятно видеть в твоих глазах свое отражение. Как приятно осознавать, что он больше никогда к тебе не притронется. Я обещал отрубить руки, что касались тебя, но как насчет избавиться от проблемы совсем? Я знал, что он предпримет что-то, чтобы сблизиться с тобой. Впрочем, нестрашно. Он никогда не станет ближе, чем я.
Дмитрий протянул ладонь к девушке, и она вдруг очнулась. Закрыла глаза, зажала уши и на грани слышимого попросила:
— Хватит, Борис. Умоляю тебя, хватит.
— Посмотри на меня, — ей казалось, что голос звучит внутри головы. — Посмотри на меня, и я остановлюсь!
Она медленно, как во сне, убрала от головы руки. Их взгляды столкнулись, и Борис отступил. Он выпрямился, сдувая со лба челку, отбросил веревку в сторону. Дмитрий издал хрип и вдруг затих. Его ноги, молотившие пол, теперь слабо дергались, и Лэйн бросилась к мужчине. Ладонь коснулась теплой еще кожи, палец скользнул под челюсть. Это колотится ее сердце или его пульс? Она задержала дыхание, надеясь успокоить сердце, и подушечками ощутила частые, но слабые толчки крови. Живой!
— Тебе понравилось, милая? — он спрашивал так, будто интересовался вкусом ужина, но вдруг его тон изменился, стал злым, в нем сквозила ненависть и слезная почти обида: — Понравилось, как он целует тебя?
Только сейчас Лэйн обратила внимание, что он надел бордовую рубашку — ту самую, в которой она спускалась к нему, когда все только началось.
— Ты идешь со мной, — он сгреб волосы Лэйн на затылке, так, что она хныкнула от боли, заставил подняться и зашептал в лицо: — Ты коварная змея, укусившая ядом, растоптавшая мою любовь. Я позволил тебе узнать себя. Позволил приблизиться. И этим ты отплатила за то, что я открылся тебе?
Лэйн вцепилась в его руку, державшую волосы, стараясь разжать крепкие пальцы.
— Ты лжешь сам себе, — заговорила в ответ, почти касаясь его губ, чувствуя его горячее дыхание, — я слишком хорошо тебя знаю. Ты не смог стать моим до конца, хотя требовал меня себе — всю, без остатка. Разве это честно?
Отчаянный поцелуй обжег щеку, перешел на губы, настойчивый язык проник в рот. А когда Борис отстранился, Лэйн заметила в его глазах слезы.
— Ты права. Я лжец. Солгал, что беру тебя себе, когда должен отдать Баалу, — губы снова коснулись щеки. Казалось, он не мог насытиться и торопил сам себя. — Идем, милая.
Отпустив волосы, он потянул ее за запястье. Глаза Лэйн округлились от понимания.
— Подожди, что значит… Что значит отдать Баалу?!
Ее вопросы сыпались в никуда, пока Борис буквально тащил ее по черной лестнице на цокольный этаж — вниз, к подземельям. Холодный страх ледяной волной поднимался от груди к горлу. В этот миг всплыли обрывки знаний, добытых когда-то между полками старой церковной библиотеки; из текстов книг Бориса; из писании о Баале. Руна власти, нарисованная рукой вызывающего… Сердце грешника… Кровь добровольца… Жертва. Все это растворялось в ужасе приближающейся смерти. Ее затравленный взгляд скользил по стенам темного коридора в поисках выхода, но Борис неумолимо тянул ее вниз, в подземные залы, где воздух становился тяжелее и гуще. Налево — затопленный подвал. Направо — нет, Лэйн, не смотри направо, закрой глаза, пока он ведет меня в свое убежище, ведь там, в углу, лицом в луже крови, согнувшись, полулежит Грег…
— Вот мы и дома, милая, — Борис ткнулся губами в висок и протолкнул девушку в каменные двери подземного грота.
Здесь капель слышалась отчетливо, громко. Где-то вдали раскачивалась на проводе тусклая лампочка, отбрасывая дрожащие пятна на шершавые стены. Борис остановился всего на мгновение, поднес ее руку к губам, коснулся костяшек поцелуем.
— Не дрожи, милая, — мягкая, корректная улыбка украсила губы. — Больно не будет.
— Ты не убьешь меня, — с вызовом ответила Лэйн. Пахло чем-то знакомым — медным, соленым, манящим. Она посмотрела под ноги. Желобки для стока воды заполняла кровь.
— Убью, милая. Я убью тебя, — он говорил так, словно признавался в любви. Мужские пальцы коснулись ее виска, убирая прядку, — воткну нож тебе в грудь, вот сюда, — коснулся пальцем места у сердца, — по самую рукоять. А когда достану — хлынет кровь, горячая красная река, и я стану твоим утопленником.
