Ловушка захлопнулась
Розы больше не пахли. Листья засохли, хрустели и обсыпались при неловком прикосновении, крупные и когда-то упругие бутоны невесело клонились к подоконнику, усыпанному кристаллами снега и бордовыми лепестками. Из приоткрытого окна несло свежим и приятным холодом. Электрический желтый свет жег уставшие глаза.
Я сидела на своем привычном месте, как если бы Мими сегодня была в участке, и нервно курила. Дым на голодный желудок вызывал головокружение и легкую тошноту. Пожалуй, с этой привычкой стоит завязать тоже. Телефон набирал Мими на автодозвоне. Фраза «Аппарат абонента выключен» звучала снова и снова, въедалась в мозг.
Что-то странное происходило у меня под носом, и мне страшно не хотелось в этом разбираться. Я оказалась в ловушке невозвратных потерь: чем дольше я оставалась с Мальбонте, чем больше смотрела в его гипнотические глаза, тем сильнее боялась изучать происходящее. Потому что знала: каким бы ни был ответ, он мне не понравится.
Я шумно выдохнула, вдавила окурок в пол и отключила дозвон.
Мне стоило прихватить рюкзак и сдать его на экспертизу, но я занервничала.
Дело не в нервах. Я все еще верила. В конце концов, она могла просто потерять телефон. Телефон могли украсть. Мими вечно бросает вещи где ни попадя — даже табельное оружие, что говорить о смартфоне?
Сначала ведь шли гудки. Я их помню: такие тоскливые и протяжные, намекающие, что абонент не ответит. Скорее всего, Мими оставила телефон в каком-нибудь баре, я начала звонить, воришка заметил бесхозную вещицу и отключил мобильник, чтобы сбросить до заводских настроек и сдать в ломбарде.
Это так легко и приятно представлять. Когда перебираешь наименее опасные варианты, сердце начинает стучать спокойнее и дрожь в руках ослабевает. Они убаюкивают, усыпляют бдительность.
Дверь открылась, и я, вздрогнув, резко обернулась.
Мне отчаянно хотелось увидеть черные прямые волосы, бесовские глаза и очаровательную ухмылку. Она зайдет грациозно, как кошка. Портупея подчеркивает тонкую талию, синий оттеняет бледность кожи. Форма ей чертовски идет. Она легко могла стать актрисой, звездой театра или кино. Публика бы ее любила.
— Я так устала писать чертовы отчеты, — скажет она, и во взгляде появится злой огонек. — Их так много, что Энди может этой макулатурой дом растапливать.
Но запахло кофе, и в кабинет вошла Моника. Она села напротив, убрала за ухо кудри, упавшие на лицо. Молча посмотрела на меня, жуя нижнюю губу. Так смотрит врач на онкобольного перед тем, как объявить результат биопсии. Придвинула стакан ближе и кивнула на него.
— Спасибо, — собственный голос после молчания показался особенно слабым.
Вечер был тих. Безлюдная улица за окном вдруг стала немой, крупный снег валил густо, в полную силу, покрывая тротуары и дорогу, искрясь и серебристо переливаясь в фонарном свете. Почему-то я подумала, как красиво он, должно быть, ложится на черные волосы Мими и ее белое лицо, как тают снежинки на горячей коже.
Моника прочистила горло и начала тоном, каким говорят о веревке в доме повешенного:
— Элиза и Мамон написали заявление о пропаже.
Наверное, они оба сходят с ума. В отличие от меня, у Мими было хорошее детство. Родители давали ей все. Кажется, они жили и богатели только для того, чтобы Мими покупала себе все, что захочет, и могла никогда не работать. Своя квартира в двадцать с небольшим — такому можно позавидовать. Но я завидовала другому: и Элиза, и Мамон любили дочь. Мими — взлелеянный, взнеженный ребенок, росший в заботе, уважении и страстном обожании.
— Ты не замечала странного за ней в последнее время? Может, она что-то говорила?
Поцелуй еще колол ледяными иголками губы. Моника ядовито заулыбалась, обвиняя. Злоба сочилась из нее, как мед из соты. Кажется, кофе со мной делились только из-за Мими: Моника любила Мими больше, чем меня, и я начинала догадываться почему.
— О да, говорила. — Моника поднялась. — Как-то пошутила, что у нее соперница — соплячка. Я уже не помню, о чем шел разговор....
