Почему инфраструктура без разрешений побеждает

Перевод с английского поста в X.com

Ethereum повторяет путь Интернета и Linux.

«Stripe хочет, чтобы всё происходило на Tempo, но JP Morgan хочет, чтобы всё происходило на JP Morgan Chain, а Circle хочет, чтобы всё происходило на Arc, и так далее и тому подобное. Они никогда не согласятся. Крупные игроки никогда не согласятся строить на инфраструктуре другого крупного игрока. Вот почему Ethereum — единственный вариант. Это единственный путь вперёд как нейтральная инфраструктура, на которой все смогут договориться.»

- Алекс Глуховский, основатель zkSync

В 1995 году большая часть технологического истеблишмента была убеждена, что Интернет проиграет проприетарным корпоративным сетям. Они ошибались, и критики Ethereum сегодня, вероятно, ошибаются по схожим причинам. Самый громкий пример - Билл Гейтс, который в своей книге The Road Ahead предсказывал, что будущее цифровой коммерции будет не на открытом Интернете, а на проприетарных сетях, принадлежащих компаниям вроде Microsoft и Oracle. Это был консенсус. Как пишет сооснователь a16z Бен Хоровиц: «почти никто не думал, что Интернет будет иметь значение за пределами научного сообщества - меньше всего самые важные лидеры технологической индустрии, которые были заняты строительством проприетарных альтернатив». То же самое произошло с Linux. В конце 1990-х Sun Microsystems доминировала на рынке высокопроизводительных Unix-серверов, но к началу 2000-х потеряла большую часть этого бизнеса в пользу open-source Linux, работающего на дешёвом commodity-оборудовании.

Тот же паттерн разворачивается сегодня в финансовой инфраструктуре. Корпорации, ощущая и возможности, и угрозы, спешат строить проприетарные блокчейны внутри контролируемых ими стен. Какое-то время проприетарные версии выглядят победителями — они быстрее, с лучшим UX и большими командами бизнес-развития. Потом их постепенно «съедает» открытая, достоверно нейтральная альтернатива, потому что ни одна компания не сможет вечно угнаться за инновациями без разрешений, и ни один серьёзный участник не станет строить на инфраструктуре, которую контролирует конкурент.

В своём эссе 1997 года «Собор и Базар» участник Linux Эрик Реймонд попытался объяснить, почему открытая инфраструктура без разрешений в долгосрочной перспективе побеждает. Принятая мудрость, восходящая к книге Фреда Брукса The Mythical Man-Month, гласила, что ПО нужно разрабатывать небольшими, жёстко управляемыми командами под единым архитектором, потому что коммуникационные издержки растут квадратично. Однако Реймонд видел, как тысячи контрибьюторов, большинство из которых никогда не встречались, одновременно работают над разными частями ядра Linux и обгоняют миллиардные компании. Если традиционное ПО создавалось как тщательно выстроенный «собор», то «базар» — это термин Реймонда для хаотичной, публичной, распределённой модели разработки, к которой пришёл Линус Торвальдс, когда сделал исходный код ядра свободно доступным и начал принимать патчи от всех желающих. Руководящая философия, по словам Реймонда, звучала так: «выпускать рано и часто, делегировать всё, что можно, быть открытым до степени распущенности» — и в итоге к началу 2000-х эта система дала операционную систему, на которой работала большая часть веба.

Объяснение Реймонда заключалось в том, что базар избегает проблемы квадратичных коммуникационных издержек, потому что контрибьюторы не координируются напрямую друг с другом. Они координируются с кодовой базой — через патчи и релизы, а мейнтейнеры интегрируют их работу в среду, с которой потом координируются все остальные. Как он писал: «принцип закона Брукса не отменяется, но при большой популяции разработчиков и дешёвых коммуникациях его эффекты могут быть перекрыты конкурирующими нелинейностями, которые иначе не видны».

Ещё один механизм, который выделил Реймонд: базар стирает грань между пользователем и разработчиком. В соборе пользователь — это клиент, который сообщает об ошибках в службу поддержки. В базаре пользователь — это соразработчик, который исправляет ошибки сам или описывает их настолько технически точно, что кто-то другой может это сделать. В open-source сообществе, объясняет Реймонд, «каждая проблема будет прозрачна для кого-то». Толпа работает вместе и превосходит любого централизованного конкурента:

«Мир Linux во многих отношениях ведёт себя как свободный рынок или экология — совокупность эгоистичных агентов, пытающихся максимизировать свою полезность, в процессе чего возникает самокорректирующийся спонтанный порядок, более сложный и эффективный, чем любое количество централизованного планирования могло бы создать».

