ЭПИЛОГ
Говорят, испанский художник Диего Веласкес написал не просто портрет Иннокентия Х, он воссоздал зеркало власти и человеческой слабости, щедро окрашенной кровью истины. Стоит взглянуть на полотно, и красный бросается в глаза первым — как правда первой бросается в глаза. Перед нами не только мощь, но и уязвимость — столь же явная, как багровая риза понтифика. Передать невидимую грань между силой и бессилием сложно — но не невозможно, и в этом гений Веласкеса. Едва ли это про дуализм, нет, это отражение внутренней драмы: служение, наделяющее правом, вдруг становится клеткой. Горделивый облик рассыпается, когда мы видим глаза Иннокентия X. Веласкес пригласил нас внутрь клетки — и показал, что под образом жестокого сердца таится человек, сам нуждающийся в милосердии.
Вот почему портрет остается откровением спустя века: он становится зеркалом, в котором каждый взглянувший видит не только Иннокентия X, но и свое собственное, скрытое и оберегаемое «я».
Лэйн сидит на широкой выщербленной ступеньке у входа в здание суда. Небо безоблачно, но оттерто от цветов до серого, зима неожиданно отступила — снег выпал ночью и к утру превратился в густую кашу, чавкающую под ногами, и теперь грязные лужи блестят у самого крыльца. Ветер налетает порывами, играет с листами в блокноте, заставляя страницы метаться, и Лэйн придерживает уголки пальцами. Несколько потрепанных листочков, вложенных в блокнот, падают на руки ветру и уносятся по ступеням, пока не прилипают к серой воде лужицы.
Пальцы Лэйн красные от холода.
Лэйн наклоняется ниже, почти прирастает взглядом к листу, темная прядь падает на бумагу.
Грифель движется по контуру, снова и снова возвращаясь к глазам — слишком живым, слишком одержимым, она наконец уловила взгляд, наконец увидела. Карандаш движется к изгибу губ, рвет красный цвет черным, оставляет резкие, дерзкие штрихи, дуга Купидона жесткая, четкая, трещинки тонкие, и в них кровь. Никакого дыхания — воздуха нет в легких, никакой мягкости — эта любовь острая, как порез. Лэйн вздрагивает, склоняется ниже, прядь падает на глаза, она отбрасывает волосы движением руки, и на виске остается пятно графита. Борис смотрел с бумаги пусто и пресно, фальшиво, но сейчас за синим льдом сверкает пламя, взгляд обретает жар. Лэйн добавляет тень под скулами, усиливает линию челюсти, резким штрихом обозначает выбившийся локон. На миг отстраняется, замирает, дыхание сбито, сердце бьется в горле, она глядит в глаза — и огонь пламенеет в венах.
Борис смотрит с портрета взглядом человека, способного на все.
Она добавляет штрих, кладет блокнот рядом и закрывает лицо руками.
Двери суда открываются без конца, люди выходят и заходят, но Лэйн не здесь, и город отступает, превращается в смазанное графитное пятно на желтой бумаге. Она думает обо всех ужасах, что принес в жизнь Борис. Теперь ему предъявлено обвинение в убийстве Дмитрия — и все, что казалось невозможным, стало вдруг очевидным. Он лгал. Манипулировал. Она делала шаг назад. Он делал шаг вперед. Прятал истинные мотивы под мягкой улыбкой и спокойным голосом, всегда находился фоном, в стороне — и, когда от прежней жизни остались руины, вдруг оказался центром мира.
Волна сплетен про девственность похоронила на дне возможность обратиться к сокурсникам, сделала единственную подругу врагом номер один. Анна вспомнила, когда дала ему телефон в руки — на пять-семь минут, не больше, пока возилась с Кирой в туалете кафе. Кира… Могла ли она что-то подсыпать Дмитрию? В ту ночь взгляд Дмитрия показался Лэйн каким-то странным, затуманенным, Кира испуганно дрожала рядом, смотрела на Лэйн с немой мольбой.
Кира повесилась в школьном туалете — на ремне своей сумки, долго мучаясь и задыхаясь. Тело обнаружили только к ночи, во время вечернего обхода охраны. Рядом нашли телефон с неотправленным сообщением Дмитрию. Лэйн точно не знает, но там, кажется, что-то про вину. Не выдержала, сломалась, когда Дмитрий отвернулся? Может быть... Каждый мог сказать, что заметил странное поведение девушки, но чтобы самоубийство?.. Впрочем, так говорят про всех, кто ушел из жизни добровольно — «всегда смеялся» и «я бы никогда не подумал».