О Мальбонте, и Моника это знала. Видела взгляды Мими, неслучайные фразы, видела трепет от моих прикосновений. Она сопереживала Мими. Интересно, сколько раз они оставались в участке вдвоем, обсуждая личную жизнь? Иначе откуда Мими знает про мужа Моники? Наверное, она сетовала, что Донни часто пропадает на работе. А Мими ответила, что парень, в которого она влюблена, не замечает ее и путается с какой-то малолеткой. И Моника прекрасно понимала, о ком речь.
Я подняла злые глаза на сержанта.
Она остановилась в проеме и побарабанила пальцами по двери, задумавшись, говорить ли мне или нет. С одной стороны, я поступала с Мими как дрянь, но с другой мы столько лет служили бок о бок (пусть даже и не на бумаге, а неформально), и я не была плохим человеком. По крайней мере, не для Моники. Наконец, девушка покосилась в коридор — наверняка пытается понять, рядом ли Энди.
— Она не доехала до участка. Таксист рассказал, что Мими позвонили, и она изменила маршрут — они проехали треть пути по 25-му шоссе. Там Мими вышла.
Наверняка звонящий использовал виртуальный номер, поэтому вряд ли нам поможет оператор связи. Но 25-е шоссе? Мне это ни о чем не говорило. Увидев мое замешательство, Моника добавила:
— Заброшенная трасса к северу от Скайленда. Я сама про нее узнала только сегодня.
Такое случается, когда строят новые дороги-дублеры: другой маршрут более удобный, и поток авто постепенно иссякает. А зачем тратить деньги на обслуживание шоссе, по которому в год передвигается одна-две машины? Сраная оптимизация бюджета — безопасность на этой трассе, по-видимому, держится на одних молитвах.
— Заброшенная и единственная, где нет камер?
Каждая из нас думала о Мими. Наступила горькая тишина.
По статистике, если в течение нескольких часов после пропажи не поступает требований о выкупе, то пора заводить дело об убийстве.
Меня передернуло. Я видела столько трупов, что перед глазами живо предстала Мими, лежащая где-то в поле: снег укрывает ее одеялом, падает в распахнутые, подернутые мертвым туманом глаза, прячет фиолетовое пятно замерзшей крови.
Моника кашлянула, привлекая внимание, и попрощалась. Я покачала головой, прогоняя видение, пересела на место Мими и повернулась к стене с фотографиями. Мне нужно работать. Переживания и эмоции не позволят найти Мими, не ответят на вопросы и не помогут во всем разобраться. Это то, чему я ее учила.
И мне все-таки придется со всем разбираться. Я прикрыла пластырем гниющий нарыв, который болел двенадцать лет, делая вид, что его нет, — и теперь необходимо отсечь половину руки.
С черно-белых снимков на меня с улыбками смотрели пропавшие дети. Почему вы здесь? Почему Мими так интересовалась вами? Дети молчали, каждый занимался своим делом: вот какой-то мальчишка позирует у автомобиля с огромным бантом. На другом кадре — девушка на роликах и с серьезной ювелирной подвеской. Юные, беспечные дети очень богатых родителей.
Одно из фото подписано узким забористым почерком: Беатрис и Нэнси, лучшие подруги навсегда. Я запомнила фамилии и повернулась к компьютеру.
Экран загорелся и потребовал пароль. Я указала дату рождения Мими, и поле подсветилось красным.
Сэми везде ставил дату, когда он и Ади стали встречаться официально.
Может быть, такие цифры что-то значат и для Мими. Я помню день, когда она впервые пришла в участок. Горящие глаза и жадность до опыта, восторженный взгляд, когда я помогала с мелочами. Помнит ли она нашу встречу? Словно столкнулись два мира — мое напускное равнодушие и ее страстный интерес к работе.
Пальцы застучали по механической клавиатуре, набирая цифры, закрутился кружок загрузки. На рабочем столе стояло общее фото. Я быстро запустила архив, чтобы поскорее спрятать наши счастливые лица, в строке поиска набрала фамилию Беатрис.
Мне слишком совестно смотреть в глаза Мими. Я говорила, что она слишком наполнена жизнью, а я пустая. Но ведь она любила меня именно такой: горькой, иногда циничной, пьяной и сожалеющей. А я ничего не поняла.
Открылись результаты — старые строки о поиске Беатрис, потом с фамилией стали встречаться другие имена. Наверняка, это мама и папа девочки. Я прошла по одной из гиперссылок. Все имущество родителей Беатрис, включая огромную ферму, продано с аукциона за бесценок неизвестному лицу.
Поискала информацию о Нэнси. Результат тот же самый: данные о поиске девочки и строки с аукционов по продаже имущества. Родители Нэнси владели небольшим, но очень прибыльным мясоперерабатывающим заводом.