То же самое мы видим на Ethereum. Фабиан Фогельштеллер написал ERC-20 — стандарт, который теперь используют все стейблкоины, — потому что строил кошелёк и не было чистого способа поддерживать токены, когда у каждого был свой интерфейс. Стандарт ERC-721 для NFT появился у людей, сделавших CryptoKitties. Uniswap, сейчас крупнейшая биржа своего вида в мире, начался с блог-поста Виталика Бутерина и был построен Хейденом Адамсом — инженером-механиком без финансового бэкграунда. Никому из них не нужно было разрешение, чтобы улучшать сеть. Как сказал сооснователь Sun Microsystems Билл Джой: «Кем бы вы ни были, самые умные люди в мире работают на кого-то другого», — и в системе без разрешений инновации могут приходить откуда угодно.

То, что отличает базар от собора, — это тонкий, публичный и основанный на доверии (credibility) интеграционный слой, а не авторитет. Координатор вроде Линуса Торвальдса или Виталика Бутерина лидирует потому, что контрибьюторы сами выбирают его, а выбирают они его потому, что решения координатора можно проверить, раскритиковать и, если нужно, форкнуть. У Интернета тонкая централизованная интеграция в виде IETF и IANA. У Wikipedia — редакционные процессы. Каждый проект, который получил устойчивое преимущество от инноваций без разрешений, сочетает по-настоящему открытый вклад с структурированной интеграцией, которая предотвращает хаос, которого боятся критики. И этот интеграционный слой должен работать на основе доверия, а не принуждения — иначе он перестаёт работать.

Базару также нужен субстрат, который никто не может захватить. Если бы Торвальдс попытался сделать ядро приватным, контрибьюторы бы форкнули проект и продолжили работу где-то ещё. Реймонд развил эту идею в эссе «Homesteading the Noosphere», утверждая, что open source выработал права собственности, похожие на локковскую теорию землевладения: разработчик устанавливает право собственности на проект, первым «осваивая» его (написав начальный код), сохраняет это право постоянным вкладом и может передать его через легитимную преемственность. Доверие к открытой лицензии было формальным механизмом, а нормы ноосферы — социальным. Уберите любой из них - и контрибьюторы уйдут работать туда, где их вклад не смогут присвоить.

В Ethereum-сообществе Виталик Бутерин формализовал это требование под названием достоверная нейтральность (credible neutrality). Механизм координации является достоверно нейтральным, когда его правила прозрачны, когда правила применяются ко всем участникам одинаково, когда правила трудно изменить и когда участие открыто для всех, кто готов следовать правилам. Эти четыре свойства выведены из наблюдения за системами, которым удалось привлечь вклад в большом масштабе. Интернет, Linux и Wikipedia имеют версии этих четырёх свойств. Проприетарные сети, огороженные сады и корпоративные блокчейны - нет.

На достаточно длинном горизонте достоверно нейтральные системы обычно побеждают. Открытый веб вытеснил проприетарные сети; Linux вытеснил проприетарный Unix; Wikipedia вытеснила Encarta и Britannica. Каждый раз у проприетарных альтернатив были реальные преимущества - сфокусированные продукты, больше капитала, команды поддержки клиентов, профессиональный маркетинг и бизнес-развитие, - и каждый раз эти преимущества таяли по мере того, как открытая экосистема созревала и сетевые эффекты переворачивались. Как только открытая альтернатива пересекает порог накопленного вклада, инструментов и доверия к тому, что правила не изменятся, закрытой системе почти невозможно с ней конкурировать.

Тот же паттерн сейчас разворачивается на каждом слое финансовой инфраструктуры. SWIFT, Visa и Mastercard, а также консорциумные цепи, которые сегодня предлагают институциям, — это разные продукты с разной историей, но структурно они делают одну и ту же ставку: централизованно контролируемая инфраструктура с латентным арендодателем. Сорок лет SWIFT была нейтральной «сантехникой», принадлежащей банкам-участникам, пока США не вынудили её отключить иранские банки в 2012-м и несколько российских банков в 2022-м. Несмотря на корпоративное управление и бельгийскую регистрацию, SWIFT в итоге подчинялась Соединённым Штатам, и остальной мир это заметил. Китай ускорил CIPS, Россия построила SPFS, Индия расширила UPI, а бразильский Pix стал основой BRICS Pay. Visa и Mastercard, тоже изначально созданные как банковские кооперативы, превратились в платные дороги, взимающие с мерчантов 1,5–3,5 % за транзакцию. Консорциумные цепи, которые сейчас продвигают (например, Canton, Tempo, Arc), несут ту же самую проблему: арендодатель, чьи интересы могут расходиться с интересами тех, кто на них строит.

