Главный герой Груза 200
Перемолоть и выпотрошить - туда-то и метят, все эти ставшие уже великими и каноничными. Хотя в жерновах гениального, особенно с первого раза, именно по причине глубокого, даже ослепляющего впечатления многое упускается из виду. Мой первый просмотр Груза 200 случился два года назад, и на повторный всё ещё не решаюсь. С тех пор так и тянется воз первичного ахуя впечатления, и, прямо скажем, возмущения, словом, все те симптомы, что недвусмысленно намекают: тут-то ты и попался старичок, вон как тебя распотрошило.
Что в первую очередь маячит перед глазами? Да, та самая сцена со всевозможным роскомнадзором. Она есть острие вогнутого вовнутрь герметичного спиралевидного ада, в который на всё повышающихся скоростях мчится фильм. Именно к неё за ручку ведёт Балабанов наивного зрителя, он хочет обдать его трупным амбре, шокировать объемной картиной гниения. Очевидный вывод напрашивающийся даже с самой приземлённой перспективы - весь фильм есть атака на совок, его критика. Логично же, ведь откуда трупы? С афгана. Какой город? Ленинск. Что говорит герой Серебрякова? Скоро всё изменится. И как кажется, всё что должно было разложится на плесень и липовый мёд давно разложилось. Можно даже встретить такой аргумент, мол в фильме не показано ничего, что не могло бы быть в действительности, мол, да, такая история вполне могла произойти. Следовательно и увиденное не гротеск, но реализм, а значит и сама критика совка более чем обоснованная. Что ж, за сим можно похлопать в ладоши и расходится.
Но подождите, а что скоро изменится-то? И что изменилось? Да и потом, при всём желании не назовёшь Груз 200 реалистическим зрелищем. Дело не в том, могло или не могло такое быть в действительности, а могло ли быть ещё хуже? Как ни крути катастрофу 20 века не вместишь и не уровняешь с пыточной комнатушкой мента. Как говорится, жизнь жёстче. Гротеск фильма именно в его показном реализме, в показной жестокости и вездесущем холоде, но в реальности даже кровь поначалу тёплая. От чего закрадывается подозрение, что режиссёр хитрит, фокусничает и лишь прикидывается больным извращенцем. Александр Гордон как-то сказал: художник либо читает проповедь, либо исповедуется. По Гордону Балабанов читает проповедь будучи тяжело больным и травмированным человеком, т.е. вменяет миру тот грех, ту болезнь, кою являет он сам. Но если Балабанов такой невменяемый, откуда столько ажиотажа? Мало ли кругом психов. Однако понять Гордона можно хотя бы потому, что плоскость и функциональность персонажей сбивает с толку, особенно если ты исходишь из того, что Балабанов читает проповедь. Не такие же люди за окном и в зеркале, по крайней мере мы с Гордоном хотим в это верить. Вера-то и взывает к возмущению, "мы не такие!" - просится откуда-то из глубин совести. Такие или нет разговор отдельный, а вот почему в фильме все герои отвратительные действительно хороший вопрос?
Мент, зэк, солдат, труп, студентка, темщик, профессор, русская баба, алкаш, как узор калейдоскопа, крутятся вокруг общего центра, который к слову нигде не намечен. Нет никакого центрального здания, нет центрального персонажа, нет симметрии. На уровне самой композиции фильма зияет ничем не заполненная пустота, что и создаёт столь глубокое чувство отчуждения. Отчуждения всего со всем: общества и институтов, государства и общества, одного героя к любому другому, героев и самого зрителя. Ленинск - вселенная распавшаяся на атомы, мир в котором ни осталось ничего кроме вещей-в-себе. Да, каждый герой символизирует какую-то социальную страту, а динамика их отношений может быть прочитана и как реконструкция советского общества, и как попытка заглянуть в будущее, например, паре студентка-мент напрашиваются очевидные параллели из современности. Однако продолжать разгадывать персонажей и выискивать подобные параллели означает снова угодить в ловушку и не замечать слона в комнате. Куда чёрт возьми подевался центр? Кто и почему допустил сам процесс распада и разложения? Кто главный герой фильма? А тот, кто самый неприметный, с виду вовсе не монструозный, что неприкаянной тенью бродит по Ленинску борясь со своим чувством вины. Он же хотел как лучше. Он всегда хотел как лучше и тогда в 1917-ом, и сейчас в 1984-ом. Отчего вина? За что? Почему?
