Преодоление вещи-в-себе

Макаревич задавался в небезызвестной песне вопросом, что же сулит очередной поворот, т.е. явно схваченная граница между данным и возможным. Волевым ли усилием, а если нет, то вовсе без нашего ведома разум неизбежно построит в меру собственной испорченности ту или иную гипотезу. Неведение неудовлетворительно, в отсутствии какого-либо внятного ответа хотя бы уж страхом, а то и ужасом пришпорит разум своего носителя. Не стоит забывать по какой причине в наследство от древних эволюционных процессов досталась нам сия магическая шкатулочка. Главная цель - выживание, по крайней мере для той части нас, которая в обход нас же самих и строит очередное предположение об опасности. Или наоборот бить, а не бежать. Конечное же предположение, что несёт новый поворот - вероятностная модель возможного, т.е. проекция исходя из уже имеющегося внутри опыта (что бы под этим словом ни подразумевалось). Так понятую разумную деятельность назовём "проективной машиной" и зададимся по-детски наивным вопросом, а как хорошо она работает?

Каким питается топливом проективная машина? Ей нужно заправляться опытом. Опытом понятый в широком смысле. Например, если у человека арахнофобия, то условие при которой она возможна - опыт, запечатанный либо где-то в глубинах психики, либо в генах (либо и там, и там). Опыт, как следы от шин на асфальте, т.е. ещё не символический порядок, но уже нечто способное как бы невербально сообщить, что тут кто-то дрифтил, будь аккуратнее. Надо сказать, миллионы лет не просто копился опыт, но опыт наиболее необходимый, что заметно по всевозможным рудиментарным органам и способностям, вроде сворачивать язык в трубочку. Именно необходимый опыт обеспечивает успех выживания. Становится очевидным: того глубинного, скрытого опыта неизмеримо больше нежели личного индивидуального, но, думается, замечаем как правило последний ввиду антропогенных условий существования. Лестничная клетка предполагает помимо возможности, например, подскользнуться и упасть ещё и то, что кто-то изрядно пьяный возможно уже падает на нас, и всё дело не в лестничных клетках как таковых, а конкретно в этой, которую следует обходить стороной, но по причинам выходящим за рамки строго биологических. Тут-то и пригождается персонально наш индивидуальный опыт, который черным по белому сообщает избегать коммунальных общежитий на окраине провинциального города.

С одной стороны проективная машина тем успешнее, чем успешнее выживает индивид и вид вообще, с другой стороны, если животные мотивации исчерпываются выживанием, то вышестоящие человеческие мотивы и мотивчики уже начинают подозревать собственный проектор в самосаботаже. Какого условие опыта? - спрашивает Кант. Что мы можем знать? Да и что такое знание вообще? Ровно из-за этих вопросов ранее мною был введен именно опыт, ибо знание (чем бы оно ни было) передаваемо вербально, символически, в отличие от гусыни, которая не рассказывает как, а настойчиво ждёт первый прыжок своих утят в водоём. То что выступает условием первого прыжка утёнка не есть усвоенное знание, а актуализировавшийся опыт запечатанный в глубинах устройства его организма. Такое понимание опыта идёт в разрез с тем опытом, что получает человек в ходе взросления в культурной среде (откуда в том числе узнает, что коммунальные общежития по возможности обходят стороной), т.е. с необходимостью такой опыт он усвоит посредством символического, а значит как переданное знание. Тогда почему на человеческом уровне продолжаю называть знание опытом? Следует провести простую демаркацию: всё то знание, что способствует незамедлительной реакции, способствует выживанию здесь и сейчас - опыт, всё прочее знание отвечает запросам не биологического порядка. Обратим внимание, что проблема вещи-в-себе (проблемы границ познаваемого) не возникает раньше, чем становится возможным прорыв к чему-то кроме вопросов выживания. Для кобры нет пространства, в которое бы втиснулось сомнение по поводу необходимости впрыскивания яда, а у того чью ногу она укусила было слишком много места для рефлексии. Человек преодолев догмат веры в муках умирает, а глупая кобра уползла так и не поняв, что опасность была ложная.