«Первоначальная идея консорциумных блокчейнов — что 5 банков или крупных компаний собираются вместе и создают свою собственную цепь — в основном провалилась», — объясняет Виталик Бутерин. «В итоге она наследует большинство недостатков централизации и большинство недостатков децентрализации одновременно». Проблема, по его словам, в том, что первые несколько банков чувствуют себя равноправными основателями, а двадцатый банк просто присоединяется к тому, что уже контролируют его конкуренты. Вы берёте на себя все инженерные затраты распределённой системы и не получаете ни одного из преимуществ открытости, компонуемости и достоверной нейтральности, которые вообще сделали блокчейны стоящими.

Череда провалившихся проектов подтверждает его правоту. В период с 2017 по 2019 год несколько крупных банковских консорциумов взялись перестроить систему торгового финансирования на основе блокчейнов. We.trade, за которой стояли двенадцать банков, включая HSBC и Deutsche Bank, стала неплатёжеспособной в 2022 году. Marco Polo привлекла более тридцати банков, а год спустя оказалась в процессе ликвидации. Через несколько месяцев после этого закрылась и Contour. Австралийская фондовая биржа потратила шесть лет и около 250 миллионов австралийских долларов на создание блокчейн-системы с ограниченным доступом, разработанной компанией Digital Asset (той самой компанией, которая теперь стоит за Canton), прежде чем отказаться от проекта в 2022 году. Тем временем Ethereum, который никто не контролирует, за более чем десять лет своего существования ни разу не прекращал работу и продолжал только расти.

Именно поэтому разработчики выбирают Ethereum. По подсчётам Electric Capital, за всё время существования экосистемы Ethereum в неё внесли вклад более миллиона разработчиков, из которых около 232 тысяч были активны только за последний год. Ни одна другая цепь и близко не подходит. Часть этого — обычный маховик: инструменты, стандарты и вакансии находятся на Ethereum, поэтому туда приходят учиться строить, что привлекает ещё больше инструментов и вакансий. Но разработчики и институции также выбирают Ethereum именно за его превосходную децентрализацию и достоверную нейтральность. В прошлом году, например, Robinhood решила строить layer 2 на Ethereum, а не собственный layer 1. Глава крипто-направления компании Йоханн Кербрат объясняет причину:

«Вы видите, как сейчас многие компании строят собственные L1. Мы были в восторге от идеи контролировать всё, что хочешь построить, но создать безопасность настоящей, правильной децентрализованной цепи крайне сложно, и с Ethereum ты получаешь это бесплатно. Когда смотришь на некоторые новые L1, которые сейчас создают, они на самом деле не децентрализованы и не безопасны. В итоге это по сути модная база данных, которая работает чуть медленнее обычной базы данных, поэтому мы не увидели в этом ценности».

Эрик Ворхис, основатель Venice AI (платформы приватного AI-инференса с более чем 3 млн пользователей и десятками миллионов долларов ARR), несколько дней назад сформулировал похожую причину. «Для нас это даже не было вопросом», — ответил Эрик, когда его спросили, почему они построили Venice на Ethereum L2 Base от Coinbase. «Ethereum-экосистема — это гораздо более аутентичная, устойчивая и мощная экосистема среди всех платформ смарт-контрактов».

Самое важное свойство блокчейна - суверенитет. То, что сделало Bitcoin революционным, - это то, что он стал первой в мире суверенной компьютерной платформой. До Bitcoin все компьютерные платформы принадлежали человеку, компании или государству и должны были подчиняться воле своих владельцев и правилам юрисдикции, в которой находились. Но суверен подчиняется только своим собственным правилам, и ни одна сущность не могла навязать правила Bitcoin. Короли и королевы когда-то были суверенами, потом - национальные государства, а теперь впервые компьютерная платформа может быть суверенной. Именно поэтому в крипте так ценят децентрализацию: это способ достижения суверенитета. Платформа с десятью валидаторами подчиняется правилам этих десяти. Но платформа вроде Ethereum с сотнями тысяч независимых валидаторов во всех крупных юрисдикциях, несколькими независимыми клиентскими реализациями и фондом, который явно отказался от властных полномочий, пересекла порог, за которым ни одна сторона не может убедительно заявить о праве собственности. Суверенитет - это свойство, которое позволяет глобальной финансовой системе строиться поверх Ethereum, не опасаясь, что другой участник, правительство или фонд изменит правила в свою пользу.