В конце мы видим, как вина приводит профессора научного атеизма Артёма в церковь, видно отмаливать несодеянные грехи, хотя с его слов "провести обряд крещения". "Не обряд, а таинство" - поправляют его. Он проходит внутрь пустого зала церкви и ждёт батюшку. Как известно, если Бога нет, всё дозволено. Наверняка то было известно и профессору Артёму. Получается он не выдержал вседозволенности? Не ужился с сартровской дырой размером с Бога?
В Википедии нашёл такой артефакт: Гейдар Джемаль охарактеризовал картину как «качественную „жесть“, местами весьма эффектную, но не поднимающуюся до метафизического прорыва в отрицание человека». Спрашивается, а ставит ли вообще фильм такую цель? С чего уважаемый Гейдар взял, что Балабанов пытается преодолеть человека? Для преодоления человека неплохо бы его определить. Как видно от мала до велика проваливаются в ловушки нашего режиссера. Пора расставить все точки над и.
Частная историю из выдуманного города в 1984 году, критика СССР, черные пророчества о России, отрицание человека - ничем из перечисленного не исчерпывается фильм. Груз 200 - универсальная формула ада, что от Дахау до Кхмерской Камбоджи имеет одну и ту же природу. Не столько Бог отсутствует там, где теперь пустота, сколько животный страх очерчивает предел того крохотного островка, где на самом деле покоится столь желанная свобода и вседозволенность эмансипированного разума. Профессору Артёму не в чем каяться, он не сделал ничего плохого, так зачем он тогда пошёл в церковь? Иррациональный ужас прорвался сквозь не бог весть какой казус - советскую действительность. Но Артём так и не понял главного: нет никакого обряда, нет никакого фокуса, а есть только таинство! Эта оговорка - ключ ко всей картине. Нужно осознать, время действия, т.е. выдуманный оруэлловский 1984ый не сменится историческим перестроечным 1985ым. Пророчество Алексея, о том, что скоро всё изменится - лжепророчество, т.е. формально-то оно верное, СССР не стало, но де факто никакого качественного приращение не произошло. Всё просто изменилось как-то, приняло иную форму. Одни стали Александрами Гордонами, другие Гейдарами Джемалями. Видеть в Балабанове проповедника по средствам Груза 200 откровенная глупость. Наоборот Груз 200 - покаяние. Покаяние за первого и второго Брата. Покаяние, для которого недостаточно иронично закосить под Тарантино в Жмурках. Покаяние, на которое не способен сам Гордон. А Джемаль хоть и разглядел там «качественную жесть», видимо не захотел всматриваться в собственное отражение, в свой Левый Фронт, которому дай волю проотрицают человека так, что никакого груза 200 не хватит.
Мы всё ещё во всех смыслах в Ленинске, всё ещё в 1984ом, в мире, где утрачена центральная ось. Но Груз 200 ещё и о том, что невозможно просто вернуться в церковь, вернуться туда откуда сами себя изгнали. Не Бог ждал профессора Артёма, дабы тот отмаливал грехи и принял благую весть. А Артём пришёл к Богу, дабы измельчить последнего до собственного ничтожества, как всегда желая лучшего миру. У Оруэлла в 1984 основной тоталитарный мотив осуществляется через новояз, что не только урезал языка до степени явлений и объектов выгодных ангсоцу, но и исключал бинарность на уровне хорошо-плохо, добро-зло, т.е. релятивировал всю реальность, что исключало саму возможность бунта (ибо не осталось ни слова бунт, ни слова хорошо). Тот факт, что даже в мире Груз 200 ещё кто-то что-то хотя бы слышал о Боге, говорит о том, что светлый мир будущего не достроен, ведь не исключена сама возможность контрреволюции, правда? В церковь Артёма привела вина, но единственный способ от неё наконец избавиться - окончательно уничтожить церковь, окончательно уничтожить Бога, чтобы уже никто и никогда о нём не вспомнил. О том, в какой мере сегодня церковь и спецслужбы две головы одной гидры говорить излишне. Балабанов оставляет нас наедине с самими собой, с ужасом на краю пропасти, наедине с оглушающей тишиной, в которой по неведомой причине всё ещё слышен возглас: мы не такие!