Маг — День Рождения
Перевод выполнен администрацией @IDVClues
Серве́ Ле Руа (Servais Le Roy): Полевые заметки расследования I
Прошло немало времени с тех пор, как Серве́ Ле Руа исчез бесследно. Когда-то восхваляемый за поразительный трюк «левитация Ашры» (Asrah Levitation), молодой фокусник в последний раз вышел на сцену в театре Ройал Друри-Лейн, поклонился публике, шагнул в облако сценического дыма — и с тех пор его никто не видел.
Будучи человеком, всецело преданным театру, Серве́ исчез с той же изысканностью и тайной, которые были сутью его искусства. Настолько завершённым был этот акт, столь захватывающим — его уход, что до сих пор его имя на слуху у всех. Одни утверждают, что его похитили, унесли неведомые силы из запертой квартиры. Когда уборщица уговорила домовладельца взломать дверь, они обнаружили комнату в беспорядке, на полу валялись клочки бумаги, напоминавшие обрывки «письма с выкупом» (хотя многие считают это выдумкой той самой уборщицы, известной своими байками). Другая версия гласит, что он ушёл добровольно, чтобы избавиться от надоедливого разносчика газет, каждый день караулившего его на углу в надежде стать учеником.
Как бы то ни было, исчезновение Серве́ Ле Руа поначалу не вызвало особого ажиотажа. Даже когда его долгое отсутствие стало казаться подозрительным, общественность лишь решила, что скрытный фокусник уединился где-то в тени, готовясь к следующему головокружительному номеру.
На самом деле, дело о его исчезновении не было официально поднято полицией до тех пор, пока иск о крупной компенсации не вынудил их действовать.
По поручению редактора я отправилась на станцию, чтобы взять интервью у фигуранта иска — Фо́лка Ле Руа (Falk Le Roy), некогда известного арт-дилера, ныне разорившегося и отца пропавшего мага. Говорят, любая картина, к которой он прикоснётся — вне зависимости от подлинности — продаётся за баснословные суммы. Именно за это в кругу торговцев он получил прозвище «Золо́тая рука» (Gilded Hand). Когда я прибыла в камеру содержания, он как раз спорил с кем-то, его дорогой костюм был перекошен и измят.
— Морская сцена Iveagh (Iveagh Seapiece) написана с такой точностью, что и сам Тёрнер бы не отличил её от своей! А я отдал её всего за три тысячи фунтов — и это мошенничество?! Вы, невежественный кретин! — взорвался он, выплюнув кровавую слюну на пол. Его осанка была столь надменной, что вонючая камера напоминала скорее зал аукциона, чем тюремное помещение. Когда я вошла с офицером, он мгновенно сбросил ярость, поправил костюм и одарил меня натянутой, отрепетированной улыбкой:
— Вы, должно быть, журналистка? Тогда вы уже слышали, как этот деревенщина обвиняет меня в продаже безделушек? Тот самый осёл, который разнёс антикварную лавку! Всё это клевета! Я не имею никакого отношения к этому отвратительному делу...
Я молча слушала его оправдания и выложила перед ним фотографию с места преступления.
— В самом деле? Тогда как объясните, что очевидец видел, как вы вбежали в антикварную лавку, налетели на витрину и повредили предмет, оценённый в восемьдесят миллионов фунтов?.. На месте были найдены ваши следы. В отличие от ваших картин, такие доказательства не подделаешь.
Уловил ли он насмешку в моём голосе — не знаю. Но он не обиделся — напротив, одарил меня ленивой усмешкой, будто перспектива многомиллионного штрафа волновала его не больше пыли на лацкане.
— Простите, но фото и пара диких заявлений — ещё не приговор. Да, я был там, но всего лишь мимолётно. Из чисто гуманитарных соображений готов возместить часть ущерба, но уж точно не весь. — Говоря это, он мгновенно принял позу бывалого переговорщика, его взгляд стал цепким, будто он читал по моему лицу, как по бухгалтерской книге. — Остальные деньги... можете потребовать с моего сына, Серве́ Ле Руа. Вы же слышали это имя? Знаменитый фокусник с Друри-Лейн! У него в рукавах денег больше, чем голубей и платков! Такой суммы он и не заметит!
— Мистер Ле Руа, власти уже начали расследование в отношении вашего сына. Серве́ давно не появлялся в своей квартире. Вы же, как его отец, должны были это знать?
На мгновение на его лице мелькнуло беспокойство. Он попытался улыбнуться, но пальцы его заметно нервничали, постукивая по столу.
— Ну и найдите его! Разве это не то, чем вы, журналисты и полицейские, так гордитесь? Используйте свои газеты, связи, ресурсы — всё что угодно! Найдите его! Я не заплачу ни пенни!
Смотря, как когда-то влиятельный арт-дилер срывается на крик, я поняла, что всё это — не защита, а отчаянная попытка выманить из тени пропавшего сына. Увы, тщетная.