Фамилии других детей мне неизвестны, но что-то подсказывало, что Мальбонте прав. Я закрыла лицо руками. Кажется, двенадцать лет назад я стала винтиком в одной из очень грязных и жестоких схем обогащения. Хотелось смеяться. Догадывалась ли я? О да. Где-то на границе осознанного и неосознанного я ловила даже не саму мысль — образ мысли, — что дело Мальбонте гораздо серьезнее, чем просто месть.
Но я испугалась того, что натворила, и просто бросила свою работу. Я избегала ситуации с Мальбонте, как кипящего котла, который еще поджидает меня в аду.
Этот кейс стал слоном в комнате. Пока ты рядом, то просто не замечаешь. Стараешься не замечать. Тому, кто первый бросит взгляд, придется разбираться с этим, решить проблемы. И вы все отводите глаза. Поэтому кому-то важно по-тихому списать пропажи, пока не нашелся достаточно добросовестный коп, который начнет копать. Куда делись родители девушек? Почему многомиллионный бизнес продается по цене бургера? Почему, мать вашу, никто не занимался этими делами столько лет?
Но ведь Мальбонте жив и получил наследство? Что-то не сходится. Хорошо. Стало холоднее или мурашки бегут от ужаса? Я приподнялась и потянулась к ручке окна, чтобы закрыть форточку.
Глаза вернулись к монитору, и я заметила свернутое окно в трее. Фото с места убийства Лоры. Чертов Скайленд. Убийства из-за наживы, трагические смерти детей, кровавые тайны прошлого и оккультные ритуалы — город поглощал все гадкое и плохое, как огромная черная дыра в сердце штата.
Я склонила голову, разглядывая снимок. Дощатый пол выстлан бумажными листами, девушка в центре, лежит на спине, руки и ноги естественно вытянуты вдоль тела. В вырезе топа действительно виднеется какой-то знак. Я покрутила колесо мыши, приближая.
— Нет, — слово вырвалось откуда-то из груди, голову повело. Нет. Я встала, походила по кабинету, чтобы успокоиться. Достала из сумки рисунок Мальбонте, снова села к компьютеру и поднесла портрет к экрану.
Какое тревожное и неприятное совпадение.
На одной из бумажек, на которых лежала Лора, геометрическими фигурами изображено чье-то лицо.
Я смяла бумажный потрет с такой силой, что края больно врезались в ладонь, и бросила несчастный комок в урну. Мальбонте стал лейтмотивом вечера. Куда бы я ни посмотрела, то всюду натыкалась на его черные глаза.
Мне хотелось схватить клавиатуру и разбить ее о монитор. Ярость кипела в сердце и высоко поднимала грудь при каждом вдохе.
Потерла большим и указательным пальцем переносицу, обдумывая шаги и успокаиваясь. Нужно ехать к Фенцио. Предупредить или расспросить — и я не знала, что хуже. Мой врач как-то замешан в происходящем, и я должна узнать ответы.
Черт. Мне так не хватает моего «Бьюика». Такси до Фенцио будет стоить целое состояние. Я закрыла приложение для заказа авто и засобиралась на остановку.
По пути пыталась прибрать мысли в голове. Что я знала к текущему моменту?
Многие члены богатых семей Скайленда или пропадали или оказывались убитыми. По крайней мере имущество двух семей продано за бесценок неизвестным лицам. Почему-то Мамону (или Совету администрации? Мэру?) важно, чтобы эти дела закрыли.
Поэтому, как только находится «подходящий» кандидат, эти трупы вешают на него — о как удачно, что в городе именно мэр назначает людей на все муниципальные руководящие должности, и вдвойне удачно, что на месте детектива сидит кто-то вроде меня и Мими. Дети, которые не могут отказать своим родителям.
И сразу после того, как дело сделано, Мими пропадает.
Убиты Ади и Сэми, но, скорее всего, Ади просто не повезло. Сэми собрал серьезный компромат на Винчесто и на кого-то еще — кого-то, кто пока не объявился. И, если не объявится, то он и есть вероятный преступник, который выкрал улики против себя.
Лора убита, и почти наверняка к этому причастен Мальбонте. Я не исключаю, что он просто бывал у нее. В конце концов, они однокурсники. Поэтому хотелось разобраться в этой истории самой — если подозрения окажутся беспочвенными, то я просто натравлю на парня полицейских. Кажется, что это станет подарком Энди, который и без моих сомнений слишком щепетильно присматривается к Мальбонте.
Но Фенцио. То, как небрежно Мальбонте назвал имя моего психотерапевта, вызывало трепетный и первобытный ужас, от которого волосы шевелятся на затылке, будто чья-то костлявая рука царапает кожу у корней. Словно моя интуиция уже догадывалась о том, что мне еще предстоит узнать.
