От Лабатуты до лабубы. Гениальность и её последствия
Призрачный образ гения недостижимой вершиной своей вдохновляет и невростенирует миллионы и миллиарды. О невидимую планку гениальности человечество бьётся лбами и затылками последние четыре–пять столетий, вознося на пьедестал новых суверенов прекрасного, новых автократов истины. Приличный диалог в приличном обществе тонет под тяжестью в суе упомянутых имён гениев человечества. Поэмы о метафизике земли и неба, философия теней и зеркал, формулы невозможных траекторий — о чём же они сообщаются с нами, с человечеством, послушными агнцами разума?
В трилогии MANIAC (назовём её так) Бенхамин Лабатута дерзнул вскрыть чёрные ящики гениальности, что та отчаянно прячет их под обломками XX века. Последовательно выводя очертания тропинок из лёгких проталин и решета чернозёма от танковых гусениц, Лабатута проявляет сами пути, что протаптывали гении — их гениальные мысли и чистые, как слеза, помыслы. Читать трилогию можно в любом порядке — как на уровне книг, так и глав, ибо Лабатута, на мой взгляд, скорее картографирует свой замысел, нежели придаёт ему драматургическую огранку. В таком случае выпишем же легенду карты.
«Когда мы перестали понимать мир»
Карл Шварцшильд, Эрвин Шрёдингер, Вернер Гейзенберг — типичные герои романа, все как один гении, отцы постньютоновской физики. В заваленных ли трупами траншеях Первой мировой, в потёмках ли зимней ночи, в белизне ли больничной палаты каждый так или иначе набредает на свой священный Грааль. Мучимые видениями, богиней Кали, монструозностью чёрных дыр, они, будучи невольными медиумами, таки-выуживают у Вселенной пару-тройку шпаргалок. Найденные формулы — новые заветы — сыплются на макушки голов в виде будущих учебников и боеголовок. Мир охотно впитывает научные открытия, как цианид впитывается слизистой при попытке суицида.
Однако находятся и такие, что сдают мандаты официальных учреждений — как математики Гротендик и Мотидзуки. Их стратегия — заслонить собой тот ослепительный свет, что с грохотом ещё не случившихся катастроф рвётся из их собственного темечка. Самоустраняясь, они выигрывают всему остальному миру время, отсрочивая конец времён.
«MANIAC»
Центральное произведение во многом посвящено главному, с точки зрения Лабатуты, гению XX века — Джону фон Нейману, или просто Янчи. «Есть два типа людей: Джон фон Нейман и все остальные», — гласит цитата из начала книги. Как и в предыдущем романе, герои сплошь и рядом гении науки, титаны среди людей. Но даже среди них есть особенный — вечный ребёнок, что совершает прорывные открытия, аки строит куличи в песочнице, не ведая стыда, не ведая последствий. Янчи столь невозможно играючи лавирует от проблем основ математики к квантовой механике, от экономики и теории игр к атомным проектам, от биологии к информатике, что даже малейшая сиюминутная зависть, кою можно было бы испытать при виде такой одарённости, удушается в зачатке — ибо на всей планете не найдётся второго такого уникума. Но едва ли рядовой обыватель хотя бы слышал его имя. Альберт Эйнштейн, Алан Тьюринг, Стивен Хокинг — вот суперзвёзды от науки, про которых и фильмы снимают, и книжки пишут, и которых бесконечно мусолят в подкастах. А отец современных компьютеров предан забвению, по крайней мере абсолютным большинством.
Наследие фон Неймана столь обширно, что можно сказать: мы живём в придуманной им реальности — реальности, где горят мониторы компьютеров и всё ещё нарывают глубокие шрамы прошлого двух японских портовых городов. Фон Нейман столь беспардонно и столь много стащил со столов вечно пиршествующего мира богов, что окончательно посрамил и унизил мудрость Олимпа в глазах разума. Он прорубил тайную тропу, по которой прежде один лишь Прометей имел ход, где ныне — проходной двор. Фон Нейман одержал финальную победу в войне, развязанной отцами Просвещения. Тем самым он навлёк на себя гнев богов — и был ими проклят на забвение.
«Камень безумия»
Трилогия Лабатуты устроена так, что легко может превратиться и в квадрологию, и в октологию, и во франшизу с комиксами и играми. «Камень безумия» — отнюдь не роман, а довольно короткая книжка, состоящая из двух эссе: «Извлечение камня безумия» и «Исцеление от безумия». Центральным образом выступает картина Иеронима Босха «Извлечение камня безумия», где некий лекарь исцеляет больного, вытаскивая из его лба зловредный камушек. Так ли это на самом деле? С чего мы взяли, что не болен сам лекарь? А может, он и вовсе не вытаскивает камень, а, наоборот, засовывает? Задаваясь этими вопросами, Лабатута выводит всю неоднозначность наших систем оценок — разума, разумности, надлежащего, подлинного.
Он рассказывает, как некая дама писала ему, мол, все идеи для книг он украл у неё, как, впрочем, и все популярные писатели последних лет. Также он повествует о протестах в Чили, произошедших в 2020-х, — но, будучи столь стихийными, они не имели ни чёткого лидера, ни чётких требований к правительству, представляя из себя скорее бесформенный хаос. Вся его мысль разворачивается вокруг впечатления от странности реальности как таковой. Странность, нестабильность, хаос — неизбежность, что ждёт человечество в грядущем. И Лабатута предлагает по крайней мере принять сам этот факт. По правде говоря, мир всегда был странным, нестабильным и полным хаоса, но некая иллюзия космического порядка прежде словно блюром покрывала тот лавкрафтианский ландшафт, что ныне разверзнут у подножия разума. Так, может, если с безумием невозможно бороться — стоит его возглавить?
Та безусловность, с которой человечество относится к гениям, ничем не лучше критикуемой просвещённым большинством безусловности власти сакрального в предшествующие времена. Похоже, что человеческий социум попросту не способен существовать без опоры на тех, кого сам короновал мудростью в собственных глазах. Шаман ли, пастор или гений — все они в разное время были вместилищем наших чаяний на возможность понимания мира, возможность спасения от ужаса бытия. Однако на гениев были возложены особые надежды: они должны были победить в войне разума против природы. Но в тот момент, когда эмансипация достигла своего пика, когда благая весть победы ухала во весь рост атомного гриба, разум тут же сдал полномочия пред младенцем нового машинного бога. Гении боролись с тьмой прошлого, но лишь недолгой вспышкой Нового времени озарили вечную мглу мироздания, добившись у будущего всё той же тьмы — только в профиль.
Знание — свет, незнание — тьма, повторяли в школе. Там же малевали титанические образы гениев от искусства и науки, поясняя, что умел Гаусс в наши годы, а что Пушкин. В итоге гении нарциссическим неврозом нарывают в умах современных людей. Но столь велика усталость большинства от невозможности достичь и тысячной доли их величия, что гением сегодня называют всех подряд, лишь бы хоть немного приблизить свою тривиальную природу к их, озарённой божественным светом. Смысл этого слова девальвируется на глазах и, возможно, через какое-то время вовсе затрётся. То, быть может, сулит некий полиморфизм стратегий и практик аккумуляции и передачи мудрости, знания и прекрасного. Вернуться шаманы, но гении не пропадут насовсем. А быть может, родится новый тип властелина умов, и мы снова безоговорочно будем ему верить.