Кант для человека всю жизнь прожившего в застенках Кёнигсбергской академии задаётся крайне симптоматичным вопросом - об условиях возможности опыта. Хотя опыт ему был необходим далеко не для здесь и сейчас, а как лесенка прямиком до света вечной истины, для постижения мира как он есть. Не повезло Канту с орудием, что у него оказалось в распоряжении - с разумом. Разум вещь крайне непригодная, а главное неприспособленная для того, чтобы оседлать дикую кобылу абсолютной Истины. Основное противоречие именно в том, что с философской достоверностью знать плюс-минус мы ничего не можем, однако если от проективной машины требуются наиболее пригодные для выживания гипотезы, скорее всего она с этим справится, правда формально работа механизма утечет сквозь пальцы. Вещь-в-себе преодолима только на тех условиях, при которых сама становится не более чем возможной погрешностью в прогнозах проективной машины.

Со всей наглядностью данную мысль могут продемонстрировать два противоположных героя из фильмов «Разговор» (1974) и «Запах женщины»(1992) [БЕЗ СПОЙЛЕРОВ]. Гэрри из «Разговора» занимается профессиональной прослушкой. У Гэрри сотни инструментов, которые способны превратить в его уши и глаза любые стены. Казалось бы, его перспектива как глаз Бога, ему доступно больше, чем обычному человеку, он чётче видит казуальные связи. По ходу фильма Гэрри делает одно крайне важное предложение в ходе очередной прослушки, однако его проективная машина даёт сбой. Его вывод об устройстве реальности оказывается неверным. Заметим, что Гэрри, как и Кант, проводит всю жизнь в застенках. У Гэрри какой-то важный ингредиент отсутствует в формуле усвоения опыта. Просто иметь возможность видеть и слышать недостаточно для релевантных гипотез. Совершенно другое дело Фрэнк из «Запаха женщины». Он вообще слепой, ему и близко недоступна перспектива Гэрри. Тем не менее Фрэнк и станцует, и даст по мордам, и даже может (пусть и в качестве сублимации желания умереть) водить машину. Фильм ясно даёт понять, герой его типа усвоил что-то такое, что будучи даже слепым на его фоне большинство зрячих блуждают впотьмах. Тяготы профессии, а он отставной лейтенант, регулярно открывали его, так скажем, реальному (что опять-таки под этим ни понималось) опыту. Фрэнк множество раз оказывался в ситуации, где вещь-в-себе таяла в пучине боевых действий, пространство рефлексии сужалось до принятия решений здесь и сейчас. Как итог, проективная машина Фрэнка не даёт сбоев, она работает как часы, и заметим, для того и была предназначена.

Ещё Ницше в «Рождении трагедии из духа музыки» показывает глубинный принцип преодоления вещи-в-себе. Его дионисийское начало суть есть режим восприятия, при котором размывается поверхностная ясность апполонического начала мира. Последнее то, что Шопенгауэр называл миром представлений, т.е. непроницаемыми поверхностями, которые нет никакой возможности просветить разумом насквозь. Шопенгауэровская же воля и есть вещь-в-себе, однако, соответствуя дионисийскому началу у Ницше, тот демонстрирует как и что есть выход к нему. Исконная греческая трагедия археологическую ревизию коей проводит является для Ницше воплощённым дионисийским началом, возможностью чистой гортанной музыки, что рвется из глубин человеко-животного естества, где символический порядок уступает безбрежному океану довербального. Ницше не ищет в дионисийском начале истины, в том смысле, что та окажется окончательной и полной, но в том качестве, что трагедия единственная доступная реальность, а греки ему так нравятся, грубо говоря, поскольку у них хватало яиц с этим обстоятельством не просто мириться, а черпать из него волю к жизни.

Так насколько же хорошо работает проективная машина? Выходит очень недурно. Правда кого это устраивает? Трагедия разума быть зажатым между животным и символическим. Стремясь к познанию сквозь чащу тьмы неизведанного, покрытый репейниками-в-себе лишь в очередной раз заключит о невозможности достоверного знания. Вновь и вновь двигаясь по этому пути в итоге сотворит искусственный интеллект, что приберет к своим рукам полноту власти над символическим, став его богом. А дорога обратно к внутреннему зверю закрыта, препятствует и собственная нетождественнность всему прочему, и ужас пред склизким биологическим приматом разума. Быть запертым между - участь всякой разумности. В своём постполяризме я и ставлю целью ответить на вопрос, в чем же суть нашего между, зачем оно нужно и что в нём может быть для того будущего, где на базе разумного может возникнуть новое, как на базе биологического и физического возник сам разум.