Следом за ними шли их собственные вытянутые тени. Желобки вели к месту проведения ритуала, и Лэйн поняла, что уже была здесь. Просторная комната. Арочные потолки теряются в темноте. Была — но во сне. Она замедлилась, стараясь осмотреться. Комнату, казалось, заполнили монахи. Только они будто… застывшие? Ледяные? По центру — знак апокалипсиса, который она видела в Книге. Руна власти, — догадалась она. Посередине стояла чаша с почерневшим дном и жареными кусками мяса.
В кругу руны стояли двое — Борис и Лэйн.
Борис достал нож. Тот самый, с которым шел за ней вчера. Рука, сжимающая оружие, дрожала.
Она снова огляделась, надеясь отыскать помощь. Среди заледеневших статуй встречались и живые — монахи редким поясом выстроились по стенам, ожидая явления своего бога. Бежать некуда.
— Борис… — умирать не хотелось, и Лэйн облизнула резко пересохшие губы. Все это напоминало сон. — Ты ведь…
— Я ведь… Что, милая? Господи, милая… — он приблизился, положил ладони на девичьи щеки, и она накрыла его пальцы рукой, — я так не хочу тебя терять, ты ведь знаешь? Потому что понимаешь меня лучше, чем я сам. Всю жизнь я нес одиночество на плечах, но вот появилась ты, и я смог говорить, действовать открыто, без осуждения. Я по-настоящему тебя ценю. Только тебя. И никого больше. Жертвовать — значит потерять нечто важное. Кроме тебя нет никого, кем бы я мог пожертвовать. Только ты.
Губы коснулись лба, и Лэйн поджала губы, сдерживая слезы.
— Тебе все еще нужна Книга Апокалипсиса и нужен криптограф, который ее расшифрует.
— Нет, милая. Мне нужен только криптограф.
Так вот о чем ты говорил на самом деле. Предатель.
— Ты вел меня на заклание с самого начала.
— Я хотел получить заклинание. Но если мне его никогда не узнать… Я должен попробовать. Рискнуть.
Лэйн подняла полные слез глаза. Рана, которую он нанес, нашла отражение во взгляде.
— И своей тоже. Милая, ты ведь и есть моя жизнь, — выдохнул он, понижая голос до взволнованного шепота.
Руна под ними вспыхнула красным. Борис посмотрел на нож в своей руке и на ее пальцы, сжимающие его запястье. Коснулся бледной щеки тыльной стороной ладони, провел пальцами по волосам, пригладил их. Взгляд мужчины выдал мучительную борьбу: губы приоткрылись, будто он хотел сказать что-то ещё, но не находил слов. Огненный свет из центра знака играл на его лице, рельефно вычерчивая боль и отчаяние. Лэйн понимала, что он нарочно тянет время, чтобы еще немного побыть с ней. Живой.
Он так мечтал убить ее и сейчас не может занести над ней нож. Кровавый отблеск пульсировал под ногами, по кругу колыхнулись монахи, требующие развязки. Борис с трудом выпрямился, их взгляды встретились. Синева в глазах стала ледяной, хрустальной.
Мужчина раскрыл ладонь и полоснул по коже лезвием, присел на корточки, опустил руку в желоб, смешивая кровь. Вены наполнились, вздулись черными гадкими полосами, мужчина стиснул зубы от боли. Поднялся, пошатываясь.
Это же… Кровь отродий. Она не успела произнести то, что хотела сказать. Мир вдруг пришел в движение, неожиданно тишину прорезали крики и грохот выстрелов. У входа послышались знакомые голоса — отряд, наконец, прорвался к подземной зале, озаряя своды яркими вспышками фонариков. Борис вздрогнул, но тут же уверенно перехватил нож поудобнее, перевел взгляд с Лэйн на вход и обратно. Его кровь стекала по рукояти и падала на светящуюся руну.
Заледеневшие монахи вдруг потрескались, и под холодной оболочкой проступили искаженные изуродованные лица. Они уже не были людьми: руки удлинились, пальцы стали похожи на кривые костяные когти.
Лэйн обернулась на знакомый голос. Дмитрий показался в проходе, несколько солдат шагнули вперед, прицелившись из автоматов, но их руки дрогнули, когда отродья разом обернули головы, уставившись на непрошеных гостей. В следующую секунду пространство взорвалось движением, набрало хаоса. Отродья с нечеловеческой ловкостью рванулись навстречу атаке: один прыгнул на ближайшего солдата, выбивая оружие, другой пополз по стене, словно паук, пытаясь прорваться в круг, в котором стояли Борис и Лэйн. Монахи защищали хозяина поместья, но Лэйн понимала: время скоро кончится. Воздух наполнили сдавленные крики, выстрелы, лязг металла.
Лэйн заметила, как Дмитрий во главе троих бойцов пробился чуть вперед, прокладывая дорогу к центру зала. По пути он попытался отбросить отродие выстрелом в упор, но мерзкая тварь лишь на миг отшатнулась — пули просто увязли в мягком теле.