Несмотря на все усилия полиции, прессы и кредиторов, Серве́ Ле Руа так и не нашёлся. Его отец, не сумев расплатиться с долгами, оказался в тюрьме. Я сочла дело закрытым — до того момента, как получила неожиданное письмо с просьбой о встрече, подписанное человеком по прозвищу «Золотая рука».
Была ли это сострадание, вызванное нашим общим бессилием, или жалость к мужчине, перешагнувшему полвека и обречённому доживать свой век в заключении — не знаю. Но я пошла на встречу в тюремную комнату.
— Мисс… умоляю вас, помогите. У меня больше не осталось вариантов, — прошептал он. Прошло всего несколько месяцев, а человек, некогда правивший миром искусства, стал лишь тенью самого себя. Гордость и вызов исчезли. В тюремной робе, с потухшими глазами, он выглядел разбитым и безнадёжным.
— Что бы это ни стоило… пожалуйста, найдите Серве́! Я не прошу его выплатить мои долги. Мне просто нужно знать, что он жив, что с ним всё в порядке. Он — всё, что у меня осталось.
В его глазах блестели слёзы, но я не могла определить, где правда, а где снова театр. Он утверждал, что Серве́ уже исчезал прежде без предупреждения, и всё же цеплялся за мысль, что и на этот раз он вернётся.
— Возможно, вы не знаете, но наши с ним отношения всегда были напряжёнными. Он презирал моё преклонение перед высшим обществом, презирал все эти «прибыльные схемы», в которых я вращался. Подделки — особенно. Считал их пустой ерундой. Но разве магия, которую он так обожал в детстве, сильно отличается? Я подделывал картины, он — дурачил публику при помощи дыма и зеркал! И всё же в его глазах это было искусством!
Он вздохнул, натужно усмехнулся, скорее с иронией, чем с весельем.
— Вы поймёте, когда встретитесь с ним. Мы с ним одного поля ягоды. Мастера обмана.
В воспоминаниях «Золотой руки» юный Серве́ был «странным мальчиком», с детства одержимым магией. Он сидел в тени склада, среди поддельных полотен, мастерил из поломанных рам и тряпья какие-то диковинные «магические устройства». Он вспоминал, как однажды, продав фальшивку по полной цене одному дворянину, Серве́ подошёл и продемонстрировал каталожный номер на обороте, сорвав продажу, над которой отец так трудился.
Говоря это, он не мог полностью скрыть раздражение:
— Он презирал мои деньги, не понимая, что именно они открыли ему путь в театр. Неужели он думал, что бедный старик Джон — тот ещё скряга — научил бы его хоть одному трюку бесплатно?
Чем сильнее Серве́ увлекался магией, тем дальше он отдалялся от дома. Всё больше времени он проводил в театре, всё меньше — с отцом. После последней ссоры он исчез, снял себе квартиру и вернулся лишь однажды — на похороны Джона, своего наставника. Это был их последний разговор. Вскоре после этого Серве́ исчез окончательно.
Я почувствовала, что это важно, и попросила подробнее рассказать о его неожиданном возвращении. Брови «Золотой руки» едва заметно сдвинулись.
— В тот день я собирался уехать. Открыл дверь — а он стоит, промокший до нитки. Ни слова не сказав, вошёл, закрылся в комнате и больше оттуда не выходил. Горничная, приносившая еду, говорила, что он возится с цепями и замками, руки у него были в ссадинах. — Он машинально повторил жест, словно проживая момент заново. — В тот день я не выдержал. Открыл дверь, задел какое-то железное кольцо на столе, и тут он бросился на меня как зверь, не в себе.
Он закатал рукав и показал длинный бледный шрам на предплечье.
— Он заорал что-то вроде: «Не трогай моё устройство, или умрёшь, как они!» Потом вытолкал меня и снова заперся. Я ожидал горя после смерти Джона, но не безумия. Тогда он меня действительно испугал. На мгновение я даже подумал…
Здесь его будто сковал невидимый страх, и разговор оборвался.
— Больше я его не видел. Но если вы и правда хотите узнать, куда он делся, я могу подсказать несколько имён.
«Золотая рука» нацарапал имена и адреса на клочке бумаги и передал мне. Его лицо, на мгновение посветлевшее, вновь стало хмурым.
— Серве́ рос среди тонкой грани между подлинным и подделкой, среди картин — настоящих и фальшивых. Он с детства чувствовал разницу, у него было врождённое чутьё на подлинность. Не думаю, что он презирал подделки как явление — только те, что были сделаны небрежно и без вкуса. Он говорил, что хочет создавать иллюзии, ценнее самой реальности. Для него магия — высшее искусство. Искусство, в котором иллюзия становится правдой. Но ложь — это всё равно ложь. Как бы ловко она ни была придумана — она никогда не сравнится с настоящим. Он ненавидел, когда я говорил такие вещи. Вот почему он ушёл — и ни разу не оглянулся.