Большая часть лидерства Ethereum в суверенитете и достоверной нейтральности происходит из path dependence, которую ни один другой блокчейн не сможет повторить. Ethereum запустился на proof-of-work в 2015-м и работал на нём семь лет, прежде чем перейти на proof-of-stake в 2022-м. За этот период собственность на сеть распределялась через открытый краудсейл 2014 года и GPU-майнинг, который специально сделали доступным для обычного потребительского железа. Результат - широкое распределение токенов без единой сущности, контролирующей значимую долю сети (ключевой фактор суверенитета proof-of-stake сети). Современные запуски консорциумных цепей финансируются венчурными инвесторами с концентрированными инсайдерскими аллокациями, что даёт нескольким акторам чрезмерный контроль над консенсусом цепи. Конкуренты могут скопировать архитектуру, но они не могут скопировать историю.

С тех пор лидерство Ethereum только усилилось. Суверенитет и достоверная нейтральность платформы привлекают разработчиков. Разработчики привлекают ещё больше разработчиков, потому что библиотеки, инструменты и пулы найма, которые уже существуют на Ethereum, делают там строительство проще, чем где-либо ещё. Приложения привлекают ликвидность и токенизированные активы, которые, в свою очередь, привлекают институции. Каждый слой усиливает остальные, и конкурент, пытающийся войти, должен строить всё это одновременно, пока Ethereum продолжает усиливаться.

Самые продвинутые участники рынка уже выбрали Ethereum. Coinbase и Robinhood выбрали Ethereum для своих layer 2. BlackRock и JP Morgan запустили свои токенизированные фонды денежного рынка — BUIDL и MONY — на Ethereum. Крупнейшие DeFi-протоколы, включая Aave, Maker/Sky, Maple и Uniswap, преимущественно находятся на Ethereum. Крупнейшие эмитенты стейблкоинов проводят расчёты на Ethereum. Согласно отчёту Token Terminal по Ethereum за Q1 2026, Ethereum держит 79 % активных DeFi-кредитов среди топ-5 цепей, 62 % стейблкоинов, 73 % токенизированных фондов и 84 % токенизированных commodities.

Приложения тоже permissionless, что ещё больше усиливает преимущество Ethereum. Permissionless-процесс листинга Uniswap, например, позволил тысячам long-tail активов найти price discovery и ликвидность, которые ни одна централизованная биржа не предоставила бы. Лендинговые рынки Aave открыты и компонуемы, что позволило возникнуть целой экосистеме специализированных vault’ов и риск-менеджеров поверх её ликвидности, значительно расширив охват Aave за пределы того, что могла бы построить сама core-команда. Закрытые системы требуют от gatekeeper’ов предугадывать все use-кейсы заранее, а открытые — нет.

Самое сильное возражение против идеи «что permissionless побеждает» — не техническое. Оно в том, что финансы — это, возможно, та сфера, где сеть, принадлежащая корпорации, является фичей, а не багом. Когда платёж не проходит или актив оказывается не там, где должен, регулятору нужен кто-то, к кому можно предъявить претензии. «Никто не отвечает» звучит меньше как достоинство и больше как проблема, когда появляются юристы. Но это возражение смешивает две вещи, которые существуют на разных слоях. Подотчётность находится на уровне приложений, а не на уровне расчётов. Например, стандарты токенов вроде ERC-3643 встраивают KYC, проверку личности и юрисдикционные ограничения на переводы прямо в смарт-контракт токена, так что эмитент может whitelist’ить кошельки, ограничивать переводы и замораживать или возвращать активы. С приватностью то же самое: zero-knowledge криптография позволяет институции сохранять детали транзакций конфиденциальными, при этом проводя расчёты на публичной цепи. На консорциумной цепи данные видите только вы и ваши ближайшие конкуренты.

В ранние дни Интернет считали слишком небезопасным для настоящей коммерции. Потом HTTPS сделал открытый веб достаточно безопасным, чтобы на него перешла практически вся коммерция, и вопрос больше не стоял. Скептики не ошибались насчёт раннего состояния дел. Они ошибались насчёт того, сможет ли открытая сеть закрыть этот разрыв.

Банки и финтехи, которые сейчас строят собственные цепи, имели ту же идею, что AOL и Microsoft в первые дни Интернета: построить открытую вещь, но внутри своего огороженного сада, чтобы брать ренту. Но это никогда не работает, потому что стены, которые дают тебе контроль, — это те же стены, которые не пускают инновации.

Лучшая модель — Netscape. Netscape не пыталась владеть вебом; она построила браузер, который привёл мир на него. Езда на взрывном росте открытого веба на какое-то время сделала её одной из самых важных компаний эпохи. Достоверная нейтральность Ethereum почти невозможно повторить, и она уже позиционирует себя как слой расчётов для глобальных финансов. Выигрышная стратегия — строить поверх инфраструктуры без разрешений, а не конкурировать с ней.