— Лэйн! — выкрикнул Дмитрий, взглядом ища ее в полумраке. Его голос перекрыл утробное рычание отродий и эхо выстрелов.
Но добраться до нее оказалось непросто: несколько фанатичных монахов окружили Бориса, защищая его с неожиданной жертвенностью. Он же, шатаясь от боли и потерянной крови, стоял в самом центре руны, не отводя глаз с Лэйн. Кровавый отблеск окутывал его ноги, черные, вздувшиеся вены на изуродованной руке выделялись сильнее, когда он пытался поднять нож, чтобы убить девушку и закончить риутал. Она дрожала.
Милая, вот и все. Каждую минуту я представлял, как наказываю тебя за побег, за поцелуй с Дмитрием, за то, что ты вообще существуешь, за то, что появилась в моей жизни. Но рука просто не поднимается. Ты единственная, кого я не способен ранить. Только ты.
— Я погубил себя, — сказал он вдруг. — Милая… Я хочу, чтобы ты знала. С тобой я был искренним.
Монах, отступая, ворвался в круг и повалил Бориса прямиком на Лэйн. Она больно ударилась затылком, в глазах на миг померкло, но знакомая тяжесть тела быстро вернула ее в реальность. Нож, как нарочно, упал под ладонь девушки.
— Убей меня, пока я еще человек, — произнес мужчина, касаясь своими губами ее. — Мы будем видеться во снах. Обещаю, милая. Когда погаснет свет, я приду. Потому что я твой, милая. Весь, без остатка. Помнишь об этом?
Она грезила о моменте, когда он начнет умолять о смерти от ее руки, но теперь не могла сдержать рыданий. Он обещал, что это ярче, чем любовь, но в этом оказалось больше горечи.
— Но я не могу, — горячие слезы катились по щекам Лэйн, оставляя бледные дорожки.
Он шел за ней, чтобы убить, а она бежала от него, боясь даже ранить.
Он не смог занести над ней нож, а она должна лишить его жизни.
Полосы ползли по шее, поднимаясь выше, к глазу, обезбраживая скулу. Борис прислонился ближе, словно надеясь забрать у нее последнее тепло, оберегая от ужаса вокруг. Мягкая, корректная улыбка коснулась его губ, и он вдруг стал собой. Лэйн подняла голову выше и прижалась к его рту. Она ощутила вкус солоноватой крови, смешанной с горечью слез. Дрожащие пальцы стискивали рукоять ножа. Короткий замах, и лезвие вошло в плоть, прорвалось сквозь мышцы и встретилось с его сердцем. Черным, как и ее собственное.
Они остановились в супермаркете. Мрачное место. Впрочем, есть ли в этом мире теперь немрачные места? Окна, разбитые и запечатанные грязными тряпками, едва пропускали свет луны. На покрытых плесенью стенах остались следы пожара. Затхлый воздух был наполнен кислым запахом разложения и ржавчины, и каждый шаг эхом отдавался в пустых залах. Почти все полки в торговом зале оказались разграблены, пластик и обертки валялись кучами. Отряд с помощью бессмертных разгреб завалы и обнаружил настоящие сокровища: коробки с консервами, упаковки заварной лапши, бутыли с водой, баночки кофе.
На походной горелке нагрели воду, сели кругом под остатками освещения от аварийного генератора. Лэйн расположилась в стороне. Исхудавшами пальцами держала горячий стакан с лапшой и маленькими, осторожными глотками отпивала бульон с химическим привкусом. Они шли уже около пары недель, и никто не сказал ей и пары фраз, словно она была тенью, случайно пристроившейся рядом. Дмитрий держался поодаль, стараясь не смотреть на девушку, — и так сильно старался, что это становилось заметным. Девушка вздохнула и отставила пластиковый стаканчик. Он никому не сказал, что в смерти Грега и других членов отряда виновата она. Знала, кто убийца, знала о его целях. И промолчала. Больше он к ней не приближался.
Анхея бросила ей спальник и прошагала мимо, к отряду. Ноа окатил Лэйн ненавидящим взглядом, и она ответила ему мягкой, корректной улыбкой, которая могла скрывать что угодно.
Все это к лучшему. Ей не нравилось быть здесь, не нравилось говорить то, что от нее ждут, не нравилось делать вид, что она пытается сблизиться с отрядом. Единственный человек, способный ее понять, погиб от ее руки. Она сделала его своим до конца, и он растворился в ее тьме.
Лэйн залезла в спальник и застегнулась до подбородка. Представила голубые глаза, смотрящие с бесконечной нежностью, мягкие губы, терзающие болезненными, кровавыми поцелуями.
Он обещал прийти. Лэйн закрыла глаза, пальцы коснулись холодных камней на шее.