Похороны прошли быстро, все старались вычеркнуть это событие из общей памяти. Тусклое, тяжелое небо, рыхлый снег на кладбище, лужи, в которых отражались черные зонты. Ученики стояли группками, молчали, шептались, плакали, преподаватели выглядели растерянно, даже Донован казалась огорченной. Атмосфера серая, как мутная вода, воздух, как дымка, и сокурсники вдруг повзрослели за одну ночь. Родителей Киры почти никто не видел: только черные силуэты в глубине поминального зала, прижавшиеся друг к другу в горе.
На похоронах впервые за долгое время с Лэйн заговорил Ян.
Сказал всего три слова: «Это ты виновата».
Прямо, косвенно, Лэйн почти воет, когда вспоминает, и снова думает о Борисе. Это он заставил Киру подставить Дмитрия, сделал участницей грязной истории, толкнул туда, где вина становится непомерной. Это он — тихо, аккуратно, бесшумно, — отдалил сокурсников, убрал подругу, и Лэйн даже не сразу поняла, как опустела жизнь. Даже онлайн-собеседник в смартфоне — тот, кто шутил, поддерживал, — оказался таким знакомым лицом. Заблокированная карта, вещи, вынесенные за порог, теперь негде укрыться, некому позвонить, — и она снова стоит в пустой галерее, смотрит на протянутую ладонь, и больше нет выбора кроме как вложить руку в сильные пальцы и уйти с Борисом за красную ленту, к которой нельзя даже приближаться.
Телефон вибрирует, и в шторке появляется сообщение.
🟢 Аня: Засади этого ублюдка надолго.
Лэйн отнимает ладони от лица, встает, смахивает грязные кристаллы снега, и, не оборачиваясь, идет к дверям. Анна не пришла. Ей не дается мысль, что она оказалась втянута в смерть брата. Может быть, окажись она здесь, она бы просто убила Бориса.
Вестибюль встречает резким светом и голосами журналистов. Лэйн долго ждет в коридоре, заламывает пальцы, держит карандаш как нож, перехватывает как сигарету, стучит ластиком по подбородку. Ее вызывают как свидетеля — она бросает взгляд на Бориса, тот стоит в первом ряду, спина прямая, руки спереди, заключены в наручники — и ключ у Лэйн. Он улыбается корректно и мягко, но синие глаза смотрят голодно, жадно. Даже в иллюзорной клетке он кажется выше всех, горделивее всех, опаснее всех.
Лэйн вытирает вспотевшие ладони о джинсы.
Все уже сказано. Нужно только дойти до конца.
Ветер на улице вновь поднимается, гонит пустые стаканы из-под кофе по асфальту, раскрывает обложку забытого на ступенях суда блокнота. Страницы трепещут, одна за другой сменяются, торопятся догнать чью-то мысль, раскрываются на портрете мужчины. Лицо выведено твердым карандашом, губы разбиты, алеют неаккуратным пятном, взгляд тяжелый, пронизывающий, исполненный мучительной честности, признания в одержимости, мольбы о взаимности, о любви. В этих глазах нет покоя — только возрастающая сила, беспокойная, разрушительная, но по-человечески уязвленная.
Портрет получился слишком живой.
Troppo vero.Слишком правдивый.
В зале суда адвокат поправляет манжету, судья звучно постукивает папкой по столу, выдерживает паузу, поднимая голову. Он беспристрастно глядит на девушку у свидетельской трибуны. Та мучает заусенцы, смотрит прямо перед собой, секретарь суда подает ей Библию — обложка потерта от множества чужих ладоней, страницы пожелтели по краям. Свидетельница медленно кладет левую руку на книгу, правая чуть заметно дрожит, вздымаясь вверх.
— Повторяйте за мной, — голос секретаря звучит монотонно и буднично. — Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего кроме правды, и да поможет вам Бог?
— Клянусь, — голос у девушки глухой, сдавленный, она осторожно убирает ладонь с Библии. Судья кивает сдержанно, в зале повисает тишина. Девушка обводит взглядом присяжных.
— Мисс, прошу вас, с самого начала, — подсказывает судья.
Свидетельница сглатывает, вздыхает, поднимает серо-голубые глаза, голос слезливо дрожит.
— Ваша честь, все началось еще в России… В последнее время, после разрыва, Дмитрий стал агрессивным…