Фенцио жил в том же районе, что и Мальбонте, поэтому большую часть пути я добиралась пешком и замерзла до чертиков. Снег прекратился, подтаявшие днем дороги взялись льдом. Приходилось двигаться аккуратно, иногда раскидывая руки для баланса. Так я добралась до нужного дома. Обычно запертые ворота в этот раз приветливо распахнулись.
Слишком призывно. Наверное, в этот момент мне стоило вызвать полицию. Но что бы я сказала?
Привет, Энди. Фенцио забыл запереть ворота, но, может, кинете сюда какого-нибудь копа с мигалкой?
Замерзший гравий неприятно скрежетал под подошвой, пока я двигалась к особняку по широкой дорожке, освещенной луной. Вокруг возвышалась живая изгородь, припорошенная снегом, который отражал свет из окон.
Черт, мне все-таки стоило рассказать обо всем Энди или Монике. Мими бы я рассказала точно. Вдвоем было бы не так страшно.
Наверное, все дело в темноте. Стала пугливой до смешного. Перед самым домом я остановилась и посмотрела на крыльцо. Облетевшие деревья, росшие рядом, корячились сухими и острыми углами. В окнах горел приятный свет, зазывающий в тепло. Синий морозный вечер плавно переходил в ночь. На темном небе холодным огнем светили яркие ледяные звезды, позади виднелось желтое зарево города. Страх отступил. Я была здесь много раз. Ничего страшного не произойдет: я опрошу Фенцио, предупрежу о Мальбонте и поеду в участок.
В прихожей пахло душистой мятой, где-то в глубине дома играло что-то классическое. Прислушиваясь, я осторожно шагала на звук. Напряженный слух уловил слова нараспев, высокий женский голос начал: Der Holle Rache... Что-то смутно знакомое.
— Фенцио, — негромко позвала я, приближаясь к гостиной.
— Его нет, — приглушенно ответил знакомый голос, и я вошла.
Хотя все внутри подсказывало бежать.
Мальбонте расслабленно сидел, подперев подбородок большим и указательным пальцами и опустив другую руку под стол. Красивая кисть выглядела еще элегантнее из-за тонких кожаных перчаток. Он одет в черную водолазку, его лицо спрятано балаклавой, и я вижу только смеющиеся глаза.
Он поднялся, и я в это же время сделала шаг назад. В руке, которую Мальбонте прятал под столом, оказался молоток с красным, как мне сначала показалось, клином. Все произошло быстро: вот я разворачиваюсь, чтобы бежать, как Мальбонте наклоняется и с силой рвет узкую полосу ковра на себя. Я с криком падаю и ударяюсь лбом. Перед глазами плывет. Я чувствую крепкую хватку на лодыжках — Мальбонте подтянул меня напротив дверного проема в кухню и перевернул на спину.
Чувствую, как теряю сознание. Голова трещит. Где я? Звонкая оплеуха заставляет распахнуть глаза шире, адреналин погнал кровь к сердцу, мозг заработал как бешеный.
Но пока я соображала, Мальбонте оседлал мои бедра и коленями прижал ладони к полу. Я задвигала тазом, пытаясь сбросить парня с себя. Он ухмыляется, словно я пыталась соблазнить, а не выпутаться. Опускается ниже, прижимаясь сильнее и обездвиживая совсем.
— Я ждал, когда вы придете, и вы пришли, — Мальбонте небрежно приложил молоток к моему рту, — пришли, чтобы стащить ключи и угнать автомобиль.
Холодная сталь касается губ, язык чувствует вкус чужой крови. Я вижу свое отражение в его огромных зрачках: лоб в багровых пятнах, мокрые ресницы слиплись, слезы, которые я даже не осознавала, катятся по вискам, оставляя на раскрасневшемся лице бледные полосы. Молоток приоткрывает рот и упирается в зубы.
Мальбонте выглядит возбужденным, его взгляд полон странного агрессивного веселья. Тонкая водолазка местами мокрая от пота и прилипает к телу. Он шумно дышит, ресницы подрагивают.
— Если бы вы остались тогда...
Я зажурилась от страха, когда его рука потянулась к моему лицу, но он только грубо провел большим пальцем по губам, стирая кровь.
— Сейчас у вас есть выбор, — Мальбонте нажимает на древко, заставляя меня повернуть голову.
