Письмо Ведьмы Снов

В течение недель, что я посвятил расследованию массового исчезновения жителей деревни Лейксайд, мой кабинет всё больше напоминал архив неразрешённых вопросов. Вырезки из газет, фотографии, рукописи и карты громоздились на столе в беспорядочных кучах — каждый предмет был молчаливым свидетелем странных событий, постигших то маленькое прибрежное поселение. В отличие от коллег, гоняющихся за громкими заголовками ради мимолётного интереса публики, моё увлечение Лейксайдом рождалось из более стойкого инстинкта — неистребимого подозрения, что за этой чередой происшествий скрывается истина, недосягаемая для обычного понимания.

Изучив каждую крупицу улик, я решил сосредоточить внимание на пропавшем следователе, Фолькере Берглунде. Из его полевых заметок и сведений, которыми соизволила поделиться полиция, я сделал несколько выводов:

1. Фолькер прибыл в Лейксайд по просьбе мисс Фионы Гилман и остановился у семьи Юджинов.
2. Во время пребывания он изучал культовые обряды жителей, связанные с болотным озером и их божеством, а также проводил некоторые личные изыскания, не вошедшие в официальные отчёты.
3. День его исчезновения совпал с проведением деревенского ритуала — в тот же день полиция зафиксировала крупный лесной пожар.
4. Уже на следующее утро после обряда всё население Лейксайда исчезло бесследно.

Нет сомнений, что внезапный и разрушительный пожар был для жителей полной неожиданностью. Моё подозрение состоит в том, что во время ритуала случилась некая нештатная катастрофа. В обугленных остатках церемониальной площадки полиция обнаружила несколько странных чешуек — широкие, змеевидные пластины ненормально больших размеров, напоминающие кожу гигантского питона, и при этом совершенно не тронутые огнём, хотя их нашли прямо в пепелище.

Я обратился за советом к натуралистам, показывая им фотографии находок, но они уверили меня, что ни один известный водный или наземный вид не обладает подобными характеристиками. Я почти отказался от этого направления, когда один том — «Шёпоты из глубин сновидений» — словно пролил странный свет на моё исследование.

В нём упоминалось о непостижимом существе по имени Йидра. Текст утверждал, что она способна поглощать жизнь других, принимая их облик, непрерывно изменяясь через постоянное слияние; её истинный облик никогда не был явлен, и все следы её пребывания сводились лишь к фрагментарным чешуйкам, похожим на змеиные. Её почитатели считали, что дух Йидры доступен через сновидения, и что особое «самосожжение» способно призвать её в наш мир. Избранным в таком обряде обещался дар — вечное единение с её сущностью.

Сны... чешуя... огонь...

Эти слова начали перекликаться с теми, что давно отпечатались в моей памяти из одной тетради. Я перерыл свои бумаги и наконец нашёл нужное — частный дневник не Фолькера, а его отца, Хельма Берглунда.

Хельм, учёный, занимавшийся физиологией сна, сам исчез восемь лет назад. Его рукопись содержала пространные размышления о сновидениях, галлюцинациях и древних верованиях, включая литургию ордена, известного как Братство Жёлтого Знака. Заклинания были записаны на архаичном, неопознанном языке, а под ними шли карандашные пометки Хельма — отрывочные фразы вроде «чешуйчатые отметины», «сон», «пылающий свет».

Среди такого оккультного материала встречались и трезвые записи, где автор проявлял радость учёного на пороге открытия: «Эти люди, похоже, стремятся к ментальной связи с неведомым присутствием через ритуальные практики! Удивительно! Состояния сна как связующая ткань между разумами; а вода, возможно, физический проводник для установления такого контакта...» Но дальше рассудочный анализ сменялся фрагментарными, лихорадочными заметками, и возникал вопрос: описывал ли человек действительный опыт, или же лишь призраки собственного сна.

«Я снова услышал зов. Нет, не голос, а взгляд, с того берега моря, с далёкого иного берега...»

С нарастающей частотой Хельм писал о «Зове» и «душе», его почерк становился поспешным и дрожащим, словно чёрные водоросли, спутанные и наполовину утонувшие в чернилах. В одной из последних разборчивых записей он заявил:

«Я должен увидеть это сам... Это может стать высшим прорывом в изучении человеческого сознания...»

На этом текст обрывался. Известно, что вскоре после этого Хельм отправился в путь, с которого так и не вернулся. Неудивительно, что в письмах и личных заметках Фолькера, адресованных некому мистеру Даррону, я нашёл похожие описания: «Снова снилась та таинственная лестница — холодная и влажная, как тело огромного моллюска. Удивительно... Но ощущение, что за мной наблюдают, становится всё сильнее. Я чувствую, ответ кроется в той пещере у берега озера. Дай Бог, чтобы Юджин сдержал слово.» Параллельная судьба отца и сына, а также эти необугленные чешуйки, словно проклятие, вызвали у меня непроизвольный холодок.

В поисках новых зацепок я решил обыскать дом Берглундов, надеясь найти наследие их исследований. Через упорные расспросы я узнал, что младший сын, Даррен, недавно исчез при загадочных обстоятельствах, оставив мать прикованной к постели и без сознания.

Взяв с собой кое-какие мелкие дары, я отправился в больницу, чтобы разузнать о последних днях Даррена. Там медсестра, мисс Лена Коулман, сжалившись, поведала о несчастьях семьи: после исчезновения мужа миссис Берглунд одна поднимала двух сыновей, и в итоге потеряла обоих. Удар оказался для неё непереносимым.

«Бог поступил с ней жестоко, — вздохнула мисс Коулман. — Я думала, что мистер Даррен останется, чтобы заботиться о ней — он был самым преданным сыном, какого мы только видели. Но теперь и он пропал.» После её скорби я осторожно перевёл разговор к обстоятельствам исчезновения Даррена.

«Вёл ли он себя необычно? Говорил ли что-то... странное?» — спросил я, хотя сердце подсказывало, что ответ уже известен.

«Он говорил вещи, которых я не могла понять, — нахмурилась она. — Выглядел больным несколько недель, с тёмными кругами под глазами, будто совсем не спал. Часто жаловался на солёный запах в воздухе и странные звуки по ночам. Однажды, когда я перевязывала миссис Берглунд, он долго смотрел мимо меня, а потом спросил, вижу ли я, как лестница снаружи двигается. Я подумала, что это шутка или бред, но он настаивал, что она живая и ползёт, как змея...»

Тут на меня навалилась тяжесть. Параллель между её рассказом и записями Хельма и Фолькера была слишком ужасна, чтобы её игнорировать. Семья Берглундов представлялась звеньями одной цепи, выкованной злым роком, цепи, что держит живых в рабстве у невидимого ярма, не подпуская к ним никого извне. В тот день, после разговора с мисс Коулман, я размышлял о связи между змеиной символикой и древним текстом. Инстинкт подсказывал, что именно в этом ключ к разгадке, но мысли ходили по кругу, словно лестница, уходящая вверх в неизвестность.

Теперь мой кабинет захлёбывается в записях о деревне, заметках Берглундов и затхлом томе «Шёпоты из глубин сновидений», от которого всё ещё исходит слабый рыбный запах. Каждый раз, когда я читаю эти страницы, чувствую неосязаемое присутствие, словно беспокойные души шепчут через бумажные волокна.

Загадка далека от разрешения, но кто-то обязан продолжить путь — не только ради истины, но и ради тех, кто остался один на один с размытыми течениями времени и памяти. История семьи Берглундов не должна закончиться здесь, и молчание Лейксайда не будет длиться вечно.