Свет из гостиной освещает небольшой квадрат на входе в кухню. Оттуда на меня единственным целым глазом смотрит Фенцио. В пролом головы упали костяные черепки, зубы смешаны с раздробленной челюстью, где-то у скулы висит губа. В дыре видна кровяная каша из прожилок, плоти и черных сгустков крови, из которой торчит длинный искусанный язык и белеет глазное яблоко.
Глубокая алая лужа ползла к порогу. Часть его мозгов и плоти, наверное, сейчас у меня во рту. Я безмолвно зарыдала от ужаса. Остатки рационального подсказывали, что мольба бесполезна: если бы я что-то произнесла, то получила бы молотком в десны.
— Хорошо, — Мальбонте снова заставляет смотреть на себя, используя молоток, — сейчас я начну выбивать вам зубы. Вы станете давиться ими, потому что падать они будут прямо в глотку. Я заставлю вас сжевать свой язык и только потом убью. Или...
Он говорит спокойно, и получается так естественно, словно он рассказывает о домашнем задании. И от этого особенно жутко.
Носком молотка разжимает зубы. Широкий клин не помещается в рот, рыдания становятся глуше и сильнее. Мальбонте, мой милый, жестокий мальчик.
— Или вы поклянетесь, что поможете мне, — я яростно киваю, и Мальбонте продолжает. — Если вы сейчас заорете или выкинете какую-то другую хрень — я вас убью. Если попробуете убежать — я нагоню и убью.
Я мотаю головой, всем видом показывая, что понимаю серьезность ситуации и не собираюсь глупить. Я хочу жить. Мальбонте вытаскивает молоток из моего рта, и вместе с рыданиями прорывается голос. Парень наклоняется ко мне и двумя пальцами сжимает мои щеки, заставляя замолчать.
— Заткнитесь, или я убью вас. Я сделаю это без удовольствия, но я сделаю это.
Мальбонте встал. Я повернулась на бок, чтобы не смотреть на труп, и продолжаю тихонько скулить и всхлипывать. Мне противно от самой себя, но страх за свою жизнь оказался таким сильным, острым и шокирующим...
Я никогда не испытывала подобного и близко. Даже когда Мартин грозил разделать меня как свиную тушу, я стояла спокойной скалой: потому что одна рука сжимала пистолет, а вторая отправляла сигналы SOS. Сейчас мне неоткуда ждать спасения.
Мальбонте наклонился и, взяв меня за волосы, стал поднимать. Я обеими руками вцепилась в его пальцы, стараясь разжать хватку, но в итоге мне пришлось подчиниться.
— Не нужно, чтобы ваши биологические следы остались здесь. Ни слюней, ни волос, ни слез, ни крови, ни чешуек кожи.
Откуда-то появилось ведро с водой. Пахнет жесткой химией, щиплет глаза. Что происходит? Я стою посреди комнаты, заламываю от шока руки и наблюдаю, как Мальбонте стоит на коленях и спокойно, с педантичной тщательностью замывает место, где я только что валялась. Губы дрожат от истерики, меня трясет.
Меня найдут здесь. Меня найдут.
Я видела много трупов. И причина моей истерики не в Фенцио. Только что я едва не погибла сама. Только что меня едва не убил человек, которому я верила.
Шок замедлил сознание, в голове ни одной мысли. Мозг словно опустошили, избавили от разума.
Я не знаю, сколько проходит времени. Я отупело пялюсь, как работает Мальбонте, иногда поглядывая в проход на кухню. Я все еще боюсь за жизнь. Мальбонте заканчивает, складывает тряпки и молоток в черный мусорный пакет.
Нос заложило от слез, и я прогнусавила:
— Люминол реагирует на железо в гемоглобине. ТрасологиСпециалисты, занимающиеся исследованием следов с целью сбора доказательств. все равно найдут мои следы.
Это звучит больше обреченно, чем угрожающе. Люминол помогает обнаружить кровь, но моей крови здесь нет.
— Вот как? Может, мне просто пойти и сдаться вашей подружке? Ах да, точно, — он смотрит мне прямо в глаза и серьезно произносит, наблюдая за реакцией, — она, скорее всего, мертва.
Вместо ответа Мальбонте протягивает мне открытый пакет и требует:
Я растерянно хлопаю себя по карманам, шмыгаю носом и скидываю смартфон. Мальбонте подхватывает меня за локоть и тянет наружу — я едва плетусь позади. Мы идем в темноте по хрустящему гравию к автомобилю, оставляя уютный свет дома Фенцио позади. Гравий. Мальбонте вычистил путь, чтобы не оставить следов.
— Домой, — Мальбонте дергает рукой, чтобы я пошевеливалась, — нас ждет незабываемое время.